free web hosting | website hosting | Business Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
АБА АХИМЕИР
РЕПОРТАЖ С ОТСИДКИ
ИЗВИНЕНИЕ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
  
  Эти записи были сделаны простым карандашом, писались они в 1933-1935 годах, «на скорую руку», в недрах Центральной иерусалимской тюрьмы. Часть записей пропала во время передачи их из тюрьмы на волю. Часть опубликована в газете «Гаярден». Книга эта выходит в свет благодаря друзьям, которые поддерживали их автора. И автор считает своим приятным долгом особо поблагодарить д-ра Б.Лубоцкого, который был главным из тех, кто поддерживал автора и много потрудился над рукописью.
  А теперь несколько слов о содержании. Эти записи – фотография, записанная словами. И мне хотелось бы напомнить читателю один анекдот, хотя и устаревший. Анекдот о двух евреях из одного местечка, побывавших в большом городе Одесса. Один вернулся к себе в местечко и объявил, что Одесса это город мудрецов и ученых, знатоков Талмуда, щедрой рукой дающих деньги на благотворительные цели и далеко заполночь сидящих в синагогах и домах учения. А второй вернулся и объявил, что Одесса вся сплошь состоит из публичных домов, а улицы кишмя кишат ворами, бандитами, выкрестами и развратниками. Чем же объясняется столь существенная разница во впечатлениях от Одессы двух евреев, жителей одного и того же местечка? Причина проста: каждый видел те места, которые посетил. Каждый видел то, что хотел видеть.
  В «Одессе», именующейся Центральной иерусалимской тюрьмой, не увидишь мудрецов и ученых, щедрой рукой раздающих деньги на благотворительные цели и допоздна засиживающихся в домах учения. Поэтому пусть не возмущается читатель той «натуралистической» картиной, которая возникает при чтении этого репортажа с отсидки. В последние годы ситуация в Центральной иерусалимской тюрьме изменилась, здесь появилось много от «Одессы», которую видел первый из тех двух местечковых евреев. Но мои записи относятся к более раннему этапу, когда здесь сидело не более двух-трех узников Сиона, затерянных среди нескольких сот преступников всех мастей.
  И не только узники Сиона были тогда редкостью среди обитателей Центральной иерусалимской тюрьмы: среди арестантов вообще было очень мало евреев, их можно было по пальцам пересчитать. Если эти записи хоть немного приоткроют окошко, через которое можно заглянуть в душу соседнего с нами народа и в душу наших нынешних правителей-англичан, то автор будет считать это своей большой удачей.
  
* * *
  
  Согласно сказанному в Торе, вторник – самый хороший из шести дней Творения. Согласно Талмуду: «Хорошее – это смерть» (и после этого принято считать, что иудаизм оптимистичен, «Учение жизни»…). Согласно тюремному учению мандатного правительства, те, кто приговорены к смертной казни и чей приговор утвержден, восходят на виселицу во вторник, ровно в восемь утра.
  И вот какова процедура, уготованная приговоренному к смерти. Приговор проходит три этапа. Этап первый: суд по особо тяжелым преступлениям. Там подсудимый впервые слышит, что он приговорен к повешению. Этап средний: кассационный суд. Осужденный слышит о повешении во второй раз, из уст председателя суда или из уст одного из главных судей. Этап заключительный: приговор утвержден верховным комиссаром.
  Один этап отделен от другого неделями. Кошка не торопится растерзать мышку. Все это время осужденный живет надеждой. Осужденный – оптимист. Но после заключительного этапа, после того, как верховный комиссар утвердил приговор, надежды больше нет, как нет ее у больного раком. На первом и втором этапах осужденный выслушивает приговор лично от его величества судьи, сидя на скамье подсудимых в зале суда. На этапе заключительном он остается в своей камере в зинзане (карцере), а верховный комиссар, последняя инстанция, – в своем дворце или там, где он в этот момент пребывает. Как только «бумаги» (в сущности, это одна бумага, но в данном случае принято употреблять множественное число) прибывают из канцелярии верховного комиссара в канцелярию тюрьмы, начальник тюрьмы берет их, прихватывая также свои очки, и в сопровождении офицера («инспектора»), несущего в этот день дежурство, отправляется в короткий коридор зинзаны. Надзиратель отпирает решетчатую дверь камеры осужденного, и тот выходит в коридор. Начальник тюрьмы водружает на нос очки и начинает читать по-английски, а «инспектор» переводит на арабский: «Верховный комиссар утвердил твой приговор. Ты будешь повешен во вторник (начальник тюрьмы называет точную дату, через две-три недели), ровно в восемь часов». Короче, «повестка с доставкой на дом». Начальник тюрьмы читает бумагу холодным сухим тоном, исполняя свою duty. После чего он немедля удаляется, и «инспектор» вслед за ним. Начальник тюрьмы спешит в свой кабинет, чтобы упрятать бумаги в надежный железный сейф.
  Не будем пытаться проникнуть в душу осужденного. Наше перо слишком неуклюже для этого. Теперь осужденному в точности известно, сколько времени ему еще оставаться среди живых. Он знает число дней. И что еще важнее: он знает число ночей. Последние ночи приговоренного к смертной казни… И ежели приговоренный знаком с математикой, он может подсчитать, сколько осталось часов и минут.
  Однако большинство осужденных на смерть не занимаются подобными подсчетами. Чем же они занимаются? Они заняты подготовкой к лучшему миру и прощанием с миром этим. Как же они готовятся к лучшему миру? Помногу молятся, бьют челом, плачут и читают Коран – если осужденный умеет читать, что случается нечасто. Если же он не умеет читать, то с ним поступают так, как поступали с малограмотным первосвященником в те времена, когда в Иерусалиме стоял Храм, – ему читают. Мусульманский священнослужитель наносит ему визиты, читает ему и ведет с ним беседы на религиозные темы.
  А как происходит прощание с этим миром? Осужденный помногу ест, пьет, курит. Еду и питье ему доставляют, по его заказу, из самых роскошных ресторанов. Курит он не только табак, но и гашиш. Все делается в соответствии с пожеланиями осужденного и по его заказу. И все это «за счет налогоплательщика», как у нас говорят. Только в последние дни жизни удается такому бедуину или феллаху почувствовать вкус этого мира в той мере, в какой этот вкус выражен в еде, питье и курении. Все суетные удовольствия этого мира находятся в его распоряжении в тс две-три недели, что отделяют окончательное утверждение приговора верховным комиссаром от виселицы. Все суетные удовольствия, кроме «утех спальной комнаты».
  Осужденный витает меж двумя мирами и усердно занимается подсчитыванием времени, которое осталось жить его телу. А время ползет. Ползет уверенно, неудержимо. Нет такой силы, что провозгласила бы: «Солнце в Гивоне, остановись!».
  
* * *
  
  Имею честь представить вам, читатель, тюремного парикмахера Аббаса. Это один из «героев» Хеврона, отличившихся во время погрома летом 1929 года. Один из главных убийц. Приговорен к смертной казни, помилован с заменой приговора на пожизненное заключение. Будет освобожден после того, как отсидит десять лет. Из-за того, что Аббас убивал евреев в Хевроне, «великий град» Эль-Халиль, он же Хеврон, лишился одного из лучших своих брадобреев. А арестанты получили брадобрея высшего класса.
  В послеобеденное время Аббас долго занимался бритьем Мустафы, который взойдет на виселицу завтра утром, ровно в восемь. Мустафа пребывает в совершенном спокойствии. Если не знать, что ожидает его через двадцать часов, можно подумать, что человек этот просто бреется, и все тут. Надо, однако, помнить, что приговоренные к смертной казни подобны актерам на сцене. И они актерствуют до того самого момента, когда их выводят на цену», с которой их спускают бездыханными. Приговоренные к смертной казни желают почему-то, чтобы в первые часы после их смерти махбушин (арестанты) беседовали о них громкими голосами, а надзиратели размышляли: «Да-а, это был джеда!». А джеду (героя) узнают по тому, что он умеет держать себя в руках.
  Мустафа, молодой феллах из окрестностей Хеврона, – первобытный человек. Едва ли он отдает себе отчет в преступлении, которое совершил, и в том, какое наказание ждет его в самом ближайшем будущем. Мустафа руководствуется житейской мудростью: «Пусть будущее само о себе заботится». Он весь живет настоящим. Прошлое, то есть преступление, он забыл, а будущее, то есть наказание, представляется ему весьма абстрактно. Наиболее сильное впечатление производит на него тот факт, что он, Мустафа, неожиданно стал центральной фигурой. В родной деревне в Иудейских горах, где прошла вся его жизнь, никто не обращал на него внимания. И вот после убийства все мгновенно изменилось. Повсюду Мустафа оказывается в центре событий: в булисе (полиции), в махроме (суде) и, само собой разумеется, – в сиджане (тюрьме) – Но особое уважение приобрел он в глазах окружающих после вынесения приговора. Мустафа был весьма незначительной фигурой в родной деревне, среди феллахов. А теперь он важный человек среди эфенди и хаваджей из булиса, из махкаме и из сиджана. Можно сказать, что игра стоила свеч. И настроение у Мустафы отличное. Настроение актера на сцене, играющего главную роль и успешно справляющегося со своей задачей. Мустафа со всеми вежлив, улыбка не сходит с его лица. Он опасается, как бы не увидели его хмурящимся и не заподозрили, что он озабочен своим ближайшим будущим. Мустафа и не знал бы, что готовит ему ближайшее будущее, если бы прочие арестанты не мурлыкали ему об этом.
  У арабов принято, что человек, собирающийся совершить какой-либо важный шаг в своей жизни, обязан постричься и побриться. Так поступает жених накануне свадьбы, так же поступает приговоренный к смертной казни прежде, чем отправиться на виселицу. И Аббас и бреющийся Мустафа весьма серьезны. Бритва, зажатая умелыми пальцами Аббаса, прогуливается по подбородку, шее и затылку Мустафы. Завтра утром виселичная петля накрепко стянет шею, начисто выбритую Аббасом. Присужденных к гильотине брили по распоряжению полиции. Нож гильотины выполнял свою задачу с большим успехом, если затылок был выбрит. Однако в ту минуту, когда петля обрывает жизнь осужденного, не имеет никакого значения, выбрит он или нет. Веревка справится со своей задачей наилучшим образом, даже если бритва и не трудилась над шеей осужденного. Мустафа сидит в удобной позе, и лучи послеполуденного солнца в последний раз греют его голову. Но Мустафе это безразлично.
  Аббас – первоклассный брадобрей. Просто талант, увядающий в стенах тюрьмы. В обрабатывании головы Мустафы его искусство достигло творческого апогея. Аббас работает преданно, страстно. Словно Мустафа собирается завтра идти на первую встречу со своей невестой. В отличие от большинства парикмахеров, Аббас скуп на слова. Тем более что его клиент собирается завтра утром сочетаться законным браком со смертью.
  
  
* * *
  
  Утром я видел Абу-Джильду, знаменитого разбойника с гор, что окружают Шхем. Он был уже одет в обычную арестантскую одежду и стоял среди рядовых арестантов. Ты начинаешь декламировать, насколько то позволяет память, стихотворение Бодлера «Альбатрос». Эта птица преодолевает тысячемильные пространства над океаном. Но вот матросам удалось изловить альбатроса, и он брошен на палубу. Как жалко он выглядит, пытаясь шагать! Крылья, рассекавшие голубизну небес, с трудом помогают ему сохранять равновесие.
  
  
* * *
  
  В тюрьме ты волен сколько душе угодно сквернословить, используя весь известный тебе лексикон русских или арабских ругательств. Здесь нечего опасаться, что окажешься в женском обществе. Это, между прочим, отдельная тема: любое настоящее ругательство так или иначе связано с противоположным полом.
  
  
* * *
  
  В чем разница между Яффской камерой предварительного заключения и Центральной иерусалимской тюрьмой? В чем вообще состоит разница между камерой предварительного заключения и тюрьмой? Разница такая же, как между постоялым двором и жилым домом. Есть еще одно различие, которое известно только тем, кто побывал в обоих узилищах: в Яфо – вши, а в Иерусалиме – клопы.
  Вошь – животное «бедуинское», кочевое. Клоп же – существо, любящее покой и постоянство. Если вы не будете чистить и выбивать свой матрас, в нем заведутся клопы. В России во время гражданской войны поездка в железнодорожном вагоне была сопряжена с опасностью заразиться сыпным тифом, потому что вши являются переносчиками этой страшной болезни. Временная обитель, именуемая Яффской камерой предварительного заключения, кишит вшами. Постоянный же приют, именуемый Центральной иерусалимской тюрьмой, изобилует клопами. Вошь прилепляется к человеческому телу. Тело человека – ее дом и источник пропитания. И этим от нее резко отличен клоп. Свое пропитание он добывает на теле человека, но не живет на нем. Россия с непостоянством и неустойчивостью ее жизненного уклада – классическая страна вшей. Страны же Ближнего Востока с их жарой и грязью – излюбленное место обитания клопов. Русская вошь, даже та, что проживает в застенках ЧК, весьма малоупитанна. Совершенно иначе выглядит вошь у нас, на Востоке. Они отличаются друг от друга, как отличается арабская корова от породистой дамасской или голландской. Тело упитано и лоснится, словно медное блюдо на солнце, а на спине – черное пятно. Достаточно бросить беглый взгляд на вошь, чтобы определить, каков ее рацион…
  Клопы в иерусалимской тюрьме проводят ночь в одной кровати с арестантом. А ранним утром, как только арестант покидает кровать, покидают ее и клопы. Арестант отправляется на работу, а клопы – на отдых. Клопы работают в основном по ночам. Днем они спят. Утром ты видишь побеленную стену, похожую на заснеженное поле в стране, где ты родился, и по этой белой стене там и сям движутся красные точки. Утренний маршрут постоянен: снизу вверх. Клопы покидают кровать и спешат к местам отдыха, туда, где смыкаются стена и потолок. Это восхождение к высотам стены – весьма опасное для клопов мероприятие. Краснота их тел, особенно яркая после целой ночи, посвященной высасыванию арестантской крови, делает их весьма заметными на белоснежном поле стены. Вот тут-то арестанты и устраивают на них облаву. Отдавая себе отчет в том, что им грозит, клопы спешат завершить восхождение как можно быстрее. Спешат и арестанты, ведь каждую минуту может зазвенеть звонок – призыв к выходу на работу.
  Для проведения облав на клопов в тюрьме изобрели приспособление, подобного которому, наверное, нет и «на воле». К длинному шесту привязан маленький примус, извергающий длинный рычащий язычок пламени. С помощью этого аппарата можно свалить даже тех клопов-счастливчиков, которые почти уже добрались до вожделенного убежища. При виде каждого изжаренного клопа, обрушившегося на кровать, камеру охватывает бурная радость. Арестанты любят охоту на клопов. Орудовать зажженным примусом удостаиваются лишь те, кому благоволит начальник тюрьмы. Охота на клопов происходит не во имя уничтожения клопов, но во имя самой охоты. Охота не как средство, но как цель. Наряду с прочими развлечениями ее цель – убить время.
  
* * *
  
  Надо решительно расстаться с мыслью о том, что в тюрьме возможна вольготная лучезарная жизнь. Г.Шофман со свойственной ему лаконичностью замечает, что с помощью книг, вышедших в издательстве «Штыбель», можно провести в тюрьме долгие годы. Г.Шофман недолго сидел в тюрьме. Иначе он бы знал, что не написана еще такая книга, чтение которой позволит заключенному забыть, что он лишен свободы.
  
* * *
  
  Д-р Цви-Элиягу Коген, мой адвокат и близкий друг, сказал как-то: «Мак-Суини, борец за свободу Ирландии и мэр Корка, держал в британской тюрьме голодную забастовку семьдесят два дня и умер от голода. Все это время рядом с ним находилась его жена. Спустя три месяца после его смерти она вышла замуж за другого».
  
* * *
  
  Старик Вайнбсрг пьет а глезл чая. Голова слегка склонена. Стакан полностью скрыт в ладони. Руке становится горячо, а остывание чая приостанавливается. Бородавка на кончике носа наливается каким-то внутренним светом. А, может, это только кажется, что бородавке доставляет удовольствие питие чая. Старик отхлебывает чаю и ставит стакан. Спустя пару минут берет его снова, снова отхлебывает и возвращает на место. Если бы не опасность, что чай окончательно остынет, старик пил бы его час, а то и два. Почему бы и нет? В тюрьме даже у стариков есть время.
  
* * *
  
  Отправляясь на виселицу, Мустафа расцеловался с приставленными к нему надзирателями, поцеловал руку мудиру (начальнику тюрьмы) мистеру Стиллу. Спустя минуту эта рука, только что поцелованная, потянула за рычаг, под ногами Мустафы раскрылся пол, и он повис в воздухе. Феллах с Иудейских гор, разумеется, не читал Достоевского и даже имени его не слыхал. Он понятия не имел, что есть в мире книги, кроме Корана. А вы говорите: «русская душа»… Может, вы еще скажете, что в хевронском феллахе Мустафе обнаружена душа русского человека?..
  
* * *
  
  Каждый раз, когда нас выводят на хакуру (прогулку), мы жалуемся: незаконно урезают наше время. Время, которое арестант проводит в туалете, считается частью и без того непродолжительной прогулки, когда можно наполнить легкие чистым воздухом и увидеть солнце. Хорошо, если желудок работает исправно, и тебе не нужно подолгу задерживаться в туалете. И горе тому, кто страдает от запоров. Вместо того, чтобы дышать свежим воздухом и прогуливаться под открытым небом, он вынужден вдыхать иные ароматы.
  
* * *
  
  Вы, живущие на воле и неспособные оценить, что такое воля, ощущали ли вы потребность взглянуть на звезды? Просто взглянуть на ночное небо? Вы вольны делать это, когда вам заблагорассудится, а потому и не ощущаете такой необходимости. Здесь же, в тюрьме, есть люди, которые не видели звезд на протяжении многих лет. Но и среди них большинство не ощущает в этом никакой потребности.
  
* * *
  
  Один арестант определил, что такое время, следующим образом: «Время – это осел». Как осел движется не торопясь, так и время в стенах тюрьмы не торопится. Для меня же время не осел, для меня оно – черепаха.
  
* * *
  
  Одинокий человек меланхоличен. Оказавшись в одиночестве, вне окружения домашних и близких друзей, человек обязательно впадает в меланхолию. Человек не может быть радостным в одиночестве или среди чужих.
  
* * *
  
  Арабы-арестанты стесняются один другого, если они не одеты. Я обратил на это внимание в душевой. Очевидно, обнаженное мужское тело возбуждает в них половой инстинкт не меньше, чем обнаженное женское тело в нас. Многие арабы могут мочиться, только если их никто не видит. Иначе у них ничего не получается. Они не в состоянии мочиться, если знают, что кто-то смотрит на них или даже прислушивается к шуму их струйки. Подобной же чувствительностью отличаются и многие арабы «на воле». Но здесь, в тюрьме, из-за вечной жажды нормальной половой жизни эта ненормальная чувствительность развивается у них сверх всякой меры. Араб-арестант не будет перед сном мочиться, пока прочие обитатели камеры не заснут. Он будет ждать хоть полночи, чтобы убедиться, что его сокамерники спят.
  Араб «панэротичен». Не только женщина, любое живое существо возбуждает в нем половой инстинкт: мужчина, ребенок, животное. Мужчина возбуждает араба не меньше, чем женщина. А еще больше – юноша. Не оставляют его равнодушным и домашние животные. Малолетних правонарушителей, ожидающих приговора, или тех, кого не успели еще перевести в тюрьму для несовершеннолетних преступников, не держат в одной камере с обычными арестантами. Их отправляют либо в мусташфу (лазарет), либо в камеру химайя (привилегированных иностранцев).
  А теперь несколько слов о сексуальных проблемах за пределами тюрьмы, о сексуальных проблемах в системах, которым недостаточно тюрем и поэтому они создали концлагеря, где содержат огромные массы людей. Чем отличается большевизм от национал-социализма? Подходом к сексу. И отличие это подобно отличию «эмансипации» от гомосексуализма, то есть половой распущенности от казармы. В первом случае женщина желает уподобиться мужчине, а во втором – мужчина желает уподобиться женщине.
  
* * *
  
  Веселье – явление общественное. Не может быть веселья вне общества. Невозможно радоваться в одиночестве, в изоляции.
  
* * *
  
  Сумерки. Арестанты возвращаются в свои камеры. Ими овладевает ощущение, что еще один день «сгорел». В сумерках тоскливое чувство гнетет любого, а тем более обитателя тюрьмы. Из камер доносится пение, со временем становящееся все более громким, – если дежурный надзиратель не слишком педантично относится к своим обязанностям.
  Толстуха – жена мусада (заместителя начальника тюрьмы), который живет в бараке за тюрьмой, нарядилась в белый халат и раскачивается на качелях. Чтобы толкнуть качели, ей надо в воздухе выпрямить ноги и развести их. Мусада нет дома. Уже около месяца он находится в Англии, отдыхая там от своих тюремных трудов, а заодно и от семейства. Арестанты глядят сквозь тесно зарешеченные окна своих камер, глаза у них едва не вылезают из орбит. Она знает об этом и раздвигает ноги еще шире. Но больше всего возбуждает арестантов ее белое одеяние. А качели взлетают все выше…
  
* * *
  
  *
  Надзиратель-араб изучает иврит, спуская при этом семь потов. Арестант-еврей спрашивает его:
  – Зачем тебе иврит? Выучи английский и получишь надбавку – полтора палестинских фунта в месяц. Надзиратель отвечает:
  – Меня не интересуют английские деньги. Меня интересуют еврейские девушки.
  
* * *
  
  Нашу тюрьму посетил сам мистер Спайсер, начальник палестинской полиции, и лично сообщил Абу-Джильде и Армиту, что верховный комиссар утвердил их приговоры. Это означает, что теперь известны точная дата и час, когда их повесят. А поскольку обоих поведут на виселицу в тот же день и в том же месте, то одного повесят в восемь утра, а другого – через час. Обычно осужденному его последний приговор объявляет начальник тюрьмы, и на этом дело заканчивается. Но ради такого головореза как Абу-Джильда потрудился прибыть сам начальник всей полиции, собственной персоной.
  Это вторая встреча мистера Спайсера, главного полицейского, с Абу-Джильдой, главным разбойником. Первый раз они встретились два месяца назад в Шхеме. Как только Абу-Джильду арестовали, мистер Спайсер приехал в Шхем и протянул Абу-Джильде сигару. Встреча двух полководцев: после того, как потерпевший поражение попадает в плен, победитель приглашает его на обед. Жест Спайсера – типично британский жест.
  На этот раз Спайсер навестил Абу-Джильду утром. Во время полуденной прогулки я заметил в одном из окон зинзаны – где сидят приговоренные к смерти или наказанные за какие-нибудь особые провинности, совершенные уже в самой тюрьме, – широкую спину и еще более широкую задницу «инспектора» Реувена Хазана. Он уселся на подоконник лицом к камерам зинзаны и спиной ко двору. Я сообразил, что кто-то наносит визит Абу-Джильде, а «инспектор» обеспечивает безопасность. Рядовому надзирателю не доверяют, тем более если этот рядовой надзиратель – араб, который может поддаться чарам Абу-Джильды.
  Позднее я узнал, что в ответ на просьбу Абу-Джильды начальник тюрьмы дал разрешение на визит к нему Ахмада Джабара, одного из убийц, отличившихся во время погрома в Цфате летом 1929 года. Задача Джабара – скрасить последние дни Абу-Джильды рассказами о днях былых. Ахмад Джабар не меньший убийца, чем Абу-Джильда, но ему повезло. Абу-Джильда убивал всех, кто попадался ему под руку, то есть прежде всего арабов. Абу-Джильда убивал с целью грабежа, и не его вина, что население Шхемского округа состоит из арабов. Он убивал также полицейских, которые пытались помешать ему в его ремесле. И именно из-за этого его и собираются повесить.
  Джабару же фортуна улыбнулась. Он «всего-навсего» убивал евреев. И не с целью грабежа, но по политическим соображениям. И потому был сначала приговорен к смертной казни, затем после обжалования его приговор был заменен на пожизненное заключение, а в скором времени он будет помилован, как и все остальные убийцы евреев, отличившиеся в 1929 году. Пока же Ахмад Джабар не просто рядовой арестант, но весьма почтенный человек и в собственных глазах, и в глазах прочих арестантов, и в глазах начальника тюрьмы.
  
* * *
  
  Во время утренней прогулки донеслось пение Абу-Джильды из его камеры в зинзане. Песня арабского разбойника. Точно так же, как есть тип любовных песен, есть и цикл разбойничьих песен. Величие оперы «Кармен» – в сочетании любви с разбоем. Популярнейшие песни в России – разбойничьи. Кто не пел «Стеньку Разина»? Предавшись пению, Абу-Джильда забыл, что находится в плену и что жить ему осталось считанные дни. Песня его – это песня бандита, в разгар хамсина сидящего, скрестив по-турецки ноги, на краю скалы и разглядывающего пустыню. На серой скале виднеется черное пятно: тень хищной птицы, парящей в раскаленном воздухе. И ты чувствуешь себя ребенком, стоящим перед клеткой со львом. Чувство это немедленно стало бы иным, встреть ты льва не в зверинце, а в пустыне.
  
* * *
  
  В холь-гамоэд праздника Песах, в 1932 году, я возвращался из Иерусалима в Тель-Авив. Поезд был переполнен. Песах, и да не будут упомянуты рядом, Пасха и Неби-Муса пришлись на одно время. За несколько минут до того, как поезд покинул иерусалимский вокзал, в вагон вошел полицейский капрал, ведя за собой дюжину парней и девушек, скованных одной цепью. Одеты они были в изрядно измятые праздничные одежды. Этого капрала я знал еще со своих предыдущих отсидок.
  – Что случилось? – спросил я его, указывая на цепочку арестантов.
  – «Нелегальные». В Хайфу. На корабль. Ялла!
  Я покачал головой:
  – И ради этого ты служил в Галлиполи, воевал, был ранен… Все это ради того, чтобы во время Песаха конвоировать евреев, которых изгоняют из страны?..
  Капрал ничего не ответил. Но разрешил мне поговорить с «нелегальными» репатриантами. Почти все они были из окраинных областей Польши. Глубокие провинциалы. В записную книжку одной из девушек, жительницы Гродно, я вписал несколько слов – привет тамошнему ветерану-ревизионисту г-ну Яффе, брату Лейба Яффе. В Лоде мы расстались. Капрал пересел со своими арестантами в поезд, идущий в Хайфу.
  Прошло года два-три, и я снова в тюрьме. И снова встречаю этого капрала. Я держусь от него в стороне. Но он подошел ко мне и спрашивает:
  – Ты помнишь нашу встречу в поезде? Я же забыл обо всей этой истории:
  – Какую встречу? Когда?
  – Ну, тогда, в Песах. Я вез «халуцев» в Хайфу, на корабль, их должны были изгнать из страны…
  – А, да-да, – вспомнил я. – Так ты тот самый негодяй?
  – Ты знаешь, почти никто из них не доехал до Хайфы. Сбежали.
  – Стало быть, недаром ты был в Галлиполи?
  – Слушай до конца. Полиция оштрафовала меня, и зарплату мне снизили на тридцать палестинских фунтов. Теперь моя зарплата – десять фунтов. Я пошел к Бен-Цви, в «Ваад Леуми». Надеялся, что они мне помогут со штрафом. В конце концов я же это сделал не из-за каких-то там своих личных интересов. Бен-Цви меня выслушал, а когда я закончил свой рассказ, сказал всего одно слово…
  – Какое же?
  – «Дурак». Я хотел схватить стол и трахнуть его этим столом по голове. Ладно, пусть у них нет денег, но хотя бы доброе слово сказал, поддержал бы меня… Ведь не для себя же я это сделал…
  
* * *
  
  Обычная почта занята доставкой писем и посылок, которые люди посылают друг другу, в различные учреждения и т. п. Тюремная «почта» не занимается письмами и бандеролями, она занимается живыми людьми. Предметом доставки служат арестанты и подследственные, которых перевозят из одной тюрьмы в другую, из тюрьмы в рабочий лагерь и т. п. Все зависит от потребностей. Арестантов, которым вынесен приговор, не держат в камерах предварительного заключения, их переводят в одну из двух палестинских тюрем: в Центральную иерусалимскую тюрьму или в Аккскую крепость. Бывает и так, что в иерусалимской тюрьме накапливается значительное число подследственных, которых отвозят из Иерусалима на суд в один из окружных центров.
  Если «почта» большая, она, как правило, прибывает вечером. Причин тому две. Поезд приходит в Иерусалим к вечеру. Вечером легче запускать в тюрьму новых арестантов. Старожилы уже заперты в своих камерах. В мактабе (канцелярии) и мардабане (коридоре) не толкутся арестанты, здесь находятся только надзиратели. Без всякой опаски можно снять с новоприбывших наручники и кандалы, оформить канцелярские записи, измерить рост новоприбывших и взвесить их, отметить каждого из них особым знаком в тюремной книге записей.
  Для надзирателей и их помощников из числа арестантов принятие «почты» – занятие хлопотное и ответственное. Для прочих же обитателей тюрьмы «почта» – это немаловажное развлечение. Она вносит разнообразие в их серую жизнь. С прибытием «почты» тюрьма превращается в ярмарку. Старожилы ищут среди новоприбывших друзей и знакомых. Большая «почта» приходит каждую неделю, но несмотря на это, каждая «почта» вызывает громадный интерес. Хорошо осведомленные арестанты узнают об очередной «почте» за день-два до ее прибытия и сообщают рядовым арестантам:
  – Сегодня вечером будет «почта»!
  Вечер. Свет в камерах уже погашен. Но арестанты не спят. Самые прыткие успели захватить места около двери. Если дежурный надзиратель хитер, он делает вид, что ничего не замечает. Если же он глуп или зловреден, то старается отогнать арестантов подальше от двери. Но вот чуткое ухо кого-нибудь из обитателей узилища различает глухой скрежет ворот и звук тяжелой поступи многочисленных ног по утрамбованному тюремному двору. Так ходят люди, которым незачем спешить.
  – «Почту» привезли!
  Давка у дверей камер возрастает. Похоже на толпу пассажиров, осаждающих двери железнодорожного вагона. С этой «почтой» прибыло несколько десятков арестантов. А в распоряжении тюрьмы всего-навсего одна автомашина, представляющая собой своего рода маленькую тюрьму на колесах. Под покровом темноты машина эта делает две-три ездки к вокзалу и обратно, пока не привозит всех вновь поступивших арестантов в предназначенное для них место обитания.
  Но вот «почта» уже в тюремной канцелярии. Быстро производятся необходимые бумажные процедуры. Перед арестантами широко распахиваются двери мардабана, и вот они уже попарно шагают по длинному коридору. С обеих сторон шеренги идут шавиши («сержанты») – привилегированные арестанты, служащие своим хозяевам-надзирателям с собачьей преданностью. И хотя привезенные с «почтой» новички шагают парами, шавиши кричат без передыху:
  – Танин-танин! (По двое!)
  Просто у этих домашних псов нет иного способа продемонстрировать свою преданность. Человек может демонстрировать свою преданность каким-либо действием, от которого ему будет польза, но еще более – бесполезным выпендриванием.
  Из канцелярии «почту» отправляют на вещевой склад. Там заменяют цивильную одежду новоселов на тюремное обмундирование. Эта замена служит внешним признаком отличия человека арестованного, но еще не осужденного, от заключенного. Ведь с формальной точки зрения подследственный считается «свободным».
  Перед новоприбывшими распахивается дверь громадной «перевалочной» камеры, в которой арестанту впервые дают почувствовать вкус тюрьмы. По камерам их разведут лишь на следующее утро, при свете дня. Размещение по камерам совершается в индивидуальном порядке. Есть камеры для арестантов-акул, которым сидеть долгие годы, и есть камеры для мелких рыбешек. Разные виды арестантов нуждаются в разных видах охраны. Кроме того, выделяя новоприбывшему место, где ему предстоит отдыхать долгие годы, принимают во внимание, кто будет соседствовать с ним в камере. Стараются, чтобы у новичка не оказалось среди сокамерников какого-нибудь закадычного друга. Начальство тюрьмы обеспокоено не столько тем, чтобы среди арестантов не сложился тот тип отношений, который привел к убийству Каином Авеля, сколько тем, чтобы между ними не разгоралась излишне пылкая любовь. Такая любовь в условиях сексуального голода может привести к мужеложеству. Да и тип отношений, царивших между Каином и Авелем, нежелателен в одной камере. Были уже случаи, когда посреди ночи один арестант начинал полосовать другого бритвой. Как попадает бритва в руки к арестантам? Ведь, казалось бы, бритва в тюрьме должна быть столь же немыслимым явлением, как свинина на еврейском столе!… Ответа нет. Начальнику тюрьмы абсолютно безразлично, что один из обитателей его владений изрежет физиономию другому. Беда в том, что слух об этом событии может дойти до Министерства полиции.
  «Почту» уже запустили в «перевалочную» камеру – словно стадо овец, которое загоняют в кошару после того, как оно провело день под серыми небесами на выжженном солнцем пастбище. Из «перевалочной» камеры доносится мычание, утробные вздохи, фырканье, словно из овечьего загона. Но постепенно тюрьма приобретает обычный свой ночной облик. Мардабан освещен тусклым светом, который отражается от истертых камней пола. Постепенно затихают голоса, обсуждающие состав и достоинства последней «почты». Надзиратель, стоящий на вахте в мардабане, кричит время от времени:
  – Ускут! (Тихо!)
  Кричит он не потому, что ему мешают голоса арестантов. Он хочет избавиться от пут одиночества. И в ответ на каждый ускут! надзирателя, раздающийся в освещенном коридоре, доносится ржание из одной из темных камер. Такова уж природа арестанта. Но вот голоса замолкают, и в ночной тишине слышно лишь, как вышагивает надзиратель по каменному полу, стуча тяжелыми, подбитыми железом ботинками. И словно эхо этих шагов – чьи-то тяжелые всхлипы. Кто-то храпит. Иногда какой-нибудь арестант кричит во сне. (А надо сказать, что арестанты кричат во сне не чаще, чем прочие люди.) Ночные крики тюремных «джунглей» никого не удивляют. Дело это естественное и само собой разумеющееся.
  
* * *
  
  Курение занимает почетное место в тюремной жизни. Если бы после открытия Америки люди не взяли себе в привычку курить, курение следовало бы изобрести ради нужд арестантов. Человек, привыкший «на воле» курить, не прекращает этого занятия и в тюрьме. И если у него не окажется табака, он будет страдать от этого больше, нежели от отсутствия свободы или нормальной (имеется ли в природе такая штука?) половой жизни. Тоска по табаку заглушит тоску по свободе и противоположному полу. Курильщик может воздержаться от половой жизни, но не от курения. И тюрьма тому не помеха. Тот, кто хочет курить, – курит. Курильщик готов отказаться от чего угодно, но не от курения.
  По неизвестной причине курить в тюрьме категорически запрещено, но тем не менее все курят. Те, конечно, кто того желает. Это напоминает Россию времен «военного коммунизма». Любая купля-продажа была под запретом, а Россия за всю свою историю не была охвачена такой горячкой купли-продажи, не была так переполнена базарными спекулянтами, как в те годы. Тюремное начальство знает, что все курят, но смотрит на это сквозь пальцы. Встречаются среди обитателей тюрьмы и такие, что не курили до ареста, но в тюрьме превратились в заядлых курильщиков.
  Курение, однако, касается не одних лишь курильщиков. Некурящие тоже втянуты в табачные дела. Контрабанда табака в тюрьму удовлетворяет не только запросы арестантов-курильщиков, но и потребности поставщиков табака во главе с надзирателями. Восток прогрессирует. Араб-надзиратель не удовлетворяется своей зарплатой. Он ищет «левых» заработков. Контрабанда табака в тюрьму это не только спорт, с этого можно и заработать.
  Курение и связанные с ним занятия изрядно скрашивают рутину тюремного быта. Поэтому начальство и не отменяет запрет на курение. Отмени оно этот запрет, пропадет смысл увлекательного занятия, которое отнимает у арестантов массу времени и отвлекает их от разнообразных преступных мыслей. Курение отвлекает их от размышлений о побеге, о мести, не дает впасть в депрессию. Все это ветер уносит вместе с табачным дымом.
  Но случается, что вдруг, ни с того ни с сего начальство охватывает горячка «искоренения курения в стенах тюрьмы». На первый взгляд, тюремные чиновники – реально мыслящие люди. Поэтому невозможно понять, чего вдруг они превращаются в донкихотов. Ведь война с курением в тюрьме – то же самое, что война с ветряными мельницами. Устраиваются повальные обыски в камерах, в мастерских… И где только не находят табак! Везде, включая арестантские задние проходы. А результаты? Цена сигарет на тюремной бирже резко подскакивает. Возрастают доходы контрабандистов. Тех же результатов добилась ЧК на русских рынках, проводя облавы на спекулянтов. Доходы контрабандистов растут как грибы после дождя, и курение продолжается. Есть еще результат борьбы с табаком: нескольких арестантов переводят из их камер в зинзану. Это жертвы противоестественного режима. Их наказывают, и вся тюрьма считает их без вины виноватыми.
  Но вот обыски прекращаются. Сигаретный рынок возвращается в обычное русло. На бирже ощущается падение цен. Спекулянты терпят колоссальные убытки. (Все, разумеется, согласно тюремным критериям.)
  Тюрьма подобна социалистическому тоталитарному обществу. Такого рода общество делится на два класса: класс бюрократов и класс подданных, господ и рабов. Правящее меньшинство и управляемое большинство. А любое тоталитарное общество стоит на спекуляции. Спекуляция – враг тоталитарного общества. Но она же и жизненный эликсир для человека, которого жестокая судьба вынудила жить в тоталитарном обществе. Без спекуляции люди пожрали бы друг друга живьем. Там, где правит спекуляция, не имеет никакого значения качество товаров – значение имеет лишь количество. Этот закон верен и в отношении сигарет, которые проносят в тюрьму. Неважно, какого они качества. Важно их количество.
  Как мы уже говорили, курение наполняет жизнь арестанта смыслом. Человек не может жить на всем готовом. Он обязан бороться, добиваться, пребывать в движении. Курение дает арестантам возможность рисковать, вносит в их жизнь азартный дух приключений. У многолетних арестантов курение не дает ослабнуть инстинкту борьбы за существование. Можно сравнить тюремное курение с видом на жительство за пределами «черты оседлости» для русских евреев. Евреи жили и за пределами «черты». Была масса способов обойти запрет властей… И вместе с тем запрет порождает взяточничество и коррупцию среди надзирателей.
  Мне рассказывали про одного «пятнадцатилетного» арестанта (имеется в виду его срок, не возраст), который сидел за убийство. Он утверждал, что убил, будучи пьян – обычная отговорка арабов, сидящих за дела, которыми они не гордятся. Этот арестант был славен тем, что считался одним из главных контрабандистов, проносивших в тюрьму сигареты. Мудир потребовал от него назвать надзирателя, который помогает ему в этом занятии. Арестант отказался и стоял на своем, даже когда мудир обещал дать рекомендацию о сокращении срока заключения с пятнадцати лет до десяти. (Начальник тюрьмы вправе сообщать верховному комиссару, что такой-то арестант ведет себя отлично, и это сообщение служит основанием для улучшения условий содержания в тюрьме и даже для сокращения срока заключения.) Мудир обещал также сделать его шавишем. Но арестант устоял перед соблазном и не выдал своего сообщника-надзирателя. Надо полагать, что он не только продемонстрировал свою преданность другу и сообщнику, но и произвел простой расчет: приятнее провести в тюрьме пятнадцать лет и иметь под рукой надзирателя, поставляющего сигареты, чем сидеть десять лет без сигарет.
  Этот арестант был законченным мужеложцем. Он прославился этим даже здесь, в тюрьме, где гомосексуализм считается явлением естественным, на которое никто не обращает внимания. Как-то раз его на неделю отправили в зинзану за то, что он едва не размозжил голову Мусе (Кармелевичу, поджигателю «Гамаавира», который получил за это семь лет). Муса пострадал за то, что высмеивал «жену» этого педераста. Во всем, что касается вопросов пола, а тем более если речь идет об области «мужских» взаимоотношений, арабы склонны проявлять суровость нравов. Суровость нравов, принятая «на воле», усугубляется, понятное дело, в стенах тюрьмы. В тюрьме чувство собственного достоинства развито у араба гораздо сильнее, чем «на воле».
  Часть арестантов, осужденных на большие сроки, предается забавам Онана, часть – содомскому греху. Причиной тому не только полное отсутствие представителей противоположного пола, – но и особые условия тюремной жизни: скука, теснота. Еще Достоевский сетовал, что одно из главных несчастий, которые постигают человека в тюрьме, это невозможность ни на минуту уединиться, побыть наедине с самим собой. Правда, как ни трудно постоянно находиться в окружении людей, во много раз тяжелее переносить одиночество.
  Отношение к женщине среди арестантов двойственное. С одной стороны, они испытывают страшную тягу к тому, что в тюрьме заполучить невозможно. Здесь ведь можно достать все что угодно: деньги, сигареты, арак, гашиш, оружие (кроме разве что пушек и самолетов). Одно лишь недосягаемо – женщина. А с другой стороны, только сидя в тюрьме, человек убеждается, что женщина не есть предмет первой необходимости. Можно прожить без нее долгие годы.
  По словам шейха Назара ибн Саида, жители Шхема славятся по всей стране своей страстью к мужеложеству, а в особенности – своей любовью к мальчикам. Житель Шхема имеет обыкновение обращаться к ребенку с такими речами:
  -Я уалад! (Эй, мальчик!) Почем твой «арбуз»?
  
* * *
  
  Оружие тюремного надзирателя – ключ. Арестант заперт, у него нет никаких средств ни для защиты, ни для нападения. Арестант внутри, а надзиратель снаружи. Арестант в уде (камере), надзиратель в мардабане. В сущности, оба взаперти.
  
* * *
  
  Один из моих сокамерников – шейх. Тот самый шейх Назар, о котором я упоминал выше. Далее для краткости будем называть его просто «шейхом». Он чрезвычайно горд своим высоким происхождением. Арабы-мусульмане почтительно относятся к людям благородных кровей. По всей видимости, его семейство обнищало. Он участвовал в погроме в Иерусалиме в квартале гурджей (грузинских евреев) летом 1929 года. Тогда его отпустили – «из-за отсутствия доказательств». Спустя короткое время его посадили на десять лет за убийство официанта. Он не сожалеет о том, что оказался в тюрьме. Ему предстоит отсидеть десять «английских» лет. (В тюрьме год насчитывает девять месяцев, а посему «арабский» год, в котором двенадцать месяцев, отличается от девятимесячного «английского» года). Что для него десять «английских» лет? Всего-навсего девяносто месяцев… Шейх сожалеет о другом. О том, что он сидит в тюрьме из-за какого-то самбо (негра). Он, шейх, потомок одного из самых знатных родов мусульманского мира попал в тюрьму из-за того, что убил какого-то самбо, раба! Вот вам справедливость «ваших» англичан! Он говорит, что был пьян. Вина он не пьет. Нельзя нарушать запрет, записанный в самом Коране.
  – Я пил арак. А этот суданец не хотел пускать меня в кафе. Я вынул шибрийе (нож), пырнул его разок и пошел себе. Назад я не оглядывался и знать не знаю, что с ним стало. Я пошел себе домой с легким сердцем, иду и напеваю какую-то мелодию. Я был чуть-чуть под хмельком и в прекрасном расположении духа. Полицейские шли за мной следом и арестовали меня возле дома. Нашли нож. Мой нож – из настоящей дамасской стали. Не впитывает кровь. Дали мне десять лет. Приговор я выслушал с удовольствием. Даже не подавал на обжалование…
  
* * *
  
  Неделя, предшествующая приведению смертного приговора в исполнение, заполнена приготовлениями. Вешают в камере №51. Если в течение двух месяцев камеру не используют по ее прямому назначению, она служит складом. Однако обычно не проходит месяца, чтобы кого-нибудь не повесили. За несколько дней до исполнения приговора из камеры №51 убирают случайно оказавшиеся там вещи. Выносят все, кроме виселицы. Камеру очищают от пыли, накопившейся со времени прошлого повешения. Затем обильно смазывают рычаги виселичной машины. Взвешивают «виновника торжества», то есть осужденного на смертную казнь. Берут обшивку матраса, наполняют ее песком, вес которого равен весу «виновника торжества», и подвешивают этот мешок на крюк виселицы. После этого приводят в действие рычаги, чтобы проверить исправность машины и крепость веревки. Измеряют рост осужденного, но не от ног до макушки, а от ног до горла. Снова наполняют мешок песком так, чтобы он весил столько же, сколько «виновник торжества», а высота его была бы равна высоте осужденного – от ног до горла.
  Знатоки говорят, что никогда еще не приключалось «панчера» с виселичными машинами ни в Центральной иерусалимской тюрьме, ни в Аккской крепости. За неделю до очередного повешения заново производят все эти подготовительные операции – начиная с очистки камеры и кончая определением точного веса и размера тренировочного мешка, а главное – смазывают рычаги и винты. Что ж удивительного, что все обходится без «панчеров»? Все проверено и учтено. Все продумано заранее, отлажено и скреплено опытом.
  Можно написать научное исследование о виселичной веревке. Она сделана специально для этой цели. У английского народа, властителя морей, весьма развито веревочное ремесло. Прежде ведь все корабли были парусными, и потребность в веревках и канатах была велика. Особая отрасль – производство веревок для виселиц. Не знаю, какова длина этой веревки. Мне неизвестно также, какова ее толщина. Но я знаю, что веревка эта хранится в своего рода футляре из тонкой кожи. Зачем это делается, мне неизвестно. К одному концу веревки прикреплено металлическое кольцо. Единожды использованная, веревка больше не употребляется. К ней привязывают бирку, на которой начертано имя повешенного и дата повешения, и укладывают в ящик, в котором хранятся все использованные виселичные веревки. Ящик этот находится на хранении в Главном полицейском управлении, располагающемся на Русском подворье в Иерусалиме.
  Смерть от повешения – легкая, если можно так сказать, смерть. Человек умирает не от удушья, а оттого, что у него ломаются шейные позвонки. Смерть наступает мгновенно, и знающие люди говорят, что канун повешения тяжелее для осужденного, чем сама смерть. Хотя смерть и наступает мгновенно, но согласно regulation, казненный должен провисеть еще целый час. И лишь тогда составляются два рапорта: один рапорт пишет хаким (врач), другой – мудир (начальник тюрьмы).
  Но вернемся к виселице. В царской России виселицы были не стационарные, а одноразового пользования. Каждый раз сооружали новую виселицу. В Англии действуют стационарные виселичные машины. В любой европейской стране функцию вешателя исполняет государственный чиновник (или несколько чиновников), и личность его окутана тайной. Кроме считанных единиц в полицейском управлении, никто даже имени его не знает. Не знаю, как обстоит с этим дело в Англии. Здесь, в Эрец-Исраэль, нет вешателя. Вернее, его функции исполняет начальник тюрьмы. И, следовательно, имя исполнителя приговора не является секретом. Всем известно, что вдобавок к прочим своим обязанностям начальник тюрьмы выступает также в роли вешателя,
  В Святой стране повешение – дело совершенно будничное. Все происходит без нервов, без истерики, без патетических речей, «без кино», как выразился один из обитателей этой тюрьмы. Говорят, что в производстве одной булавки участвует дюжина рабочих, и поэтому невозможно указать на какого-то одного конкретного человека и сказать, что именно он сделал эту булавку. Точно так же обстоит дело и с повешением, с отправкой человека из нашего материального мира в мир лучший, мир абстракции. Этапы этой операции разделены между многими исполнителями, каждый из которых четко знает свои функции.
  Своя роль отведена и тому, кому предстоит быть повешенным. От него тоже требуется четкое исполнение своих функций. Он должен идти навстречу смерти как герой, джеда, без слез и страха. Ему рекомендуется «попрощаться» с прочими арестантами, то есть бросить пару слов в пустое пространство длинного узкого мардабана, когда он совершает свой последний путь по этой бренной земле – от зинзаны до «камеры исповеди», что напротив камеры №51. Из всех камер, что по правой стороне мардабана, на которой располагается камера №51, вывели их обитателей. Их заранее переводят в камеры, что по левой стороне мардабана.
  Мистер Стилл наверняка придерживается того мнения, что Мустафа, который схватил его руки и облобызал их, те самые руки, что через несколько минут приведут в действие рычаг, разверзающий пол под ногами осужденного, поступил бестактно, невоспитанно, shocking. История, мораль, «кино» – все эти штуки хороши для писателей типа Виктора Гюго, Достоевского, Толстого, Андреева, о чьем существовании мистер Стилл не подозревает и чьих книг, разумеется, не читал. Он, мистер Стилл, человек практичный, он «нужный человек на нужном месте», преданно исполняющий свою duty. А что может быть важнее для британских колониальных чиновников, чем duty и regulation? На алтарь duty и regulation они готовы принести все. А если прибегнуть к стилю велеречивых писателей, можно сказать, что во имя duty и regulation они готовы продать свои души дьяволу.
  Обряд повешения совершается следующим образом. Во вторник, ровно в восемь утра, в зинзану входят англичане-полицейские, молчаливые господа, которые слова лишнего не обронят. Осужденный знает, что они пришли за ним и никаких «шуток» с его стороны не потерпят. Еще не было прецедента, во всяком случае за то время, что я здесь сижу, чтобы осужденный отказался идти к виселице. Да и какой у него выбор? Мы удивляемся, почему революционеры-большевики «признаются» в грехах, которых не совершали… Есть «психология», господа. А «психология» может творить чудеса. Короче, осужденный поднимается со своего места, полицейские связывают ему руки за спиной, и он начинает свой последний путь на земле. По обеим сторонам его сопровождают британские полицейские. Все происходит «в темпе»: закончить, закончить! Но важен не только темп, все должно быть произведено согласно regulation. Не будем забывать, что из-за этого повешения весь порядок утра пошел насмарку. Арестанты сидят по камерам и не работают. Тюрьма находится на осадном положении. Арестанты толпятся в камерах, что на левом берегу мардабана, камеры по правому берегу пустуют. В тюрьме царит тишина. Арестанты прильнули к дверям камер и напряженно прислушиваются к малейшему шороху. Один шепчет другому:
  – Ведут!
  И вдруг:
  – Хатиркум, я шабаб! (Прощайте, ребята!) В ответ из камер доносится гул голосов. И вот осужденного вводят в пустую камеру, что напротив камеры с виселицей. Здесь будет происходить исповедь, здесь его уже ждут все, кому положено. Первым обращается к нему мусульманский священнослужитель. Вместе они произносят краткую исповедь. Священнослужитель старается быть как можно более краток, чтобы не задерживать остальных участников действа, с нетерпением ожидающих своей очереди. Священнослужитель не хочет сердить мудира. Закончив исповедь, он тотчас же удаляется, и с «виновником торжества» начинает заниматься мусад (заместитель начальника тюрьмы) или англичанин-сержант (третье по значению лицо среди англичан в тюремной иерархической лестнице). Один из них подходит к осужденному и двумя руками натягивает ему на голову черный колпак, который закрывает добрую половину лица. Теперь осужденный ничего не видит. Его тут же подхватывают под мышки два англичанина-полицейских, которых вызвали «со стороны», они не служат в тюрьме. Эти полицейские отводят его в камеру №51. Расстояние небольшое: камеры находятся одна против другой, разделяет их узкий коридор. В эти мгновения осужденный, если он не теряет способность ясно мыслить, снова кричит:
  – Хатиркум, я шабаб!
  С левого берега коридора ему эхом отвечает хор голосов:
  – Хатрак! (Прощай!)
  Мгновение, когда осужденному напяливают на голову черный колпак, – мгновение историческое. С этой минуты он не увидит более света дня. Можно долго предаваться размышлениям об этой минуте. Но что может рассказать скотина, над которой занесен уже нож резника? От надевания колпака до приведения в действие рычага виселицы проходит не больше нескольких мгновений – они отделяют жизнь от смерти. Полицейские помогают осужденному подняться по ступенькам, ведущим к виселице. Глаза его ничего не видят, уши ничего не слышат, а ноги непослушны, словно две колоды. Сердце его наверняка бьется чаще, чем обычно. Как только осужденный взошел на «сцену» и остановился под крюком, один из полицейских нагибается и очень проворно привязывает к его ногам металлическую болванку. Второй полицейский возводит кверху руки и глаза и, морща лоб, приспосабливает петлю на шее осужденного. «Петля должна лежать точно под левым ухом осужденного». Так гласит regulation. А regulation – это квинтэссенция опыта, накопленного за столетия виселичной практики.
  Закончив свою работу, полицейские спускаются со «сцены», на которой стоит осужденный. К его ногам привязан кусок металла, который потянет его вниз, когда петля затянется вокруг шеи. Полицейские еще не успели спуститься, а начальник тюрьмы уже приводит в действие рычаг. Пол «сцены» распахивается, раздается глухой шум падения. Осужденный висит. Шум падения произвела болванка, ударившаяся о пол, что под «сценой».
  После этого подробного описания действительно трудно решить, кто же здесь, в сущности, вешатель. Один лишь начальник тюрьмы, разверзающий пол виселичной машины? Но ведь в этом процессе доставки осужденного в лучший мир участвовало около десятка действующих лиц!
  Висящий остается висеть, а все остальные покидают камеру №51. Как мы уже говорили, согласно правилам, повешенный обязан провисеть в течение целого часа. Чтобы не оставалось сомнений в его смерти. Regulation это regulation, и мистер Стилл не такой человек, чтобы пренебрегать regulation. Для него это святой закон. Но, с другой стороны, даже мистеру Стиллу понятно, что повешенный испустил дух в первую же минуту и совершенно не нуждается в том, чтобы висеть еще битый час. Начальник тюрьмы не в состоянии смириться с мыслью, что вся тюрьма выбилась из своего обычного режима только из-за того, что надо было вздернуть какого-то вшивого native! Трудно смириться с regulation, из-за которого простаивают сотни рабов, пусть даже простой этот длится всего четверть часа. А посему закон о том, что висельник должен висеть ровно час, остается законом, но… его обходят. Спустя примерно полчаса в камеру №51 возвращается коллектив вешателей: начальник тюрьмы, его заместитель, сержант. Эти трое – англичане. Далее следуют natives: врач, два-три надзирателя. Во избежание каких-либо сомнений врач проверяет наличие пульса у повешенного. Что здесь долго говорить? Машина работает исправно. Висельник мертв. На этом этапе призывают палестинских полицейских снять труп казненного. Они укладывают тело в заготовленный заранее гроб. Врач и начальник тюрьмы удаляются в канцелярию писать рапорты. Труп повешенного выносят из тюрьмы. Теперь он формально считается свободным. Какая легкая смерть! Дай Бог, чтобы «смерть, посылаемая с Небес» была так же легка, как смерть от рук человеческих.
  Несколько десятилетий назад писатели, мыслители, общественные деятели, филантропы и т. п. боролись за отмену смертных приговоров, воевали с алкоголизмом, распущенностью нравов, жестокостью по отношению к животным. Они сражались во имя пацифизма, раскрепощенного образования, вегетарианства, свободной любви. Но за годы жизни нашего поколения человечество очень состарилось.
  Выясняется, что вся эта борьба «за» и «против» оказалась напрасной. Похоже, что человечество должно совершать маленькие грехи, чтобы не совершать больших. Жизнь духа не отличается в этом плане от жизни плоти. Человеку делают противотифозную прививку, то есть прививают ему немного тифа для того, чтобы он не заболел тифом по-настоящему. Керенский, отменивший смертную казнь, несет не меньшую ответственность за кровавую свистопляску красного террора, чем Дзержинский, этот красный Невузарадан. Американский prohibition, запрет на продажу спиртных напитков, породил гангстерство.
  
* * *
  
  Вчера я столкнулся с соучастником убийства, которое совершил Мустафа. Мустафу повесили, сообщника же выручил его возраст. Ему всего семнадцать лет, и потому вместо виселицы он получил двадцать лет тюрьмы. Кому сейчас лучше – ему или Мустафе? Какой «метафизический» вопрос! И все же обсудим его.
  Мустафу повесили четыре месяца назад, а его приятелю предстоит мучиться еще много лет. Он попал в тюрьму юношей, а выйдет человеком, перед которым открыты уже врата старости. К нему не относится известное высказывание д-ра Шмарьягу Левина: «Стареют из-за забот, болезней, бед… Но стареют также из-за того, что годы идут». Приятель Мустафы состарится не из-за того, что годы идут, а из-за своеобразных условий тюремной жизни. Судьи считают (и справедливо считают!), что судьба приговоренного к двадцати годам тюремного заключения лучше судьбы приговоренного к виселице. Жизнь лучше самой легкой из смертей, если не с точки зрения психологии, то уж наверняка с точки зрения физиологии. Мустафу повесили. Он не может раскаяться. Он лишен выбора точно так же, как лишен всего, что принадлежит этому миру. Но у его молодого сообщника, оставшегося в живых, есть выбор. Только в тюрьме человек учится ценить жизнь. Случаи самоубийства здесь крайне редки. Во всяком случае самоубийства совершаются в этих стенах не чаще, чем за их пределами, – несмотря на экстраординарную жизнь содержащихся здесь экстраординарных людей.
  
* * *
  
  В наше время приговоренных к смерти не подвергают пыткам. Наша эпоха смирилась со смертными приговорами, но не с пытками. И если все же пытки применяются в тюрьмах и в особенности в полиции, то делается это втихую, и тот, кого пытали, знает, что лучше ему об этом помалкивать… Есть много способов приведения смертного приговора в исполнение: повешение, расстрел, отсечение головы. Объединяет их одно: быстрый и, следовательно, легкий переход от жизни к смерти. «Переходный период» сведен до минимума. Стала ли от этого наша эпоха более гуманной? Сомневаюсь. Наша эпоха весьма жестока. В наше время проливают много крови. Но количество смертных вердиктов уравновешивают отличным качеством их исполнения. В эпоху красного террора нет времени, да и невыгодно серьезно «заниматься» каждым отдельным человеком и отправлять его на тот свет с применением эффектов «кино». Сдается мне, что в нашу эпоху массовых убийств нет места для «павильона пыток», выражаясь словами французского писателя Октава Мирабо.
  
* * *
  
  Итак, завтра состоится «свадьба» Абу-Джильды и Армита с «черной невестой» – со смертью. Один надзиратель сказал мне, что на счету у Абу-Джильды числится восемь душ. Восемь убийств. У Армита, его помощника, еще больше. Обоих приговорили к смертной казни и завтра, с Божьей помощью, повесят из-за одного убийства, в котором Армит, кстати, не участвовал. С юридической точки зрения он взойдет завтра на виселицу, будучи «невиновен». После того, как Армита повесят, кто-нибудь из его родственников сможет подать на власти в суд и даже выиграть дело. Тот же надзиратель поведал мне, почему полицейское начальство не предает гласности все преступления Абу-Джильды и Армита. Полиция не хочет превращать их в героев. В глазах любого человека, а тем более восточного, каждый убийца – герой. Попробуйте, читатель, проникнуть в глубины собственной души, и вы обнаружите там эту психологическую истину. Каждое убийство вызывает у «третьей стороны» несколько чувств, а вернее, смесь чувства отвращения с чувством восхищения. А отсюда вытекает, что эта самая «третья сторона», то бишь каждый из нас – убийца. Если не на практике, то в мыслях.
  Абу-Джильда восходит на виселицу, сохраняя полнейшее спокойствие духа. Один из тех, кто помог властям схватить Абу-Джильду, уже зарезан. У Абу-Джильды есть друзья не только в тюрьме, но и за ее стенами. Встреча двух сортов юриспруденции. Римское право, английское право, конституция Наполеона, оттоманская конституция – это «письменный закон». Но есть еще и «устный закон», основанный на понятиях о справедливости и правосудии, бытующих в деревне Тамун, что за Шхемом. Эта «конституция» не признает государственной власти. Но смертный приговор она признает.
  
* * *
  
  Зануды (или «нудники», как их у нас называют) водятся не только «на воле». Есть они и среди арестантов. «Нудники» существуют для того, чтобы играть на нервах у судей и полицейских. Большинство мелких преступников – зануды. Серьезное преступление человек совершает обычно раз в жизни. И за это преступление ему полной мерой отвешивают наказание. Он расплачивается жизнью или лишением свободы на долгие годы. Освободившись, он находит какой-нибудь тихий уголок и живет себе серой жизнью, пока не навестит его избавитель всего живущего – смерть. Иное дело мелкие преступники, большая часть которых, попросту говоря, – «нудники».
  Возьмем, для примера, Барауи. Несколько недель он проводит на свободе, затем устраивает какой-нибудь скандал в общественном месте или крадет что-либо у частного лица и в результате этих свершений возвращается на несколько месяцев в тюрьму. В такой небольшой стране, как наша, преступника – «нудника» знают все мировые судьи и, само собой разумеется, полицейские, несущие службу при судах или в тюрьме. С Барауи знакомы, разумеется, и все старые обитатели тюрьмы.
  – Барауи завтра освобождается, – проходит слух среди «граждан» тюрьмы.
  – Ничего, через неделю вернется…
  И действительно, этот пессимистический диагноз подтверждается с математической точностью. Тюрьма – постоянное место жительства Барауи. Здесь он знает все и вся, и все знают его. Когда Барауи доставляют в тюрьму, его не отводят к мудиру, как это принято в отношении новых арестантов. У начальника тюрьмы арестант – «нудник» вызывает раздражение. Вновь оказавшись в тюрьме, Барауи немедленно отправляется на ту же самую работу, от которой оторвался неделю-другую назад, временно выйдя на свободу. В тюрьме у Барауи есть несколько привилегий, которых лишен обычный арестант. Например, он вправе кричать, не получая за это никакого наказания. Иди занимайся с таким «нудником»! Составляй на него рапорт, подавай начальнику тюрьмы… Надзиратель, если он не дурак, делать этого не станет. Кто знает, в каком состоянии находятся нервы и настроение мудира: он может, чего доброго, и разораться на надзирателя, который привел к нему такого «нудника». Барауи не наказывают за его крики, но, с другой стороны, и надзирателю, который навешает ему тумаков, нечего опасаться наказания. Барауи позволяется орать. А надзирателям позволяется избивать Барауи. Все привычны к его воплям, а он привычен к побоям.
  
* * *
  
  В прошлом году в Яффскую камеру предварительного заключения доставили Абу-Даулу, который был правой рукой Абу-Джильды, предал его и по собственному желанию сдался полиции. Знающие люди говорят, что на душе у Абу-Даулы несколько убийств. Но полиция не передала в прокуратуру все его пухлое досье, лишь выдержки из него. На суде полицейский представитель исполнял роль не обвинителя, но защитника. Ибо это тоже способ напасть на след преступников. Когда этот способ применяется? Когда у полиции обе руки левые. Судьям не остается ничего иного, как удовлетвориться минимумам – Абу-Даула получил двадцать лет. Выдав Абу-Джильду, Абу. Даула спас свою жизнь. Еще и года не прошло, как его перевели сюда, а он уже входит в число «почетных граждан» тюрьмы. Он «хорошо устроен»: работает в пекарне. То есть не голодает. Абу-Даула молчалив, и это тоже один из признаков уважаемого человека. Он месил тесто и в те дни, когда его друг и наставник Абу-Джильда ждал казни.
  Арестанты относятся к Абу-Дауле по-разному. Одни считают, что он умный человек: вовремя спасся. Другие считают, что он не джеда и не заслуживает уважения. Ибо уважения заслуживает убийца, тем более убийца, которого повесили. Таков ход мысли восточного человека… А если этот ход мысли вам, читатель, не нравится, дело ваше: можете протестовать сколько вашей душе угодно…
  
* * *
  
  Накануне казни Абу-Джильда послал одному из своих друзей-арестантов пять сигарет. Каким образом умудряется приговоренный к смертной казни за день до восхождения на виселицу посылать сигареты приятелю? Не спрашивайте, в тюрьме нет ничего невозможного. Сигареты – первого сорта. Такие сигареты курят хаваджи и приговоренные к смертной казни.
  Ровно в восемь утра повели на виселицу Армита. Через час поведут Абу-Джильду. Полицейские заняты этими двумя и не обращают внимания на прочих арестантов, запертых в своих камерах. В последние минуты жизни, когда Армита, его верного соратника, уже повесили, Абу-Джильда сидит в камере и ждет своей очереди. И в эти же самые минуты его приятель наслаждается дымом сигареты, которую послал ему Абу-Джильда, тот самый Абу-Джильда, жить которому осталось не более получаса. Если бы Абу-Джильду не приговорили к смерти, наслаждался бы сейчас его приятель дымом первоклассной сигареты?
  Повешение Абу-Джильды и Армита на два часа вышибло тюремную жизнь из привычного русла. Два часа арестанты бездельничали. И именно этим озабочен мистер Стилл, начальник тюрьмы. Недовольны и арестанты: прежде всего тем, что их не выводили на утреннюю прогулку и они не смогли поэтому посетить туалет. Но в десять часов все закончено. Висельники «освобождены»: их тела уложили в деревянные гробы и переправили в покойницкую государственной больницы, которая располагается здесь же, на Русском подворье. Родственники повешенных уже ждут, когда они смогут получить тела, чтобы предать их земле в родной деревне. Раздается звонок. Надзиратели торопливо отпирают двери камер, и арестанты отправляются на места работы. Но первым делом – в туалет. На ходу они обмениваются впечатлениями от повешения.
  А тем временем разносится новая весть: вчера вечером умер от разрыва сердца майор Бланкет, начальник всех палестинских тюрем. Арестанты усматривают в этом перст Божий, месть Абу-Джильды. Но внезапная кончина Бланкета ни на йоту не нарушила исполнения regulation. Двух разбойников вздернули, каждого в назначенное ему время. Они отправились на виселицу в полном соответствии с требованиями процедуры. Ничто не было упущено. Один циник (а их предостаточно и среди сынов Израиля, и среди сынов прочих народов) шепнул мне на ухо:
  – Вот здорово! Один англичанин и два араба…
  Я его одернул:
  – Тут умирают люди. Справедливо или нет, это другой вопрос, а ты без всякой нужды примешиваешь к этому грязную политику!
  Еще вчера я сквозь зарешеченное окно видел мистера Бланкета, когда тот прогуливался с мистером Стиллом. Они были погружены в беседу о высоких материях, если судить по серьезному выражению их лиц. «Наверное, – подумал я, – два больших тюремных начальника обсуждают последние детали двух казней, которые должны состояться на следующее утро». И вот один из тех, кто готовил повешение, испустил дух раньше, чем приговоренные к смерти были казнены.
  Майор Бланкет был джентльменом. Он часто бывал нашим «гостем», по нескольку раз в неделю наведываясь в тюрьму. Он сам сидел за рулем своего автомобиля, в одном его глазу вставлен монокль, а на сидении, рядом с ним, с важным видом восседал, опираясь на задние лапы, его пес.
  Я могу, поддаваясь влиянию прочитанных книг, размышлять о кончине мистера Бланкета, произошедшей накануне повешения Абу-Джильды, с философской точки зрения. Но арестант-араб воспринимает это событие совершенно иначе. Он видит здесь нечто мистическое: Абу-Джильда отомстил этому инглизи.
  Абсолютно по-другому мыслит мистер Стилл. Его мысли весьма практичны. Утром он дирижировал повешением двух разбойников, после обеда будет вынужден отправиться на заупокойную молитву в англиканскую церковь, а завтра – участвовать в похоронах. И все это надо делать в соответствии с regulation: повешение, молитва, участие в похоронах. Но вместе с тем, появилась возможность повышения на бюрократической лестнице: кто еще достоин занять освободившееся место начальника всех палестинских тюрем, как не начальник Центральной иерусалимской тюрьмы? Если бы власти провели референдум среди арестантов, большинство проголосовало бы за «своего начальника». Мистер Стилл пользуется всеобщим уважением. Даже со стороны тех, кого он присудил к порке. Мистер Стилл умеет обращаться с арестантами. Но умеет ли он с тем же успехом обращаться с высоким начальством? Мистер Стилл – образцовый исполнитель duty. Вся Британская империя держится на мистере Стилле и ему подобных.
  Жизнь течет себе непрерывно. Один умер от разрыва сердца, другого повесили. А ты впряжен в жизнь, как слепой конь в упряжку примитивной водочерпалки, каких немало было в прежние времена на арабских полях. Но и эта мысль – древняя как мир…
  
* * *
  
  Шея – ахиллесова пята живого существа. Мозг защищен костяным шлемом черепной коробки. Сердце запрятано где-то там, за крепостной стеной из костей и мяса. В узком же пространстве шеи проходят те каналы, что связывают мозг с сердцем. И здесь, на шее, эти каналы прикрыты лишь тонкой кожей. Живое существо режут, вешают, ему отсекают голову, обращаясь именно к этой части тела. Шея – своего рода Дарданеллы человеческого организма.
  
* * *
  
  Выслан из страны и отправлен на родину, в Англию, Джеймс Уильям Мур, который получил девять, если не ошибаюсь, месяцев тюрьмы за кражи в Тель-Авиве. Этот субъект не отличается колониальной британской заносчивостью. Это простой и пошлый шейгец, что отражено и в его характере, и в его внешнем облике. Это англичанин из Англии, а не англичанин из империи. Он был солдатом в Индии, в Судане, потом в Эрец-Исраэль. Здесь он дезертировал из армии и начал активно использовать принцип «приватизации» чужого имущества, за что и был арестован. Несмотря на службу в Индии, он совершенно не заразился английской гордостью за оборону Лакхнау и, несмотря на службу в Судане, остался абсолютно равнодушен к памяти об обороне Хартума Гордоном. В Тель-Авиве он сожительствовал с еврейкой-проституткой. Газетная хроника сообщала, что она присутствовала в зале суда, когда слушалось его дело. В его обществе я провел несколько месяцев. Только благодаря тюрьме мне довелось наслаждаться обществом английского вора…
  
* * *
  
  Еще один «нелегальный репатриант»: мусульманин из Самарканда, что в Туркестане. По-арабски не понимает ни слова. Знает пару русских слов. Как его занесло из Самарканда в Иерусалим? Если вы понимаете тюркскую речь, можете у него выяснить. Конечно, если он пожелает вам об этом поведать. Может, он был солдатом в армии «басмачей», которые подняли восстание против большевистской власти, противопоставив коммунистическому интернационализму и русскому империализму панисламизм и пантюркизм? Может быть… Любые догадки относительно судьбы этого «нелегального репатрианта» из Самарканда высосаны, разумеется, из пальца.
  В Тель-Авиве он занимался тем, что точил ножи, пока его не арестовали. После окончания срока отсидки его вышлют из страны. Куда? Не исключено, что на родину, где он попадет в лапы советских властей и будет приговорен к смертной казни по обвинению в «басмачестве». Так или иначе, но сам он не задумывается о своем будущем.
  Тип лица у него монгольский. При слове «монгольский» перед нашим мысленным взором возникает некая дикая и грубая рожа. Но здесь перед нами тонкое лицо сына древней расы. В его монгольском облике нет грубости, в нем есть некая изысканность, свойственная южно-китайскому типу. Изнеженность серны. Работать он не хочет. А потому получает тумаки. Но бьют его еще и потому, что он чужеземец и не говорит по-арабски. Заступиться за него некому. Короче говоря, арестант без «связей»…
  Работать по профессии – точить ножи – он здесь не может. Ножи запрещено держать в тюрьме. Арабы почти не пользуются ножами во время еды. Хлеб они разламывают руками. Да и вообще, зачем нужны ножи и вилки, если Творец дал тебе ловкие пальцы? В глазах араба нож – это холодное оружие, и ничего более. Нам, химайя, позволяют держать ножи, при условии, что кончики их отломаны, словно носы у античных статуй.
  
* * *
  
  Ничего удивительного, что нервы у тебя не в порядке. Но в тюрьме нет выбора: ты обязан держать себя в руках. Ты находишься в ненормальных условиях и в окружении весьма низкопробной публики. Трудно, правда, решить, кто мерзее – арестанты или надзиратели. Начальник тюрьмы – Невузарадан, кровавый мясник, князь вешателей. Проходя мимо него, невольно смотришь на его руки, те самые, что приводят в действие виселичную машину.
  
* * *
  
  Арестанты в большинстве своем – одиночки, точно так же, как большая часть преступлений совершается отдельными людьми. Но есть и группы арестантов, как есть и коллективные преступления. Совершившие такое совместное преступление получают наказание. Но по разным причинам – степень участия, возраст и т. д. – соучастники одного преступления получают неодинаковые наказания. То же преступление, но разные наказания. Одного вешают, другого сажают за решетку. Один завершает свой жизненный путь в виселичном «галстуке», другой продолжает тянуть серую телегу жизни в тюрьме. Благодаря чему он спасся от петли? Благодаря возрасту? Благодаря «связям»? Арабы не говорят в таких случаях, что у человека «есть связи», они говорят, что у него «есть плечо».
  
* * *
  
  Сидит с нами группа молодых греков из Иерусалима. Между прочим, практически любой иерусалимский грек кормится так или иначе от православной церкви. Христиане, обитающие в Эрец-Исраэль, относятся к тому же типу, к какому у нас принадлежат сыны «старого ишува», и живут они в своих «Меа-Шеарим» и «Батей-Унгарин».
  Год назад группа «наших» греков насчитывала пять человек. Но один из них умер в тюремной мусташфе. Еще один отсидел свой срок и освободился. Осталось трое. Один из них – «пятнадцатилетний», то есть посадили его на пятнадцать лет. Двое других – «пятилетки». «Пятнадцатилетний», которого зовут Георгий Георгиадис, влюбился в молодую гречанку. По его словам, она согласилась выйти за него замуж. Но этому браку воспротивилась «ведьма» – ее мачеха. По ее мнению, парень «не устроен в жизни» и недостаточно знатного происхождения. И вокруг молодой любви началась свара: кто кого победит? Он или она, то есть молодой человек или мачеха его возлюбленной? Девица, из-за которой разразился конфликт, в спор не вмешивается, словно курица, из-за которой дерутся два петуха. Если невозможно идти прямым и коротким путем, приходится идти в обход. Молодой человек организует похищение, собираясь поставить противоположную сторону перед свершившимся фактом.
  Когда девица возвращалась с работы домой (она работала мелкой служащей на иерусалимской почте), он вместе со своими приятелями усадил ее в автомобиль и отвез в Бейт-Лехем. Там уже ждал поп, который обвенчал их по всем правилам греко-православной церкви. Но сразу же после свадьбы между женихом и невестой обнаружились разногласия. Он утверждает, что похищение, венчание и последовавшая непосредственно вслед за этим интимная близость – все делалось с полного согласия невесты. «Она была моей невестой, а затем женой». Обвинение же, основываясь на показаниях невесты, утверждает, что все происходило с применением насилия. Девица не кричала, когда се похищали, потому что приятели жениха направили на нее дула пистолетов. Они окружали ее, с пистолетами в руках, и в церкви. Более того, подобно воинам, описанным в Песни Песней, они стояли и вокруг «свадебного ложа». Георгиадис утверждает, что во всем виновата «ведьма». Она вызвала полицию. Спайсер, начальник всей палестинской полиции, лично давал показания на суде. Девица выступала на суде в качестве главного свидетеля обвинения. «Под влиянием ведьмы».
  – Когда она давала свидетельские показания, я смотрел ей в лицо. А она давала показания против меня. Все рассказала. И про похищение, и про насилие, и про пистолеты, и про венчание, и про «интимную близость»… Когда она давала показания, как я ее любил, эту шармуту (проститутку)!
  Жениха присудили к пятнадцати годам, как если бы он был убийцей. И действительно, как «жених», так и «невеста» подтвердили, что «пролилась кровь».
  Приятели Георгиадиса, представители «золотой молодежи» греческой общины, получили по пять лет. Поп-венчатель – полтора года. Столько же дали и церковному писарю, но он не дождался конца срока и умер в тюрьме. Поп уже отсидел свое и отпущен на волю. Арестанты смеются над Георгиадисом. Всем понятно, что пятнадцать лет получают за «серьезное дело», то есть за убийство. Но пятнадцать лет за «интимную близость» с шармутой – слишком высокая цена.
  Шейх Назар получил десять лет за убийство негра. Тоже завышенная цена. Убил бы он какого-нибудь эфенди, хаваджу или на худой конец феллаха – ладно. Но за самбо! А Георгиадис заплатил еще дороже за «пустяк».
  В кошельке Георгиадиса хранится фотография его «невесты». Время от времени он вынимает фотографию и разглядывает ее, причем глаза его застилаются в это время туманной дымкой. Он произносит одно-единственное слово: шармута!, целует фотографию и возвращает ее в кошелек.
  Тем временем до Георгиадиса доходят слухи о том, что «ведьма» выдала его «невесту» замуж за какого-то «киркояна». Так греки называют армян, по имени епископа Григора, основателя национальной армянской церкви. После всего, что приключилось с его «невестой», не нашлось ни одного грека, который пожелал бы на ней жениться. Ведь малочисленная колония иерусалимских греков знала все подробности этой истории. Ничего не оставалось, как выдать ее за неверного, за «киркояна». Вот уж действительно «ведьма» – за настоящего грека из порядочной семьи не хотела ее выдать и выдала за неверного. Таково мнение Георгиадиса. И когда он его высказывает, в нем пробуждается древняя вражда, которая царила когда-то между Византией и Арменией и корни которой уходят в религиозные разногласия. Армения была, может быть, первой страной, изменившей византийскому христианству.
  
* * *
  
  Здесь, в тюрьме, его называют Джордж Карпи. Это псевдоним. Настоящего его имени никто не знает. Этот факт мало беспокоит тюремное начальство: да, его настоящее имя неизвестно, но сам-то он в тюрьме! Парень этот – красавец. И совершенно развращенный тип. По его словам, его арестовали за то, что он «нелегальный репатриант». Даже если он и в самом деле «нелегальный репатриант», арестовали его не за это, а за излишний интерес к чужому имуществу.
  Женщины бегают за такими красавцами. Но находятся и мужчины, которых они привлекают. Джордж Карпи – ярко выраженный гомосексуалист. Его роль «женская». В тюрьме его сексуальный партнер – молодой араб, получивший пятнадцать лет за убийство. Между ними установились идеальные отношения: они сидели в одной камере. Достичь этого удалось благодаря шавишам, ведь именно они решают, кто в какой камере будет сидеть. Теснота в камерах ужасная. Ненормальные половые отношения в тюрьме можно считать вполне нормальными, если за критерий нормальности принять их частоту.
  Но с нашей «парой голубков» случилось то, что часто случается в тюрьме: кто-то на них донес. Джордж Карпи – однолюб. А тут еще один арестант позарился на его красоты. Слух дошел до мактаба (канцелярии), и начальник тюрьмы не мог уже делать вид, что ничего не замечает. Он разлучил влюбленных, слившихся душой и телом, рассадив их по разным камерам. Люди, которых судьба забросила в разные концы света, могут все же встретиться в один из дней. Не так в тюрьме. Здесь два арестанта, сидящие в камерах, которые отделены одна от другой лишь тонкой стеной, могут встретиться только в часы работы (если у них общее место работы) или – в туалете. Если же они заняты на разных работах, то живя под одной крышей, могут так никогда и не встретиться, если такова воля начальника тюрьмы.
  После того, как начальник тюрьмы расселил наших влюбленных по разным камерам, они устроились на работу в одном месте. И там, на глазах у прочих арестантов, своих товарищей по работе, принялись с еще большим усердием предаваться любовным утехам. Пара эта стала притчей во языцех у всех обитателей тюрьмы. Мудир решил положить конец этим забавам и приказал не выводить Джорджа на работу. Таким образом Джордж просиживал целый день взаперти в своей камере. Его тоске и томлению души не было предела. Просто канарейка в клетке.
  Поскольку прочие пути оказались блокированы, Джордж и его возлюбленный стали встречаться в туалете. Как им это удалось? Нашелся посредник, который передавал их записки друг другу. Но мистер Стилл взялся за дело всерьез и возложил на «инспектора» личную ответственность за то, чтобы эта пара не могла встречаться ни при каких обстоятельствах.
  Вся тюрьма смеется над пылкими влюбленными, но им самим не до смеха. «Сильна, как смерть, любовь». Сильнее насмешек. В сущности, арестанты считают гомосексуальные отношения делом совершенно естественным.
  Джордж Карпи целыми днями сидит в камере и умирает от тоски по своему сердечному другу. А поскольку делать ему нечего, он говорит. То есть врет. Может быть, все гомосексуалисты лжецы? Врут ли они оттого, что утратили чувство самоконтроля? Правда ограничена, скована, словно река двумя своими берегами. У вранья же нет границ, как нет берегов у реки во время половодья. Чем богаче у человека воображение, тем шире крылья его лжи.
  Приведу пример из вранья Джорджа Карпи. Как-то раз он ехал на поезде из Кенигсберга в Берлин. В купе едет еще один господин. Они знакомятся, и этот господин вручает ему свою визитную карточку: «Адольф Гитлер». Бессмысленно вступать в спор с человеком, который лжет ради того, чтобы лгать. Худший из применяемых в педагогике методов – это убеждать лжеца в том, что он лжет. Но про себя я подумал: два сапога пара. Ведь Гитлер тоже гомосексуалист. О ком же еще размышлять Джорджу Карпи?
  
* * *
  
  Как и любое другое, тюремное общество строится на иерархии. Здесь нет равенства, как нет его и за тюремными стенами.
  На низшей ступени иерархической лестницы стоят подследственные. Они теснятся в одной громадной камере и ожидают приговора: кого отправят на свободу, кого – отсиживать срок, кого – на виселицу. Они «бесхозные», каждый волен поступать с ними, как его душе угодно. В арестантское общество они еще не приняты. Они как бы вне закона. Вне законов тюрьмы. Их заставляют работать, хотя согласно regulation, отправлять подследственных на работы запрещено. Но одно дело «письменный закон», а другое – «устный». В большинстве случаев, а уж тем более в тюрьме, применяется «устный закон».
  Ступенькой выше стоят на тюремной иерархической лестнице «легкие» арестанты, то есть те, кого осудили на короткие сроки: от нескольких дней до нескольких лет. «Легкие» арестанты это карами (воры), туша (сидящие за драку), замми (сидящие за долги) и т. п. Эта публика с нетерпением ожидает конца срока. «Легкие» арестанты не стремятся пускать здесь корни. Они не ищут расположения тюремного начальства, и тюремное начальство не обращает на них особого внимания. Они не совершают побегов, и начальству не нужно поэтому подкупать их всяческими поблажками. Кроме того, они не доносят начальству на остальных арестантов. Всякий кому не лень раздает им зуботычины и использует на любых работах. Им некому жаловаться, да они и не стремятся к этому. Они стремятся к одному: поскорее выйти на свободу.
  Еще на ступеньку выше стоят преступники, которые тоже считаются «легкими», но отличаются от первой категории тем, что они – рецидивисты. Это мелкое ворье, презираемое в тюрьме в той же степени, в какой в Индии презирают «неприкасаемых». Но эта публика знакома с тюремными обычаями и умеет «устраиваться», она по опыту знает, что здесь запрещено, а что разрешено. Рецидивист считается «легким» преступником, потому что, как мы уже говорили, «тяжелый» преступник совершает в жизни одно-единственное преступление, и, ежели фортуна ему улыбнулась и его не повесили, он отсиживает свои десять или более лет, освобождается и доживает свой век, не вступая в конфликт с законом.
  Наиболее «знатные» обитатели тюрьмы – это «тяжелые» преступники, осужденные не менее чем на пять лет. Это убийцы, убившие случайно или преднамеренно. Подсознательно в тюрьме с почтением относятся к убийце, к любому убийце. Шутка ли: убийца! Ведь такой человек успел кое-что сделать в жизни! «Просто так» не убивают. Понятно, что была причина, и эту причину надо принимать во внимание. Таков ход мысли арестантов. И точно так же, как есть свои законы в джунглях, есть они и в пустыне. А каждый араб – это в конечном итоге бедуин. В пустыне вопросы чести важны чрезвычайно. В пустыне главное это не сострадание, не истина, не мораль, но – честь. Каждый убийца – уважаемый человек. Ведь это, прежде всего, человек с прошлым, человек с биографией, человек с историей. Любой «легкий» арестант готов прислуживать осужденному за преднамеренное убийство.
  Как умудряется тюремное начальство удерживать в столь ограниченном пространстве как тесная тюрьма и двор для прогулок все это скопище убийц? Никаких стен, решеток, замков и надзирателей не хватило бы для достижения этой цели. Жизнь не строится на одной лишь грубой материи. Ее нужно строить также и на духовной основе. И именно духовная основа – закваска жизни. Если так обстоит дело «на воле», то уж тем более здесь, в тюрьме. Попавший в беду человек живет надеждой и верит любым оптимистическим обещаниям. Это вдвойне верно применительно к обитателям тюрьмы. Будешь вести себя хорошо – мудир даст нужную рекомендацию, и ты из «пожизненного» заключенного превращаешься в «пятнадцатилетнего»… Тюремное начальство совершенно не заинтересовано в том, чтобы арестант впал, не дай Бог, в отчаяние. Человек, впавший в отчаяние, опасен для окружающих и еще более – для самого себя. Начальство заинтересовано в том, чтобы арестант не падал духом, чтобы он был полон надежд.
  Каждый год король отмечает день рождения. В этот день кое-кого из арестантов освобождают досрочно, в этот день начальник тюрьмы может сократить срок заключения. Если твое поведение нравится начальнику тюрьмы, он может назначить тебя шавишем. («сержантом») или умбачи. («капралом») – из простого рабочего ты превращаешься в бригадира, надзирающего за работой других, в помощника заведующего складом. Тебе выдают одежду и еду лучше, чем у остальных. Ты можешь командовать мелкой арестантской сошкой. Начальство боится отчаявшегося арестанта, которому «на все наплевать», который безразличен к привилегиям и поблажкам и не живет надеждой. Такой арестант опасен. Он без труда достанет оружие, и тогда… сбежавший из клетки тигр менее опасен, чем он.
  
* * *
  
  Ты заперт в камере. Прочие ее обитатели отправились на работу. Ты – человек привилегированный и от работы освобожден. Можешь себе читать, предаваться размышлениям, просто бездельничать. Можешь впадать в черную тоску. Снаружи, то бишь из других камер и из мардабана доносится обычный шум: скрежет отпираемых и запираемых железных дверей, легкая поступь арестантов и тяжелые резкие шаги надзирателей. И вдруг привычный шум раздирает какой-то нечеловеческий вопль. Что там стряслось? Позже ты узнаешь, в чем дело. Но сейчас некому утолить твою любознательность. Ты заперт в камере, а арабского языка, полноправно царящего в тюрьме, не понимаешь.
  Попробую записать сразу, по свежим следам, немного из того, что я слышал и видел, и много из тех выводов, к которым приходит мозг, обрабатывая слышанное ушами и виденное глазами. Начнем, как принято, издалека.
  Али Рабиа (рабиа означает по-арабски «весна») получил пятнадцать лет. За что? За убийство, понятное дело. Подробностей я не выяснял. Не прошло еще и года с того дня, когда повесили брата Али – за другое убийство. Братья убивали каждый сам по себе. И каждый был осужден за собственное преступление. Один брат-убийца уже вздернут. Другой – получил пятнадцать лет. Надо полагать, что нашлись какие-то смягчающие обстоятельства. Брата Али повесили, как водится, во вторник. А в пятницу, день отдыха мусульман, Али уже выступал в футбольном матче, который мистер Стилл организовал для своих любимчиков-арестантов на внешнем дворе тюрьмы. (События эти происходили в период, когда начальник тюрьмы был охвачен горячкой либерализма и ни с того ни с сего стал устраивать футбольные матчи, что для арестантов – настоящее «кино», то бишь развлечение. Правда, увлечение футболом быстро прошло, и приступ либерализма канул, как и все здесь, в небытие).
  Али – один из фаворитов мистера Стилла, который любит арестантов, идущих дугри, «прямым путем». Чем же завоевал Али сердце мистера Стилла? Ответ на этот вопрос мне найти не удалось. Арестанту, который вошел в число любимчиков, начальник тюрьмы доверяет. Такой арестант беспрепятственно передвигается по территории тюрьмы, включая двор. Ему дозволяется даже выходить за пределы двора. Мистер Стилл предоставляет Али большой «кредит». Как-то раз Али подошел к охраннику, стоящему на страже тюремных ворот, и произнес одно-единственное слово: «Открывай!». Сказал он это тихо, но таким тоном, что охранник открыл ворота, не колеблясь ни секунды. Он, видимо, был уверен, что Али отправляется по поручению начальства в мусташфу или в махкаме, а то и в CID (отдел уголовного розыска). Полицейские, стоящие на вахте у ворот, были привычны к тому, что Али выходит за пределы тюремной территории и возвращается обратно. Но на этот раз он решил не возвращаться.
  Исчезновение Али было замечено через час. Сержант Герберт тут же оседлал «свой», то есть полицейский, мотоцикл и выехал из столицы по направлению к родной деревне Али, расположенной в уделе колена Биньямина. Его мотоциклу предстояло преодолеть горную тропу, по которой обычно ходят ослы. Мотоцикл движется по местности, окутанный, словно облаком, клубящейся белой пылью. Сержант Герберт – спортсмен, а охотничий инстинкт он унаследовал от своих далеких предков. Через полчаса быстрой езды он замечает Али, который идет по тропе быстрым шагом, каким феллахи ходят обычно позади своих ослов. Что касается познаний Герберта в арабском языке, то в Англии он сможет изображать из себя знатока. Но и без знания арабского языка Герберт отлично управляется с арабами-надзирателями: они улавливают любой намек, процеживающийся сквозь сержантские зубы.
  Когда чуткое ухо Али, вышагивавшего по склонам Иудейских гор, расслышало далекое тарахтение мотоцикла, он быстро сообразил, что тарахтение это имеет к нему самое непосредственное отношение. Мотоцикл нарушил не только пасторальную идиллию гор, но и душевное спокойствие Али. Выхода нет. Али достаточно хитер, чтобы понять – деваться от Герберта с его мотоциклом и пистолетом некуда. Али остановился. Приблизившись, Герберт не потрудился произнести ни единого слова, он лишь слегка кивнул головой. Али понял значение этого жеста: «Поехали обратно!». Движением руки Герберт указал Али, чтобы тот сел на заднее сидение мотоцикла. Али уселся, и мотоцикл пустился в обратный путь.
  Спустя двадцать минут снова раскрылись ворота тюрьмы. Али вошел, стражник запер за ним ворота. Когда Али привели в мактаб, мистер Стилл выглядел разгневанным. Он не проронил ни слова. Мистер Стилл вообще не любит лишних разговоров с natives, тем более с представителями этой категории natives, с арестантами.
  Но недолго пришлось Али носить красного цвета тюремную униформу, которой удостаиваются осужденные на смертную казнь и пойманные беглецы. Мистер Стилл довольно быстро забыл о грехе Али и вернул ему три нарукавные нашивки, знак того, что их обладатель – шавиш. И снова Али выполняет свои служебные обязанности, разгуливая словно полувольноотпущенник по мардабану и по тюремному двору, как будто ничего не случилось. По мнению мистера Стилла, бегство Али приключилось не по его вине, а из-за глупости полицейского, охранявшего ворота. Любой арестант спит и видит, как бы сбежать из тюрьмы. И не за то ли надзиратели получают жалование из королевской казны, чтобы предупреждать попытки арестантов к бегству?
  Али родился в семье феллахов, в одной из деревень, что расположены к северу от Иерусалима. Деревня эта примостилась на горном склоне, с которого открывается вид на зеленеющую равнину Шарона и далекую белую линию песчаных дюн у берега моря. Али лет тридцать, крепкого сложения. Как и всякий уважаемый арестант, он носит усы. В обычное время он приветлив и даже добродушен. Но, как и с любым арабом, стоит вести себя с ним осторожно. Никогда нельзя знать заранее, что способен отмочить араб, когда его посещает минутное умопомрачение.
  Как и все остальные арестанты, он гомосексуалист. «Жена» Али Рабиа, феллаха из удела колена Биньямина, – молодой поляк по имени Юзеф Ланчевский, который, по его словам, был арестован «из-за паспорта», то есть из-за отсутствия паспорта, то есть из-за «нелегальной репатриации». Но есть основания полагать, что этот польский шейгец был арестован потому, что занимался «приватизацией» чужого имущества. С Али Юзеф не знает никаких забот. Али печется о нем как заботливый муж о любимой жене. Он добывает для него на кухне разнообразные яства и готов буквально голодать, лишь бы Юзеф ни в чем не знал нужды. Однажды он принес со склада рубаху, которую носят только «знатные» арестанты, то есть те, что осуждены по меньшей мере на десять лет. На каком языке беседуют друг с другом феллах Али и поляк Юзеф? На языке любви. А это, как известно, язык международный.
  Однако, тот факт, что Али влюблен в Юзефа, вовсе не означает, что он хранит ему верность. Время от времени Али ухаживает и за другими арестантами. «Гуляет на стороне». И вот в один прекрасный день «инспектор» Мухаммад-эфенди, войдя в помещение склада, застает Али в весьма интимной позе с неким молодым арестантом, из мелкой сошки. Мухаммад-эфенди, никому ничего не говоря, составляет рапорт. Али вызывают в мактаб к начальнику тюрьмы – получать наказание. Представ перед исполняющим судейские функции начальником тюрьмы, Али отдает ему честь. Мистер Стилл взглянул на него, проурчал что-то и произнес всего одно внятное слово: Рух! (Ступай!). А надзирателю сказал, что отныне Али – обычный арестант. Иными словами, не видать ему больше белой униформы привилегированного шавиша с тремя нашивками на рукаве. Спустя короткое время после визита в мактаб Али, уже одетый в серую униформу, переселяется в камеру рядовых арестантов.
  Внезапно из того конца коридора, что ближе к канцелярии, доносятся жуткие крики. Ты же заперт в камере и не можешь видеть, что там происходит. Одно очевидно: такие отчаянные вопли может издавать только человек, который прямо перед собой видит смерть, но не потерял еще надежды на спасение. Или, по меньшей мере, надежды на месть. Но что послужило причиной воплей, тебе неведомо. Скорее всего один арестант пырнул ножом другого. Через пару недель мы удостоимся «зрелища» – наказания палками. Так ты размышляешь, сидя в запертой камере и не имея возможности выйти и удовлетворить свое любопытство.
  Но вот через минуту по коридору промчался запыхавшийся арестант и на ходу сообщил, что Али набросился на Мухаммада-эфенди с кухонным ножом. Нетрудно представить, какое сопротивление может оказать морфинист Мухаммад разъяренному здоровяку Али. Еще через минуту в коридоре появляется мистер Стилл. Его брюхо раскачивается от быстрой ходьбы, от волнения он дышит прерывисто и неровно. Впервые я вижу, как не мистер Стилл управляет своими нервами, а нервы управляют мистером Стиллом. Он похож на Наполеона, спешащего во время битвы при Ватерлоо к наиболее уязвимой позиции своей армии. (В эти дни я читаю Стендаля.) Когда на арене событий появляется мистер Стилл, воцаряется тишина.
  Проходит полчаса, и снова движение в коридоре: идет Мухаммад, осужденный за убийство жены (длинная история, которую, если будет на то воля Божья, расскажу при случае), а за ним – Рауф (из хевронских погромщиков, осужден на пожизненное заключение), который лупит его по спине и затылку. Рауф – друг Али. Оба работают бригадирами на складе. Оба они шавшии и находятся в ведении сержанта Шалома Тавори, заведующего тюремным складом. Кому же заведовать экономическими делами, как не еврею?
  Рауф изливает свой гнев на Мухаммада, поскольку именно на него пало подозрение, что он донес «инспектору» Мухаммаду-эфенди о «романе» Али. Избиваемый Мухаммад принимает град ударов по затылку с любовью. «Смотри, что ты натворил!».
  Поскольку моя камера находится недалеко от склада, то через полчаса моим глазам открывается новая картина: Рауф подходит к Мухаммаду и целует его в макушку. Гнев Рауфа унялся. С Али все равно уже покончено. Рауф усаживается в углу и заливается слезами. Мухаммад усаживается в другом углу и тоже заливается слезами. О чем они плачут? О судьбе Али? Да, и об этом тоже. Но главная причина их слез в том, что все мы махбушин (арестанты), все мы несчастны, очень несчастны и нуждаемся в сострадании, но пожалеть нас некому. Кто пожалеет? Хладнокровный вешатель мистер Стилл? Британский сержант Герберт, который при ходьбе размахивает руками, словно они маятник настенных часов, тонкие губы сжимают неизменную р!ре, а водянистые глаза свидетельствуют о том, что их обладатель идиот? Кто пожалеет? Этот самый Герберт, что нахлобучивает черный колпак на голову арестанта, которого ведут к виселице? Кто пожалеет? Маттисон, заместитель начальника тюрьмы, который избивает арестантов всегда – и когда пьян, и когда трезв? Кто сжалится здесь над нами? Кто?
  История эта закончилась гораздо хуже, чем я предполагал. О ее финале мне рассказали вернувшиеся с хакуры арестанты. Мухаммад-эфенди составил рапорт на Али. Терпение начальника тюрьмы лопнуло, и он разжаловал своего любимчика из шавишей в рядовые арестанты. Али снова превращался в рядового обитателя тюрьмы: ни тебе отутюженной белой униформы, ни должности бригадира, надзирающего за работой простых арестантов. (Каждый араб счастлив, если ему предоставляется возможность руководить, а не работать руками.) Конец свободному разгуливанию по коридору и по двору. Конец беспрепятственному курению сигарет с разрешения начальства. Как только мистер Стилл вынес свой приговор, Али отправился на кухню, взял нож – он ведь все еще шавиш, кто может ему помешать? – подошел к Мухаммаду-эфенди, стоявшему в коридоре, и собрался его этим ножом ударить. На помощь Мухаммаду-эфенди бросился капрал Джориш (то бишь Джордж). Али ударил ножом капрала, своим телом прикрывшего Мухаммада-эфенди. Капрал был убит наповал. И Мухаммад-эфенди снова оказался лицом к лицу с ножом Али. Но в этот момент подскочил сержант Шалом Швили и огрел Али по голове полицейской дубинкой. Удар привел Али в чувство, руки его опустились. Сидящий в нем зверь исчез, словно под землю провалился. Али снова превратился в добродушного здоровяка. Он все еще держит в руках нож, но ни он, ни его нож не представляют уже опасности. И в этот момент на поле боя появляется мистер Стилл. Али отдает ему честь и протягивает окровавленный нож. Но сделанного не исправить. Капрал Джориш мертв. Я беседовал с ним всего полчаса назад. Как и все толстяки, он был в общем-то незлым человеком. Я подсмеивался над ним: «Ты занимаешь третье место по пузатости после Стилла и Урфали…». Население тюрьмы искренне огорчено. Не потому, что Али повесят. Огорчение вызвано тем, что он убил доброго капрала, а не Мухаммада-эфенди, этого шармуту.
  
* * *
  
  В качестве «нелегального репатрианта» пребывает среди нас американский коммунист. Его фамилия Пэкстон. Он уроженец штата Айова. Отец его принадлежит к какой-то религиозной секте. Пэкстон заявил тюремному начальству, что он коммунист и потому просит перевести его в камеру коммунистов. Но начальство не понимает таких штук. Тюремное начальство не арестовывает и не обвиняет. Для этого существует полиция. В функции тюремного начальства входит содержать арестантов в заключении в соответствии с требованиями полиции или суда. Тюремное начальство интересует только то, что записано в «деле». А в «деле» Пэкстона записано, что он «нелегальный». Коммунистов, опасаясь того, что они повлияют на прочих арестантов, не выводят на прогулку вместе с остальными. Поэтому «нелегальному» Пэкстону пришлось связываться со своими коллегами-коммунистами «нелегально». Арестанты-коммунисты – евреи, а он – натуральный гой, с гойской наивностью и с гойской хитростью. Легко представить, какое раздолье было бы коммунисту-гою в компании коммунистов-евреев. Но что поделаешь, если тюремное начальство не понимает таких штук? И поэтому от скуки Пэкстон ведет коммунистическую пропаганду.
  «Товарищ» Пэкстон горд Россией, ее бескрайними просторами и природными богатствами. Он в таком восторге от всего этого, что забывает даже, что Россия была создана уж во всяком случае не Лениным и не Сталиным. Я вежливо заметил ему, что Россия была Россией и до «Октября». Он в полной растерянности отошел от меня.
  Вначале у нас с ним сложились прекрасные отношения. Он отрицательно относился к полицейским уже только потому, что они полицейские, и положительно – к арестантам потому, что они арестанты. На все у него один ответ: «Жертва частновладельческого режима». И на шею этому частновладельческому режиму «товарищ» Пэкстон вешает неисправимых убийц, насильников, мужеложцев, чахоточных, сифилитиков, а также больных раком. Али он оправдывает: «Ведь он убил полицейского». Я попытался объяснить ему, что Али наделал дел потому, что в нем проснулся зверь, а убитый им полицейский был честным, доброжелательно настроенным человеком. Но Пэкстон стоит на своем: все полицейские – проходимцы. Порядочный человек не пойдет служить в полицию. Если бы они хотели работать, то зарабатывали бы не меньше, но они лентяи и работать не желают.
  – Ну, а полицейские в стране Советов?
  После минутного замешательства Пэкстон пробормотал:
  – Там они и работают тоже…
  – Позвольте объяснить Вам одну вещь, которую Вы, впрочем, и без меня отлично знаете, – говорю я Пэкстону в этаком раздраженном тоне. – Советские полицейские, как и все прочие полицейские в мире, занимаются исключительно своим полицейским ремеслом и ничем иным. И они в еще большей степени полицейские, нежели те, кого Вы видите здесь.
  И, отвернувшись от этого придурка, я подумал: «Может быть, не так уж и плохо, что существует советская Россия, – проще доказывать «достоинства социализма».
  Как я уже говорил, поначалу у нас с ним были неплохие отношения – ведь я тоже арестант. Но коммунисты довольно быстро испортили мою репутацию в его глазах. В результате я стал единственным из всех арестантов, к кому Пэкстон относился отрицательно. Как выясняется, существуют исключения из любого правила. Не все арестанты хороши. Не все они жертвы капиталистического режима.
  
* * *
  
  Жизнь здесь серая и однообразная. Но тем не менее, любое происшествие, каким бы важным оно ни было, занимает и арестантов и надзирателей весьма непродолжительное время, и уделяют они ему минимум внимания и душевных сил. Чем это объяснить? Арестанты угнетены «тюремностью» атмосферы, и эта центральная их забота оттесняет на задний план все остальное. Если я сам несчастен, как могу я разделить чье-то чужое горе? Если ты несчастнее своего соседа, как можешь ты утешать его? В большинстве своем обитатели тюрьмы «кое-что видели в жизни». И в их глазах самая большая сенсация – не так уж и велика.
  Труднее находиться в одиночестве, чем в обществе людей. А безделье тяжелее работы. Арестанты стараются работать. Работа нетрудная, а производительность их труда невелика. Лучше работать, чем сидеть в одиночестве в камере и ничего не делать. Отправляясь на работу, вы скрашиваете однообразие тюремной жизни, а кроме того, есть шанс раздобыть сигарету.
  Последнюю перед казнью брата ночь Али провел, с разрешения начальника тюрьмы, в зинзане. Вместе с братом. По тюрьме ходил слух, что казнь брата не произвела на Али большого впечатления. Кто знает? В тюрьме человек обучается искусству молчания. И тот, кто хранит внешнюю невозмутимость духа, пользуется здесь всеобщим уважением. Спустя несколько дней после казни брата Али уже играл в футбол. Мистер Стилл, отправивший его брата на виселицу, проявлял к Али особую благосклонность. А Али с готовностью эту благосклонность вешателя принимал.
  Дикость, воспитанная пустыней и таящаяся в душе каждого араба, может внезапно вырваться наружу. Поэтому, находясь в компании с арабом, нужно постоянно быть начеку и ничему не удивляться. Этой дикостью, возможно, и объясняется поступок Али. Но неисключено, что это был взрыв напряжения, накопившегося в душе Али со времени казни брата. У человека, который идет на убийство, есть шанс избежать наказания. Обычно убийцы преувеличивают вероятность этого шанса. Но Али пошел на убийство Мухаммада-эфенди, не имея ни малейшей надежды на спасение, ведь дело происходило в стенах тюрьмы, буквально на глазах у надзирателей.
  Больше всех озабочены судьбой Али курильщики. Али был главным поставщиком товара, возглавляя контрабандную сеть доставки в тюрьму сигарет, гашиша и тому подобных вещей. После убийства капрала Джориша он, разумеется, заперт в зинзане. Перекрыт центральный канал контрабанды. Я слышал, что на тюремной бирже сигаретные акции резко поднялись. Но это, несомненно, временное несчастье. Спрос родит рано или поздно нового поставщика, и цены снова упадут до нормального уровня, то есть будут в три раза выше, чем по ту сторону колючей проволоки.
  
* * *
  
  День делится здесь надвое: до обеда и после обеда. Первая половина значительно приятнее второй. В эти часы есть некое разнообразие деятельности. Три раза выводят на прогулку: на десять минут, на час и на полчаса. Предположим, что четверть этого времени у нас воруют. Но три-то четверти остаются! Воздух на тюремном дворе лучше, чем в здании, где стоит вечный запах карболки. До обеда ты пребываешь в ожидании. Новый день может принести что-то новое, какое-нибудь изменение. Но после того, как за тобой заперли дверь камеры – до утра, – ясно, что в течение ближайших четырнадцати часов ничего не произойдет. Ты заперт, и дело с концом.
  К вечеру всегда грустно. К вечеру грустно и за стенами тюрьмы, а уж тут-то и подавно. Если надзиратели не вмешиваются, тюрьма начинает к вечеру петь. Или, вернее, – напевать. Душевные раны всегда открываются в этот «благодатный сумеречный час». И ты радуешься, заслышав звонок, раздающийся в восемь вечера и сообщающий: уважаемые господа, настало время предаться объятиям Морфея. Гаснет электричество. Надзиратели тоже довольны: закончен день со всеми его заботами. Но арестанты довольны, конечно, больше надзирателей: сгорел еще один день отсидки.
  
* * *
  
  Вчера доставили владельца греческого судна и его капитана, осужденных за то, что они без разрешения мандатных властей доставляли евреев в страну. С первого взгляда ясно было, что капитан – тот, что ниже ростом, крепкого телосложения, с загорелым лицом, суровый на вид и молчаливый. Разумеется, обоим отвели места в камере для «привилегированных». Граждане Греции относятся в тюрьме к разряду благородных сынов Европы, в то время как граждане Турции считаются азиатами и, попав в палестинскую тюрьму, содержатся в тех же условиях, что и местные арестанты. Ежели только судья не проявил к ним «особого отношения».
  Мистер Стилл доволен тем, что среди «привилегированных» есть и неевреи. Поэтому у греков не было проблем с получением «привилегированного» статуса. Мистер Стилл провел с ними собеседование раньше понедельника, его постоянного приемного дня для арестантов. Он сразу же разрешил им получать газеты. Мистер Стилл не хочет, чтобы арестанты говорили, будто большинство «привилегированных» – евреи.
  Удовольствие, которое доставляет мистеру Стиллу каждый «привилегированный» арестант, не принадлежащий к избранному народу, напоминает мне Гудецкого-Цвирко, директора частной русской гимназии, радовавшегося каждому ученику-гою. Ведь гоев без всяких ограничений принимали в государственные гимназии. Можете себе представить, каким недотепой должен был быть этот ученик-гой, если он вынужден поступать в частную гимназию.
  
* * *
  
  По субботам и праздникам общественными молитвами арестантов-евреев руководит Давид Швили, вор-рецидивист. Воскресными молитвами христиан руководит Иса, приговоренный к пожизненному заключению за убийство старухи.
  
* * *
  
  После того, как Муса (Моте) Кармелович поджег гараж «Гамаавира» вместе с пятьюдесятью с чем-то машинами, которые там в это время находились, он выехал за границу. Настроение у него было отличное: он отомстил. Он был уверен, что «Гамаавиру» пришел конец. Но и Муса и члены «Гамаавира» забыли о железном правиле, гласящем, что к любому сгоревшему городу относятся слова пророка: «… если вырублены сикоморы, мы их кедрами заменим». Вместо сгоревших деревянных домов строят каменные.
  Две задачи ставил перед собой Муса, отправляясь в заграничное турне: завязать связи по торговле гашишем и заново жениться. Он поднялся на борт корабля и отправился в Одессу. Ему захотелось проверить, как обстоят дела на рынке гашиша в России. Там он сразу же унюхал, что слежка в тех местах зверская, и быстренько уехал в Польшу.
  Мрачным осенним вечером он прибыл в местечко Столин, что недалеко от Пинска. Моросил холодный осенний дождь, непривычный для Мусы, иерусалимского жителя. На своем ломаном русском языке Муса нанял извозчика и через несколько минут увяз в грязи, окруженный мраком египетским и поливаемый с небес дождиком. «Мы уже приехали?» – спросил Муса извозчика. Тот указал куда-то в темноту и произнес: «Вон там гостиница». При свете подвешенного к телеге фонаря Муса расплатился со столинским извозчиком иностранной валютой и вошел в «гостиницу».
  Это был типичный постоялый двор типичного местечка. Войдя, Муса сразу же заметил, что на столе, вокруг которого сидят несколько евреев, горят свечи. Муса понял, что нынче субботний вечер. «Кидуш» уже сделали и сейчас ели рыбу. Муса присел к столу и присоединился к трапезе. В разгар змирот, субботних песнопений, он вытащил из кармана пачку сигарет и положил ее на стол, предлагая всем присутствующим угощаться. Но тут же вспомнил, что евреи того типа, что собрались за этим столом, не курят в субботу. Участники трапезы сделали вид, что ничего не заметили.
  Дождавшись окончания трапезы, Муса поспешил в отхожее место (не будем забывать, как выглядит подобное заведение в местечке…) и с удовольствием закурил. Когда он вернулся, хозяин «гостиницы» сделал ему замечание: «Мы здесь евреи». То есть тут Столин, а не Иерусалим. В Столине не курят в субботу.
  Муса остановился в Столине совершенно напрасно: там не торгуют гашишем, да и найти себе подходящую невесту ему там тоже не светило. Два эти момента он себе отчетливо уяснил на протяжении субботы. И поэтому на исходе субботы уехал в Брест. Там он подыскал себе девушку лет семнадцати и женился на ней по всем правилам еврейского закона.
  Свой рассказ Муса закончил такой моралью:
  – Я развелся с тридцатилетней женой и заплатил ей 250 палестинских фунтов в качестве компенсации. А потом женился на семнадцатилетней и получил в качестве приданого 350 фунтов. Разве плохое дельце?
  Женившись на брестской девушке, он продолжил свое связанное с гашишными делами европейское турне, вернулся в Эрец-Исраэль и был немедленно арестован.
  
* * *
  
  Основное ремесло в тюрьме – это ожидание свободы. Человек учится здесь проводить время в ничегонеделании. Ремеслом этим можно овладеть, лишь специально его изучая. Заняться чем-нибудь конкретным здесь нет практически никакой возможности. Ты почти физически ощущаешь, как потолок давит тебе на плечи. Ощущение, сходное с тем, что я когда-то испытал, решив проползти – из спортивного интереса – по водораспределительному туннелю. Воздух в тюрьме тяжелый, смесь ароматов: карболки, раздавленных клопов, параши переполненной и параши пустой. А духовная атмосфера? Буквально тошнит от того примитивного уровня развития, на котором находятся твои соседи по камере и по тюрьме и те, кто их охраняет.
  Ужасный двор, весь из камня. Даже зимой, во время дождей здесь нет ни малейших признаков зелени. Мы, «привилегированные» заключенные, выходим на прогулку вместе с сифилитиками и приговоренными к смертной казни. То, что творится здесь по ночам, напоминает о втором сыне Йегуды, сына праотца нашего Яакова, и о городе, в котором проживал Лот, племянник праотца нашего Аврагама, – картины из жизни Онана и Содома…
  
* * *
  
  Главная функция тюремного врача – проверять, остановилось ли сердце повешенного. В промежутках между казнями он занимается также «врачеванием» больных арестантов. На все болезни у него одно лекарство – английская соль. Арестанты выражают свое отношение к этому рецепту следующим рифмованным произведением: мильх инглизи мишан тиззи («английская соль – для жопы»). Для феллахов и бедуинов и это лекарство – вершина прогресса.
  Воду в больнице не кипятят.
  
* * *
  
  Хусейн, феллах из окрестностей Хеврона, приговорен к смертной казни. Он подал на обжалование. Просьба его отклонена, верховный комиссар утвердил приговор. Хусейна не устраивало просто убить человека, он разрубал труп на части. После всех совершенных им убийств, после вынесения приговора, после утверждения приговора верховным комиссаром – после всего этого и невзирая на все это с лица Хусейна не сходит улыбка. С Хусейном случилось чудо. Вторник, в который его собирались повесить, оказался 25-м декабря, христианским праздником. Duty есть duty. Но религия стоит над duty. И поэтому повешение Хусейна отложено на неделю.
  В зинзане сидят сейчас два приговоренных к смерти: Хусейн и Али. Большую часть дня они проводят в молитвах. Зачем они молятся? Может быть, они обеспокоены судьбой своих душ в мире грядущем? Или они молятся в надежде, что смерть, нависшая сейчас над их головами, пронесется мимо? В зрелище двух облаченных в красные штаны и рубахи здоровяков, падающих ниц в полном соответствии с мусульманским обрядом, – в зрелище этом есть нечто загадочно-мистическое.
  Один из надзирателей рассказал мне как-то, что после того, как петля затянулась на шее, сердце повешенного продолжает биться от семи минут до четверти часа. Словно часы, которые уронил ребенок и в которых сломалась какая-то пружинка, – их тикание становится все тише и тише, пока не смолкает вовсе. Сердце Абу-Джильды билось не дольше семи минут. Сердце Али – вдвое дольше.
  
* * *
  
  Братья Хинди самоотверженно трудятся в слесарной мастерской. По замечанию одного арестанта, «они будто работают по подряду и зарабатывают каждый по фунту стерлингов в день». Особенно трудолюбив старший из братьев. «Стахановец» из яффского квартала Манашие. Почему он работает с такой самоотдачей? Хочет работой заглушить свое несчастье? Отличиться, чтобы начальник тюрьмы обратил на него свое благосклонное внимание? Те, кто знакомы с этим арестантом, склонны придерживаться второго мнения. Да и чего не сделает заключенный, чтобы вызвать одобрительную улыбку вечно разгневанного начальника тюрьмы? Слово, ненароком слетевшее с уст мудира, когда он, как истинный английский офицер, проходит по тюремному коридору с зажатой подмышкой тростью, может навести на размышления и вызвать самые разные толкования. Эта умственная работа продолжается несколько дней. Пока с уст начальника тюрьмы не слетит новое слово и не вызовет новых толкований и кривотолков.
  
* * *
  
  Иногда надзирателей охватывает горячка тщательных обысков. Происходит это по приказу начальства. Нередко желающий отличиться усердный надзиратель наклоняется и впивается взором, а затем и пальцами в задний проход арестанта, подозреваемого в контрабанде. Были случаи, когда в ходе подобного осмотра в интимных частях человеческого тела находили настоящие склады. Были случаи, когда обнаруживали там всего лишь пачку сигарет или бутылку арака.
  
* * *
  
  Вокруг – дряные людишки. Тюрьма – это не только лишение свободы, скрежет железа, тупые надзиратели. Это еще и общество примитивных недочеловеков.
  
* * *
  
  Со вчерашней «почтой» из Яфо прибыла дюжина левых молодых людей, осужденных на два месяца за организацию пикета. Коммунисты производят лучшее впечатление, чем эти мапайники: в своих громадных кепках, с разболтанной походкой, с руками, засунутыми глубоко в карманы штанов, с самодовольными наглыми взглядами, которыми они окидывают каждого еврея, и со взглядами покорного пса, которыми они встречают каждого гоя, особенно если этот гой – надзиратель…
  
* * *
  
  Рассказ шейха Музаффара, почерпнутый им из газеты «Фаластин»: некий еврей приехал в Палестину и привез с собой пишущую машинку. От него требуют уплатить пошлину в размере одного палестинского фунта. Еврей тут же платит. Таможенники диву даются: еврей платит пошлину, не торгуясь и не споря! Таможенники совещаются между собой и объявляют еврею, что произошла ошибка и ему надо уплатить два фунта. Еврей вынимает деньги и платит. Таможенники видят, что здесь что-то не то, если еврей платит, сколько ему говорят. Взяли у него его пишущую машинку и разобрали. И что выяснилось? Что никакая это не пишущая машинка, а печатный станок, на котором можно печатать купюры достоинством в пять палестинских фунтов.
  Вот такой рассказ. И как водится у арабов, рассказ рассказывается исключительно во имя заключенной в нем морали. В этом случае мне, правда, не удалось установить, чья здесь мораль – шейха-рассказчика или яффской газеты. Но сама мораль такова: стоит ли удивляться, что евреи скупают земли по бешеным ценам? Мне хотелось спросить его: «Неужели вы, шейх, думаете, что за все купленные нами земли мы заплатили фальшивыми купюрами? Неужели вы думаете, что нам нечем больше заняться, кроме как импортом «ремингтонов»?». Но поди спорь с тупым восточным человеком…
  
* * *
  
  Коммунист по фамилии Колтун закончил сегодня утром отсиживать свой шестимесячный срок и освободился. Я слышал, что его лишили палестинского подданства и собираются изгнать из страны. Коммунисты в восторге от того, что их выдворяют из страны. Во всем мире коммунизм – это своеобразная разновидность русского патриотизма. Еврейский коммунизм в Эрец-Исраэль это не только движение, поставившее себе целью борьбу с сионизмом. Это движение, одержимое ненавистью к Сиону. Изгнанные из страны коммунисты обычно отправляются в Россию. Глупцы: там их, конечно, ожидают молочные реки с кисельными берегами… Они еще будут плакать горючими слезами, вспоминая Сион.
  Колтуну лет сорок с лишним. Лицо утомленного еврея-интеллигента. Большинство коммунистов моложе его. Когда его привезли в тюрьму, он весь сиял от удовольствия: всем сердцем своим и всей душой своей он готов был исполнять заповедь отсидки. Такую радостную готовность излучает каждый новый политический заключенный, который лишь незадолго до ареста прибыл в страну.
  Каждое утро Колтун с серьезным выражением лица тащит через весь коридор парашу из камеры в туалет. Он похож в эти минуты на человека, занятого своим обычным ремеслом. Видимо, таскание параши в Центральной иерусалимской тюрьме входит в число тех вещей, что приближают пролетариат к мировой революции. Колтун приехал в страну из России. Сначала он обретался в левом крыле партии «Ахдут Развода», а потом присоединился к группе адвоката Штейна. Будем надеяться, что в России Колтуна ожидают кисельные берега. Пусть похлебает киселю. Желаю ему этого от всего сердца.
  
* * * 25 декабря. Нитл. Но мистер Стилл появился в тюрьме и в этот день тоже. Богу – Богово, а то, что положено duty, – следует отдавать duty. Попадавшиеся на дороге арестанты по очереди подходили к нему и в честь праздника целовали ему руку. Мистер Стилл сиял от удовольствия. На этом примере можно понять, почему британское колониальное чиновничество не испытывает к нам симпатий. Мы не в состоянии лобызать ручку. Арестантам-мусульманам христианский праздник предоставляет возможность лишний раз продемонстрировать свои верноподданнические чувства. В каждом сыне Востока мирно уживаются блюдолиз и наглец. Все зависит от конкретной ситуации. Как и любой англичанин в колониях, мистер Стилл любит, чтобы natives перед ним раболепствовали, и вот в этом-то и заключается источник ненависти британского колониального чиновничества к евреям. Я абсолютно уверен, что во всей тюрьме не нашлось ни одной пары еврейских губ, которые почтительно прикоснулись бы к белесой, покрытой тоненькими волосками руке этого пузатого англичанина. (Разве что несчастный Нисим, уроженец Адена). А арабы целовали, и еще как целовали!
  
* * *
  
  Мистер Стилл умеет находить общий язык с арестантами, с надзирателями и вообще с теми, кто стоит ниже его на общественной или на колониально-бюрократической лестнице. Но сдается мне, что с теми, кто стоит выше, он общего языка находить не умеет. Среди natives он чувствует себя свободнее чем среди англичан. В глубине души он настроен весьма критически по отношению к англичанам, причиной чему – их слабости. Примером такого англичанина служит мистеру Стиллу Маттисон, его заместитель. Маттисон – беспробудный пьяница, на свой пост он был назначен «по блату».
  
* * *
  
  Один из арестантов, грубоватый циник, обратился к Хусейну накануне отправки того на виселицу с такой просьбой: «Передай привет Абу-Джильде и Армиту». Хусейн ничего не ответил, но улыбка, блуждавшая по его лицу, стала шире, а затем Хусейн и вовсе рассмеялся. Едва ли он осознавал, что ожидает его в самом ближайшем будущем. Скорее всего он предполагал, что на виселице совершится своего рода переход от тех условий, в которых он находится сейчас, к каким-то другим, и не более того. Это не означает, конечно, что у Хусейна, убийцы с весьма примитивным мышлением, есть понятие о мире грядущем. Для него не существует таких понятий как «этот мир» и «мир грядущий». В его представлении «мир грядущий» схож с «этим миром», хотя кое в чем, конечно, от него отличается. А арестант, который передавал привет Абу-Джильде и Армиту, наверняка убежден, что все повешенные находятся в каком-то особом отделении «этого мира».
  В один из своих последних дней Хусейн обратился ко мне с такой фразой: «Через неделю я уже не буду в тюрьме». Стало быть, он уверен, что будет находиться не в тюрьме, а в каком-то другом месте. В каком? Сие ему неизвестно. Этого даже эфенди и хаваджи не знают. Уразуметь, что он, может быть, превратится в ничто, Хусейн не в состоянии. Это ему не по уму. И возможно, что прав этот примитивный убийца из окрестностей Хеврона, а не великомудрые еврейские юноши, которые в результате своих философических поисков оказываются в тупике.
  
* * *
  
  Суд вынес свое решение относительно Али. Никто и не ожидал другого приговора: казнь через повешение. В пятницу, мусульманский заменитель еврейской субботы, Али навестили его родители, феллахи из удела колена Биньямина. В прошлом году здесь был повешен один их сын, а сейчас собираются повесить второго. В арестантских кругах распространено мнение, что если Али повесят, его оставшиеся в живых братья убьют Мухаммада-эфенди, из-за которого все это несчастье приключилось.
  Шейх размышляет вслух:
  – Нет разницы. Убьешь ты одного человека или двадцать – тебя ждет то же самое наказание: казнь через повешение. И не более того. Лучше, стало быть, убить двадцать человек. И если уж убивать, так убивать настоящих людей: евреев, англичан, арабов. Только не самбо (негров). Из-за них не стоит отправляться на виселицу. Положительно не стоит…
  Ислам, как и любая мировая религия, как христианство, буддизм, марксизм, – видит в космополитизме стержень своего учения. И тем не менее шейх, невзирая на то, что он мусульманин, считает, что из-за негра не стоит быть повешенным.
  
* * *
  
  В пятницу, во время свидания с сыном, который будет повешен во вторник, мать Али, старая крестьянка, разрыдалась. Али сказал ей: «Если будешь плакать, я уйду!». Затем он велел, чтобы его похоронили в родной деревне. И улыбнулся своей вечной улыбкой.
  
* * *
  
  Сидит в тюрьме арестант-еврей, Нисим Адени. Невозможно понять, что такое «Адени» – фамилия или прозвище, обозначающее, что он происходит из Адена. Вряд ли Нисим и сам это знает. Вполне вероятно, что прозвище, данное ему по названию того места, где он родился и откуда приехал в Эрец-Исраэль, постепенно превратилось в его фамилию.
  Нисим приговорен к пятнадцати годам тюрьмы. Обычный срок за убийство, когда неясно, по какой причине оно совершено – умышленно или неумышленно. Убийство произошло на свадьбе.
  – Я был пьян… Ну и всадил нож, – объясняет Нисим. Сейчас власти проявляют к Нисиму великодушие: его освобождают, хотя до конца срока остается еще три года. Причин тому две: хорошее поведение этого «еврейского разбойника» и тот факт, что у него чахотка. Из-за этой второй причины тюремное начальство хочет от него избавиться. Досрочное освобождение означает, что освобожденного изгоняют из страны. Власти готовы «потерять» три неотсиженных Нисимом года и «выиграть» одного еврея, то есть изгнать еще одного еврея из страны. До недавнего времени Нисим работал на полицейском складе, за пределами тюрьмы. Но с того момента, когда ему объявили о досрочном освобождении и изгнании из страны, он целый день заперт в камере. Власти опасаются, что он сбежит.
  Свой рассказ Нисим завершает традиционным заключением: «Бог смилостивится!». Дай Бог.
  
* * *
  
  Лепешки раздают обитателям тюрьмы Абу-Даула и еще один молодой арестант, которого месяца два назад в буквальном смысле «сняли с виселицы» и заменили смертный приговор пятнадцатилетним тюремным заключением. Настроение у раздатчиков хлеба отличное. Особенно в эти дни, накануне двух казней. Абу-Даула просовывает лепешки в камеру и осведомляется: «Как поживаете?». Затем он добавляет: «Бедный Хусейн – послезавтра…». То есть послезавтра его повесят. При этих словах он вздыхает в знак сочувствия несчастному Хусейну. Но вздох этот производится лишь для виду. Изнутри Абу-Даулу распирает радость: «Меня-то уже не повесят, и я каждый день буду раздавать вам хлеб». Счастливчик…
  
* * *
  
  Завтра, 2 января, повесят наконец-то Хусейна. Благодаря христианским праздникам он прожил «лишнюю» – с точки зрения закона – неделю. Послезавтра освобождается Музаффар, а 4 января – фальшивомонетчик Шмуэль Штейн, жулик из Лондона. Три человека – три судьбы. В тюрьме различие судеб человеческих еще заметнее, чем на воле. Может быть, из-за того, что на воле мы не живем так скученно.
  Сегодня закончили срок и освободились два арестанта. Один провел здесь пятнадцать лет, другой – двенадцать. И снова набегают бесконечные и бесплодные мысли о различии судеб. До чего же все это банально. И до чего странно и трагично – на фоне тюремного быта.
  Жил себе человек двенадцать лет, не зная забот о том, как заработать на жизнь. С экономической точки зрения обитатели тюрьмы отлично «устроены». Об излишествах же им и мечтать не стоит – все равно они недосягаемы. И вот привычного к такой жизни арестанта отпускают на свободу. Не успевает он покинуть тюрьму, как на него наваливаются заботы. Он снова должен проявлять инициативу. Задумываются ли судьи и тюремное начальство о судьбе выходящих на свободу арестантов, отсидевших свой срок? Но, с другой стороны, человек, который провел несколько лет в тюрьме, не боится борьбы за существование на воле. Он быстро привыкает к ней. Как демобилизованный солдат, который видел ужасы войны и которому смешны трудности гражданской жизни.
  
* * *
  
  Через окно моей камеры видно здание русской церкви. Говорят, что служке, основная обязанность которого звонить в колокола, под восемьдесят. Он служит в этой церкви звонарем шестьдесят лет кряду, с тех пор, как ее построили. Вспоминается рассказ Короленко «Старый звонарь».
  
* * *
  
  2 января 1935 года. Утром повесили Хусейна. Арестанты говорят, что героическое поведение Хусейна при восхождении его на виселицу превзошло героическое поведение всех тех, чья жизнь закончилась в камере №51 Центральной иерусалимской тюрьмы. Когда его вели в «камеру исповеди» (камеру №7), что напротив камеры с виселицей, он громко крикнул: Салям алейкум! А когда его вели из «