free web hosting | free website | Business Hosting Services | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
АБА АХИМЕИР
РЕПОРТАЖ С ОТСИДКИ
ИЗВИНЕНИЕ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
  
  Эти записи были сделаны простым карандашом, писались они в 1933-1935 годах, «на скорую руку», в недрах Центральной иерусалимской тюрьмы. Часть записей пропала во время передачи их из тюрьмы на волю. Часть опубликована в газете «Гаярден». Книга эта выходит в свет благодаря друзьям, которые поддерживали их автора. И автор считает своим приятным долгом особо поблагодарить д-ра Б.Лубоцкого, который был главным из тех, кто поддерживал автора и много потрудился над рукописью.
  А теперь несколько слов о содержании. Эти записи – фотография, записанная словами. И мне хотелось бы напомнить читателю один анекдот, хотя и устаревший. Анекдот о двух евреях из одного местечка, побывавших в большом городе Одесса. Один вернулся к себе в местечко и объявил, что Одесса это город мудрецов и ученых, знатоков Талмуда, щедрой рукой дающих деньги на благотворительные цели и далеко заполночь сидящих в синагогах и домах учения. А второй вернулся и объявил, что Одесса вся сплошь состоит из публичных домов, а улицы кишмя кишат ворами, бандитами, выкрестами и развратниками. Чем же объясняется столь существенная разница во впечатлениях от Одессы двух евреев, жителей одного и того же местечка? Причина проста: каждый видел те места, которые посетил. Каждый видел то, что хотел видеть.
  В «Одессе», именующейся Центральной иерусалимской тюрьмой, не увидишь мудрецов и ученых, щедрой рукой раздающих деньги на благотворительные цели и допоздна засиживающихся в домах учения. Поэтому пусть не возмущается читатель той «натуралистической» картиной, которая возникает при чтении этого репортажа с отсидки. В последние годы ситуация в Центральной иерусалимской тюрьме изменилась, здесь появилось много от «Одессы», которую видел первый из тех двух местечковых евреев. Но мои записи относятся к более раннему этапу, когда здесь сидело не более двух-трех узников Сиона, затерянных среди нескольких сот преступников всех мастей.
  И не только узники Сиона были тогда редкостью среди обитателей Центральной иерусалимской тюрьмы: среди арестантов вообще было очень мало евреев, их можно было по пальцам пересчитать. Если эти записи хоть немного приоткроют окошко, через которое можно заглянуть в душу соседнего с нами народа и в душу наших нынешних правителей-англичан, то автор будет считать это своей большой удачей.
  
* * *
  
  Согласно сказанному в Торе, вторник – самый хороший из шести дней Творения. Согласно Талмуду: «Хорошее – это смерть» (и после этого принято считать, что иудаизм оптимистичен, «Учение жизни»…). Согласно тюремному учению мандатного правительства, те, кто приговорены к смертной казни и чей приговор утвержден, восходят на виселицу во вторник, ровно в восемь утра.
  И вот какова процедура, уготованная приговоренному к смерти. Приговор проходит три этапа. Этап первый: суд по особо тяжелым преступлениям. Там подсудимый впервые слышит, что он приговорен к повешению. Этап средний: кассационный суд. Осужденный слышит о повешении во второй раз, из уст председателя суда или из уст одного из главных судей. Этап заключительный: приговор утвержден верховным комиссаром.
  Один этап отделен от другого неделями. Кошка не торопится растерзать мышку. Все это время осужденный живет надеждой. Осужденный – оптимист. Но после заключительного этапа, после того, как верховный комиссар утвердил приговор, надежды больше нет, как нет ее у больного раком. На первом и втором этапах осужденный выслушивает приговор лично от его величества судьи, сидя на скамье подсудимых в зале суда. На этапе заключительном он остается в своей камере в зинзане (карцере), а верховный комиссар, последняя инстанция, – в своем дворце или там, где он в этот момент пребывает. Как только «бумаги» (в сущности, это одна бумага, но в данном случае принято употреблять множественное число) прибывают из канцелярии верховного комиссара в канцелярию тюрьмы, начальник тюрьмы берет их, прихватывая также свои очки, и в сопровождении офицера («инспектора»), несущего в этот день дежурство, отправляется в короткий коридор зинзаны. Надзиратель отпирает решетчатую дверь камеры осужденного, и тот выходит в коридор. Начальник тюрьмы водружает на нос очки и начинает читать по-английски, а «инспектор» переводит на арабский: «Верховный комиссар утвердил твой приговор. Ты будешь повешен во вторник (начальник тюрьмы называет точную дату, через две-три недели), ровно в восемь часов». Короче, «повестка с доставкой на дом». Начальник тюрьмы читает бумагу холодным сухим тоном, исполняя свою duty. После чего он немедля удаляется, и «инспектор» вслед за ним. Начальник тюрьмы спешит в свой кабинет, чтобы упрятать бумаги в надежный железный сейф.
  Не будем пытаться проникнуть в душу осужденного. Наше перо слишком неуклюже для этого. Теперь осужденному в точности известно, сколько времени ему еще оставаться среди живых. Он знает число дней. И что еще важнее: он знает число ночей. Последние ночи приговоренного к смертной казни… И ежели приговоренный знаком с математикой, он может подсчитать, сколько осталось часов и минут.
  Однако большинство осужденных на смерть не занимаются подобными подсчетами. Чем же они занимаются? Они заняты подготовкой к лучшему миру и прощанием с миром этим. Как же они готовятся к лучшему миру? Помногу молятся, бьют челом, плачут и читают Коран – если осужденный умеет читать, что случается нечасто. Если же он не умеет читать, то с ним поступают так, как поступали с малограмотным первосвященником в те времена, когда в Иерусалиме стоял Храм, – ему читают. Мусульманский священнослужитель наносит ему визиты, читает ему и ведет с ним беседы на религиозные темы.
  А как происходит прощание с этим миром? Осужденный помногу ест, пьет, курит. Еду и питье ему доставляют, по его заказу, из самых роскошных ресторанов. Курит он не только табак, но и гашиш. Все делается в соответствии с пожеланиями осужденного и по его заказу. И все это «за счет налогоплательщика», как у нас говорят. Только в последние дни жизни удается такому бедуину или феллаху почувствовать вкус этого мира в той мере, в какой этот вкус выражен в еде, питье и курении. Все суетные удовольствия этого мира находятся в его распоряжении в тс две-три недели, что отделяют окончательное утверждение приговора верховным комиссаром от виселицы. Все суетные удовольствия, кроме «утех спальной комнаты».
  Осужденный витает меж двумя мирами и усердно занимается подсчитыванием времени, которое осталось жить его телу. А время ползет. Ползет уверенно, неудержимо. Нет такой силы, что провозгласила бы: «Солнце в Гивоне, остановись!».
  
* * *
  
  Имею честь представить вам, читатель, тюремного парикмахера Аббаса. Это один из «героев» Хеврона, отличившихся во время погрома летом 1929 года. Один из главных убийц. Приговорен к смертной казни, помилован с заменой приговора на пожизненное заключение. Будет освобожден после того, как отсидит десять лет. Из-за того, что Аббас убивал евреев в Хевроне, «великий град» Эль-Халиль, он же Хеврон, лишился одного из лучших своих брадобреев. А арестанты получили брадобрея высшего класса.
  В послеобеденное время Аббас долго занимался бритьем Мустафы, который взойдет на виселицу завтра утром, ровно в восемь. Мустафа пребывает в совершенном спокойствии. Если не знать, что ожидает его через двадцать часов, можно подумать, что человек этот просто бреется, и все тут. Надо, однако, помнить, что приговоренные к смертной казни подобны актерам на сцене. И они актерствуют до того самого момента, когда их выводят на цену», с которой их спускают бездыханными. Приговоренные к смертной казни желают почему-то, чтобы в первые часы после их смерти махбушин (арестанты) беседовали о них громкими голосами, а надзиратели размышляли: «Да-а, это был джеда!». А джеду (героя) узнают по тому, что он умеет держать себя в руках.
  Мустафа, молодой феллах из окрестностей Хеврона, – первобытный человек. Едва ли он отдает себе отчет в преступлении, которое совершил, и в том, какое наказание ждет его в самом ближайшем будущем. Мустафа руководствуется житейской мудростью: «Пусть будущее само о себе заботится». Он весь живет настоящим. Прошлое, то есть преступление, он забыл, а будущее, то есть наказание, представляется ему весьма абстрактно. Наиболее сильное впечатление производит на него тот факт, что он, Мустафа, неожиданно стал центральной фигурой. В родной деревне в Иудейских горах, где прошла вся его жизнь, никто не обращал на него внимания. И вот после убийства все мгновенно изменилось. Повсюду Мустафа оказывается в центре событий: в булисе (полиции), в махроме (суде) и, само собой разумеется, – в сиджане (тюрьме) – Но особое уважение приобрел он в глазах окружающих после вынесения приговора. Мустафа был весьма незначительной фигурой в родной деревне, среди феллахов. А теперь он важный человек среди эфенди и хаваджей из булиса, из махкаме и из сиджана. Можно сказать, что игра стоила свеч. И настроение у Мустафы отличное. Настроение актера на сцене, играющего главную роль и успешно справляющегося со своей задачей. Мустафа со всеми вежлив, улыбка не сходит с его лица. Он опасается, как бы не увидели его хмурящимся и не заподозрили, что он озабочен своим ближайшим будущим. Мустафа и не знал бы, что готовит ему ближайшее будущее, если бы прочие арестанты не мурлыкали ему об этом.
  У арабов принято, что человек, собирающийся совершить какой-либо важный шаг в своей жизни, обязан постричься и побриться. Так поступает жених накануне свадьбы, так же поступает приговоренный к смертной казни прежде, чем отправиться на виселицу. И Аббас и бреющийся Мустафа весьма серьезны. Бритва, зажатая умелыми пальцами Аббаса, прогуливается по подбородку, шее и затылку Мустафы. Завтра утром виселичная петля накрепко стянет шею, начисто выбритую Аббасом. Присужденных к гильотине брили по распоряжению полиции. Нож гильотины выполнял свою задачу с большим успехом, если затылок был выбрит. Однако в ту минуту, когда петля обрывает жизнь осужденного, не имеет никакого значения, выбрит он или нет. Веревка справится со своей задачей наилучшим образом, даже если бритва и не трудилась над шеей осужденного. Мустафа сидит в удобной позе, и лучи послеполуденного солнца в последний раз греют его голову. Но Мустафе это безразлично.
  Аббас – первоклассный брадобрей. Просто талант, увядающий в стенах тюрьмы. В обрабатывании головы Мустафы его искусство достигло творческого апогея. Аббас работает преданно, страстно. Словно Мустафа собирается завтра идти на первую встречу со своей невестой. В отличие от большинства парикмахеров, Аббас скуп на слова. Тем более что его клиент собирается завтра утром сочетаться законным браком со смертью.
  
  
* * *
  
  Утром я видел Абу-Джильду, знаменитого разбойника с гор, что окружают Шхем. Он был уже одет в обычную арестантскую одежду и стоял среди рядовых арестантов. Ты начинаешь декламировать, насколько то позволяет память, стихотворение Бодлера «Альбатрос». Эта птица преодолевает тысячемильные пространства над океаном. Но вот матросам удалось изловить альбатроса, и он брошен на палубу. Как жалко он выглядит, пытаясь шагать! Крылья, рассекавшие голубизну небес, с трудом помогают ему сохранять равновесие.
  
  
* * *
  
  В тюрьме ты волен сколько душе угодно сквернословить, используя весь известный тебе лексикон русских или арабских ругательств. Здесь нечего опасаться, что окажешься в женском обществе. Это, между прочим, отдельная тема: любое настоящее ругательство так или иначе связано с противоположным полом.
  
  
* * *
  
  В чем разница между Яффской камерой предварительного заключения и Центральной иерусалимской тюрьмой? В чем вообще состоит разница между камерой предварительного заключения и тюрьмой? Разница такая же, как между постоялым двором и жилым домом. Есть еще одно различие, которое известно только тем, кто побывал в обоих узилищах: в Яфо – вши, а в Иерусалиме – клопы.
  Вошь – животное «бедуинское», кочевое. Клоп же – существо, любящее покой и постоянство. Если вы не будете чистить и выбивать свой матрас, в нем заведутся клопы. В России во время гражданской войны поездка в железнодорожном вагоне была сопряжена с опасностью заразиться сыпным тифом, потому что вши являются переносчиками этой страшной болезни. Временная обитель, именуемая Яффской камерой предварительного заключения, кишит вшами. Постоянный же приют, именуемый Центральной иерусалимской тюрьмой, изобилует клопами. Вошь прилепляется к человеческому телу. Тело человека – ее дом и источник пропитания. И этим от нее резко отличен клоп. Свое пропитание он добывает на теле человека, но не живет на нем. Россия с непостоянством и неустойчивостью ее жизненного уклада – классическая страна вшей. Страны же Ближнего Востока с их жарой и грязью – излюбленное место обитания клопов. Русская вошь, даже та, что проживает в застенках ЧК, весьма малоупитанна. Совершенно иначе выглядит вошь у нас, на Востоке. Они отличаются друг от друга, как отличается арабская корова от породистой дамасской или голландской. Тело упитано и лоснится, словно медное блюдо на солнце, а на спине – черное пятно. Достаточно бросить беглый взгляд на вошь, чтобы определить, каков ее рацион…
  Клопы в иерусалимской тюрьме проводят ночь в одной кровати с арестантом. А ранним утром, как только арестант покидает кровать, покидают ее и клопы. Арестант отправляется на работу, а клопы – на отдых. Клопы работают в основном по ночам. Днем они спят. Утром ты видишь побеленную стену, похожую на заснеженное поле в стране, где ты родился, и по этой белой стене там и сям движутся красные точки. Утренний маршрут постоянен: снизу вверх. Клопы покидают кровать и спешат к местам отдыха, туда, где смыкаются стена и потолок. Это восхождение к высотам стены – весьма опасное для клопов мероприятие. Краснота их тел, особенно яркая после целой ночи, посвященной высасыванию арестантской крови, делает их весьма заметными на белоснежном поле стены. Вот тут-то арестанты и устраивают на них облаву. Отдавая себе отчет в том, что им грозит, клопы спешат завершить восхождение как можно быстрее. Спешат и арестанты, ведь каждую минуту может зазвенеть звонок – призыв к выходу на работу.
  Для проведения облав на клопов в тюрьме изобрели приспособление, подобного которому, наверное, нет и «на воле». К длинному шесту привязан маленький примус, извергающий длинный рычащий язычок пламени. С помощью этого аппарата можно свалить даже тех клопов-счастливчиков, которые почти уже добрались до вожделенного убежища. При виде каждого изжаренного клопа, обрушившегося на кровать, камеру охватывает бурная радость. Арестанты любят охоту на клопов. Орудовать зажженным примусом удостаиваются лишь те, кому благоволит начальник тюрьмы. Охота на клопов происходит не во имя уничтожения клопов, но во имя самой охоты. Охота не как средство, но как цель. Наряду с прочими развлечениями ее цель – убить время.
  
* * *
  
  Надо решительно расстаться с мыслью о том, что в тюрьме возможна вольготная лучезарная жизнь. Г.Шофман со свойственной ему лаконичностью замечает, что с помощью книг, вышедших в издательстве «Штыбель», можно провести в тюрьме долгие годы. Г.Шофман недолго сидел в тюрьме. Иначе он бы знал, что не написана еще такая книга, чтение которой позволит заключенному забыть, что он лишен свободы.
  
* * *
  
  Д-р Цви-Элиягу Коген, мой адвокат и близкий друг, сказал как-то: «Мак-Суини, борец за свободу Ирландии и мэр Корка, держал в британской тюрьме голодную забастовку семьдесят два дня и умер от голода. Все это время рядом с ним находилась его жена. Спустя три месяца после его смерти она вышла замуж за другого».
  
* * *
  
  Старик Вайнбсрг пьет а глезл чая. Голова слегка склонена. Стакан полностью скрыт в ладони. Руке становится горячо, а остывание чая приостанавливается. Бородавка на кончике носа наливается каким-то внутренним светом. А, может, это только кажется, что бородавке доставляет удовольствие питие чая. Старик отхлебывает чаю и ставит стакан. Спустя пару минут берет его снова, снова отхлебывает и возвращает на место. Если бы не опасность, что чай окончательно остынет, старик пил бы его час, а то и два. Почему бы и нет? В тюрьме даже у стариков есть время.
  
* * *
  
  Отправляясь на виселицу, Мустафа расцеловался с приставленными к нему надзирателями, поцеловал руку мудиру (начальнику тюрьмы) мистеру Стиллу. Спустя минуту эта рука, только что поцелованная, потянула за рычаг, под ногами Мустафы раскрылся пол, и он повис в воздухе. Феллах с Иудейских гор, разумеется, не читал Достоевского и даже имени его не слыхал. Он понятия не имел, что есть в мире книги, кроме Корана. А вы говорите: «русская душа»… Может, вы еще скажете, что в хевронском феллахе Мустафе обнаружена душа русского человека?..
  
* * *
  
  Каждый раз, когда нас выводят на хакуру (прогулку), мы жалуемся: незаконно урезают наше время. Время, которое арестант проводит в туалете, считается частью и без того непродолжительной прогулки, когда можно наполнить легкие чистым воздухом и увидеть солнце. Хорошо, если желудок работает исправно, и тебе не нужно подолгу задерживаться в туалете. И горе тому, кто страдает от запоров. Вместо того, чтобы дышать свежим воздухом и прогуливаться под открытым небом, он вынужден вдыхать иные ароматы.
  
* * *
  
  Вы, живущие на воле и неспособные оценить, что такое воля, ощущали ли вы потребность взглянуть на звезды? Просто взглянуть на ночное небо? Вы вольны делать это, когда вам заблагорассудится, а потому и не ощущаете такой необходимости. Здесь же, в тюрьме, есть люди, которые не видели звезд на протяжении многих лет. Но и среди них большинство не ощущает в этом никакой потребности.
  
* * *
  
  Один арестант определил, что такое время, следующим образом: «Время – это осел». Как осел движется не торопясь, так и время в стенах тюрьмы не торопится. Для меня же время не осел, для меня оно – черепаха.
  
* * *
  
  Одинокий человек меланхоличен. Оказавшись в одиночестве, вне окружения домашних и близких друзей, человек обязательно впадает в меланхолию. Человек не может быть радостным в одиночестве или среди чужих.
  
* * *
  
  Арабы-арестанты стесняются один другого, если они не одеты. Я обратил на это внимание в душевой. Очевидно, обнаженное мужское тело возбуждает в них половой инстинкт не меньше, чем обнаженное женское тело в нас. Многие арабы могут мочиться, только если их никто не видит. Иначе у них ничего не получается. Они не в состоянии мочиться, если знают, что кто-то смотрит на них или даже прислушивается к шуму их струйки. Подобной же чувствительностью отличаются и многие арабы «на воле». Но здесь, в тюрьме, из-за вечной жажды нормальной половой жизни эта ненормальная чувствительность развивается у них сверх всякой меры. Араб-арестант не будет перед сном мочиться, пока прочие обитатели камеры не заснут. Он будет ждать хоть полночи, чтобы убедиться, что его сокамерники спят.
  Араб «панэротичен». Не только женщина, любое живое существо возбуждает в нем половой инстинкт: мужчина, ребенок, животное. Мужчина возбуждает араба не меньше, чем женщина. А еще больше – юноша. Не оставляют его равнодушным и домашние животные. Малолетних правонарушителей, ожидающих приговора, или тех, кого не успели еще перевести в тюрьму для несовершеннолетних преступников, не держат в одной камере с обычными арестантами. Их отправляют либо в мусташфу (лазарет), либо в камеру химайя (привилегированных иностранцев).
  А теперь несколько слов о сексуальных проблемах за пределами тюрьмы, о сексуальных проблемах в системах, которым недостаточно тюрем и поэтому они создали концлагеря, где содержат огромные массы людей. Чем отличается большевизм от национал-социализма? Подходом к сексу. И отличие это подобно отличию «эмансипации» от гомосексуализма, то есть половой распущенности от казармы. В первом случае женщина желает уподобиться мужчине, а во втором – мужчина желает уподобиться женщине.
  
* * *
  
  Веселье – явление общественное. Не может быть веселья вне общества. Невозможно радоваться в одиночестве, в изоляции.
  
* * *
  
  Сумерки. Арестанты возвращаются в свои камеры. Ими овладевает ощущение, что еще один день «сгорел». В сумерках тоскливое чувство гнетет любого, а тем более обитателя тюрьмы. Из камер доносится пение, со временем становящееся все более громким, – если дежурный надзиратель не слишком педантично относится к своим обязанностям.
  Толстуха – жена мусада (заместителя начальника тюрьмы), который живет в бараке за тюрьмой, нарядилась в белый халат и раскачивается на качелях. Чтобы толкнуть качели, ей надо в воздухе выпрямить ноги и развести их. Мусада нет дома. Уже около месяца он находится в Англии, отдыхая там от своих тюремных трудов, а заодно и от семейства. Арестанты глядят сквозь тесно зарешеченные окна своих камер, глаза у них едва не вылезают из орбит. Она знает об этом и раздвигает ноги еще шире. Но больше всего возбуждает арестантов ее белое одеяние. А качели взлетают все выше…
  
* * *
  
  *
  Надзиратель-араб изучает иврит, спуская при этом семь потов. Арестант-еврей спрашивает его:
  – Зачем тебе иврит? Выучи английский и получишь надбавку – полтора палестинских фунта в месяц. Надзиратель отвечает:
  – Меня не интересуют английские деньги. Меня интересуют еврейские девушки.
  
* * *
  
  Нашу тюрьму посетил сам мистер Спайсер, начальник палестинской полиции, и лично сообщил Абу-Джильде и Армиту, что верховный комиссар утвердил их приговоры. Это означает, что теперь известны точная дата и час, когда их повесят. А поскольку обоих поведут на виселицу в тот же день и в том же месте, то одного повесят в восемь утра, а другого – через час. Обычно осужденному его последний приговор объявляет начальник тюрьмы, и на этом дело заканчивается. Но ради такого головореза как Абу-Джильда потрудился прибыть сам начальник всей полиции, собственной персоной.
  Это вторая встреча мистера Спайсера, главного полицейского, с Абу-Джильдой, главным разбойником. Первый раз они встретились два месяца назад в Шхеме. Как только Абу-Джильду арестовали, мистер Спайсер приехал в Шхем и протянул Абу-Джильде сигару. Встреча двух полководцев: после того, как потерпевший поражение попадает в плен, победитель приглашает его на обед. Жест Спайсера – типично британский жест.
  На этот раз Спайсер навестил Абу-Джильду утром. Во время полуденной прогулки я заметил в одном из окон зинзаны – где сидят приговоренные к смерти или наказанные за какие-нибудь особые провинности, совершенные уже в самой тюрьме, – широкую спину и еще более широкую задницу «инспектора» Реувена Хазана. Он уселся на подоконник лицом к камерам зинзаны и спиной ко двору. Я сообразил, что кто-то наносит визит Абу-Джильде, а «инспектор» обеспечивает безопасность. Рядовому надзирателю не доверяют, тем более если этот рядовой надзиратель – араб, который может поддаться чарам Абу-Джильды.
  Позднее я узнал, что в ответ на просьбу Абу-Джильды начальник тюрьмы дал разрешение на визит к нему Ахмада Джабара, одного из убийц, отличившихся во время погрома в Цфате летом 1929 года. Задача Джабара – скрасить последние дни Абу-Джильды рассказами о днях былых. Ахмад Джабар не меньший убийца, чем Абу-Джильда, но ему повезло. Абу-Джильда убивал всех, кто попадался ему под руку, то есть прежде всего арабов. Абу-Джильда убивал с целью грабежа, и не его вина, что население Шхемского округа состоит из арабов. Он убивал также полицейских, которые пытались помешать ему в его ремесле. И именно из-за этого его и собираются повесить.
  Джабару же фортуна улыбнулась. Он «всего-навсего» убивал евреев. И не с целью грабежа, но по политическим соображениям. И потому был сначала приговорен к смертной казни, затем после обжалования его приговор был заменен на пожизненное заключение, а в скором времени он будет помилован, как и все остальные убийцы евреев, отличившиеся в 1929 году. Пока же Ахмад Джабар не просто рядовой арестант, но весьма почтенный человек и в собственных глазах, и в глазах прочих арестантов, и в глазах начальника тюрьмы.
  
* * *
  
  Во время утренней прогулки донеслось пение Абу-Джильды из его камеры в зинзане. Песня арабского разбойника. Точно так же, как есть тип любовных песен, есть и цикл разбойничьих песен. Величие оперы «Кармен» – в сочетании любви с разбоем. Популярнейшие песни в России – разбойничьи. Кто не пел «Стеньку Разина»? Предавшись пению, Абу-Джильда забыл, что находится в плену и что жить ему осталось считанные дни. Песня его – это песня бандита, в разгар хамсина сидящего, скрестив по-турецки ноги, на краю скалы и разглядывающего пустыню. На серой скале виднеется черное пятно: тень хищной птицы, парящей в раскаленном воздухе. И ты чувствуешь себя ребенком, стоящим перед клеткой со львом. Чувство это немедленно стало бы иным, встреть ты льва не в зверинце, а в пустыне.
  
* * *
  
  В холь-гамоэд праздника Песах, в 1932 году, я возвращался из Иерусалима в Тель-Авив. Поезд был переполнен. Песах, и да не будут упомянуты рядом, Пасха и Неби-Муса пришлись на одно время. За несколько минут до того, как поезд покинул иерусалимский вокзал, в вагон вошел полицейский капрал, ведя за собой дюжину парней и девушек, скованных одной цепью. Одеты они были в изрядно измятые праздничные одежды. Этого капрала я знал еще со своих предыдущих отсидок.
  – Что случилось? – спросил я его, указывая на цепочку арестантов.
  – «Нелегальные». В Хайфу. На корабль. Ялла!
  Я покачал головой:
  – И ради этого ты служил в Галлиполи, воевал, был ранен… Все это ради того, чтобы во время Песаха конвоировать евреев, которых изгоняют из страны?..
  Капрал ничего не ответил. Но разрешил мне поговорить с «нелегальными» репатриантами. Почти все они были из окраинных областей Польши. Глубокие провинциалы. В записную книжку одной из девушек, жительницы Гродно, я вписал несколько слов – привет тамошнему ветерану-ревизионисту г-ну Яффе, брату Лейба Яффе. В Лоде мы расстались. Капрал пересел со своими арестантами в поезд, идущий в Хайфу.
  Прошло года два-три, и я снова в тюрьме. И снова встречаю этого капрала. Я держусь от него в стороне. Но он подошел ко мне и спрашивает:
  – Ты помнишь нашу встречу в поезде? Я же забыл обо всей этой истории:
  – Какую встречу? Когда?
  – Ну, тогда, в Песах. Я вез «халуцев» в Хайфу, на корабль, их должны были изгнать из страны…
  – А, да-да, – вспомнил я. – Так ты тот самый негодяй?
  – Ты знаешь, почти никто из них не доехал до Хайфы. Сбежали.
  – Стало быть, недаром ты был в Галлиполи?
  – Слушай до конца. Полиция оштрафовала меня, и зарплату мне снизили на тридцать палестинских фунтов. Теперь моя зарплата – десять фунтов. Я пошел к Бен-Цви, в «Ваад Леуми». Надеялся, что они мне помогут со штрафом. В конце концов я же это сделал не из-за каких-то там своих личных интересов. Бен-Цви меня выслушал, а когда я закончил свой рассказ, сказал всего одно слово…
  – Какое же?
  – «Дурак». Я хотел схватить стол и трахнуть его этим столом по голове. Ладно, пусть у них нет денег, но хотя бы доброе слово сказал, поддержал бы меня… Ведь не для себя же я это сделал…
  
* * *
  
  Обычная почта занята доставкой писем и посылок, которые люди посылают друг другу, в различные учреждения и т. п. Тюремная «почта» не занимается письмами и бандеролями, она занимается живыми людьми. Предметом доставки служат арестанты и подследственные, которых перевозят из одной тюрьмы в другую, из тюрьмы в рабочий лагерь и т. п. Все зависит от потребностей. Арестантов, которым вынесен приговор, не держат в камерах предварительного заключения, их переводят в одну из двух палестинских тюрем: в Центральную иерусалимскую тюрьму или в Аккскую крепость. Бывает и так, что в иерусалимской тюрьме накапливается значительное число подследственных, которых отвозят из Иерусалима на суд в один из окружных центров.
  Если «почта» большая, она, как правило, прибывает вечером. Причин тому две. Поезд приходит в Иерусалим к вечеру. Вечером легче запускать в тюрьму новых арестантов. Старожилы уже заперты в своих камерах. В мактабе (канцелярии) и мардабане (коридоре) не толкутся арестанты, здесь находятся только надзиратели. Без всякой опаски можно снять с новоприбывших наручники и кандалы, оформить канцелярские записи, измерить рост новоприбывших и взвесить их, отметить каждого из них особым знаком в тюремной книге записей.
  Для надзирателей и их помощников из числа арестантов принятие «почты» – занятие хлопотное и ответственное. Для прочих же обитателей тюрьмы «почта» – это немаловажное развлечение. Она вносит разнообразие в их серую жизнь. С прибытием «почты» тюрьма превращается в ярмарку. Старожилы ищут среди новоприбывших друзей и знакомых. Большая «почта» приходит каждую неделю, но несмотря на это, каждая «почта» вызывает громадный интерес. Хорошо осведомленные арестанты узнают об очередной «почте» за день-два до ее прибытия и сообщают рядовым арестантам:
  – Сегодня вечером будет «почта»!
  Вечер. Свет в камерах уже погашен. Но арестанты не спят. Самые прыткие успели захватить места около двери. Если дежурный надзиратель хитер, он делает вид, что ничего не замечает. Если же он глуп или зловреден, то старается отогнать арестантов подальше от двери. Но вот чуткое ухо кого-нибудь из обитателей узилища различает глухой скрежет ворот и звук тяжелой поступи многочисленных ног по утрамбованному тюремному двору. Так ходят люди, которым незачем спешить.
  – «Почту» привезли!
  Давка у дверей камер возрастает. Похоже на толпу пассажиров, осаждающих двери железнодорожного вагона. С этой «почтой» прибыло несколько десятков арестантов. А в распоряжении тюрьмы всего-навсего одна автомашина, представляющая собой своего рода маленькую тюрьму на колесах. Под покровом темноты машина эта делает две-три ездки к вокзалу и обратно, пока не привозит всех вновь поступивших арестантов в предназначенное для них место обитания.
  Но вот «почта» уже в тюремной канцелярии. Быстро производятся необходимые бумажные процедуры. Перед арестантами широко распахиваются двери мардабана, и вот они уже попарно шагают по длинному коридору. С обеих сторон шеренги идут шавиши («сержанты») – привилегированные арестанты, служащие своим хозяевам-надзирателям с собачьей преданностью. И хотя привезенные с «почтой» новички шагают парами, шавиши кричат без передыху:
  – Танин-танин! (По двое!)
  Просто у этих домашних псов нет иного способа продемонстрировать свою преданность. Человек может демонстрировать свою преданность каким-либо действием, от которого ему будет польза, но еще более – бесполезным выпендриванием.
  Из канцелярии «почту» отправляют на вещевой склад. Там заменяют цивильную одежду новоселов на тюремное обмундирование. Эта замена служит внешним признаком отличия человека арестованного, но еще не осужденного, от заключенного. Ведь с формальной точки зрения подследственный считается «свободным».
  Перед новоприбывшими распахивается дверь громадной «перевалочной» камеры, в которой арестанту впервые дают почувствовать вкус тюрьмы. По камерам их разведут лишь на следующее утро, при свете дня. Размещение по камерам совершается в индивидуальном порядке. Есть камеры для арестантов-акул, которым сидеть долгие годы, и есть камеры для мелких рыбешек. Разные виды арестантов нуждаются в разных видах охраны. Кроме того, выделяя новоприбывшему место, где ему предстоит отдыхать долгие годы, принимают во внимание, кто будет соседствовать с ним в камере. Стараются, чтобы у новичка не оказалось среди сокамерников какого-нибудь закадычного друга. Начальство тюрьмы обеспокоено не столько тем, чтобы среди арестантов не сложился тот тип отношений, который привел к убийству Каином Авеля, сколько тем, чтобы между ними не разгоралась излишне пылкая любовь. Такая любовь в условиях сексуального голода может привести к мужеложеству. Да и тип отношений, царивших между Каином и Авелем, нежелателен в одной камере. Были уже случаи, когда посреди ночи один арестант начинал полосовать другого бритвой. Как попадает бритва в руки к арестантам? Ведь, казалось бы, бритва в тюрьме должна быть столь же немыслимым явлением, как свинина на еврейском столе!… Ответа нет. Начальнику тюрьмы абсолютно безразлично, что один из обитателей его владений изрежет физиономию другому. Беда в том, что слух об этом событии может дойти до Министерства полиции.
  «Почту» уже запустили в «перевалочную» камеру – словно стадо овец, которое загоняют в кошару после того, как оно провело день под серыми небесами на выжженном солнцем пастбище. Из «перевалочной» камеры доносится мычание, утробные вздохи, фырканье, словно из овечьего загона. Но постепенно тюрьма приобретает обычный свой ночной облик. Мардабан освещен тусклым светом, который отражается от истертых камней пола. Постепенно затихают голоса, обсуждающие состав и достоинства последней «почты». Надзиратель, стоящий на вахте в мардабане, кричит время от времени:
  – Ускут! (Тихо!)
  Кричит он не потому, что ему мешают голоса арестантов. Он хочет избавиться от пут одиночества. И в ответ на каждый ускут! надзирателя, раздающийся в освещенном коридоре, доносится ржание из одной из темных камер. Такова уж природа арестанта. Но вот голоса замолкают, и в ночной тишине слышно лишь, как вышагивает надзиратель по каменному полу, стуча тяжелыми, подбитыми железом ботинками. И словно эхо этих шагов – чьи-то тяжелые всхлипы. Кто-то храпит. Иногда какой-нибудь арестант кричит во сне. (А надо сказать, что арестанты кричат во сне не чаще, чем прочие люди.) Ночные крики тюремных «джунглей» никого не удивляют. Дело это естественное и само собой разумеющееся.
  
* * *
  
  Курение занимает почетное место в тюремной жизни. Если бы после открытия Америки люди не взяли себе в привычку курить, курение следовало бы изобрести ради нужд арестантов. Человек, привыкший «на воле» курить, не прекращает этого занятия и в тюрьме. И если у него не окажется табака, он будет страдать от этого больше, нежели от отсутствия свободы или нормальной (имеется ли в природе такая штука?) половой жизни. Тоска по табаку заглушит тоску по свободе и противоположному полу. Курильщик может воздержаться от половой жизни, но не от курения. И тюрьма тому не помеха. Тот, кто хочет курить, – курит. Курильщик готов отказаться от чего угодно, но не от курения.
  По неизвестной причине курить в тюрьме категорически запрещено, но тем не менее все курят. Те, конечно, кто того желает. Это напоминает Россию времен «военного коммунизма». Любая купля-продажа была под запретом, а Россия за всю свою историю не была охвачена такой горячкой купли-продажи, не была так переполнена базарными спекулянтами, как в те годы. Тюремное начальство знает, что все курят, но смотрит на это сквозь пальцы. Встречаются среди обитателей тюрьмы и такие, что не курили до ареста, но в тюрьме превратились в заядлых курильщиков.
  Курение, однако, касается не одних лишь курильщиков. Некурящие тоже втянуты в табачные дела. Контрабанда табака в тюрьму удовлетворяет не только запросы арестантов-курильщиков, но и потребности поставщиков табака во главе с надзирателями. Восток прогрессирует. Араб-надзиратель не удовлетворяется своей зарплатой. Он ищет «левых» заработков. Контрабанда табака в тюрьму это не только спорт, с этого можно и заработать.
  Курение и связанные с ним занятия изрядно скрашивают рутину тюремного быта. Поэтому начальство и не отменяет запрет на курение. Отмени оно этот запрет, пропадет смысл увлекательного занятия, которое отнимает у арестантов массу времени и отвлекает их от разнообразных преступных мыслей. Курение отвлекает их от размышлений о побеге, о мести, не дает впасть в депрессию. Все это ветер уносит вместе с табачным дымом.
  Но случается, что вдруг, ни с того ни с сего начальство охватывает горячка «искоренения курения в стенах тюрьмы». На первый взгляд, тюремные чиновники – реально мыслящие люди. Поэтому невозможно понять, чего вдруг они превращаются в донкихотов. Ведь война с курением в тюрьме – то же самое, что война с ветряными мельницами. Устраиваются повальные обыски в камерах, в мастерских… И где только не находят табак! Везде, включая арестантские задние проходы. А результаты? Цена сигарет на тюремной бирже резко подскакивает. Возрастают доходы контрабандистов. Тех же результатов добилась ЧК на русских рынках, проводя облавы на спекулянтов. Доходы контрабандистов растут как грибы после дождя, и курение продолжается. Есть еще результат борьбы с табаком: нескольких арестантов переводят из их камер в зинзану. Это жертвы противоестественного режима. Их наказывают, и вся тюрьма считает их без вины виноватыми.
  Но вот обыски прекращаются. Сигаретный рынок возвращается в обычное русло. На бирже ощущается падение цен. Спекулянты терпят колоссальные убытки. (Все, разумеется, согласно тюремным критериям.)
  Тюрьма подобна социалистическому тоталитарному обществу. Такого рода общество делится на два класса: класс бюрократов и класс подданных, господ и рабов. Правящее меньшинство и управляемое большинство. А любое тоталитарное общество стоит на спекуляции. Спекуляция – враг тоталитарного общества. Но она же и жизненный эликсир для человека, которого жестокая судьба вынудила жить в тоталитарном обществе. Без спекуляции люди пожрали бы друг друга живьем. Там, где правит спекуляция, не имеет никакого значения качество товаров – значение имеет лишь количество. Этот закон верен и в отношении сигарет, которые проносят в тюрьму. Неважно, какого они качества. Важно их количество.
  Как мы уже говорили, курение наполняет жизнь арестанта смыслом. Человек не может жить на всем готовом. Он обязан бороться, добиваться, пребывать в движении. Курение дает арестантам возможность рисковать, вносит в их жизнь азартный дух приключений. У многолетних арестантов курение не дает ослабнуть инстинкту борьбы за существование. Можно сравнить тюремное курение с видом на жительство за пределами «черты оседлости» для русских евреев. Евреи жили и за пределами «черты». Была масса способов обойти запрет властей… И вместе с тем запрет порождает взяточничество и коррупцию среди надзирателей.
  Мне рассказывали про одного «пятнадцатилетного» арестанта (имеется в виду его срок, не возраст), который сидел за убийство. Он утверждал, что убил, будучи пьян – обычная отговорка арабов, сидящих за дела, которыми они не гордятся. Этот арестант был славен тем, что считался одним из главных контрабандистов, проносивших в тюрьму сигареты. Мудир потребовал от него назвать надзирателя, который помогает ему в этом занятии. Арестант отказался и стоял на своем, даже когда мудир обещал дать рекомендацию о сокращении срока заключения с пятнадцати лет до десяти. (Начальник тюрьмы вправе сообщать верховному комиссару, что такой-то арестант ведет себя отлично, и это сообщение служит основанием для улучшения условий содержания в тюрьме и даже для сокращения срока заключения.) Мудир обещал также сделать его шавишем. Но арестант устоял перед соблазном и не выдал своего сообщника-надзирателя. Надо полагать, что он не только продемонстрировал свою преданность другу и сообщнику, но и произвел простой расчет: приятнее провести в тюрьме пятнадцать лет и иметь под рукой надзирателя, поставляющего сигареты, чем сидеть десять лет без сигарет.
  Этот арестант был законченным мужеложцем. Он прославился этим даже здесь, в тюрьме, где гомосексуализм считается явлением естественным, на которое никто не обращает внимания. Как-то раз его на неделю отправили в зинзану за то, что он едва не размозжил голову Мусе (Кармелевичу, поджигателю «Гамаавира», который получил за это семь лет). Муса пострадал за то, что высмеивал «жену» этого педераста. Во всем, что касается вопросов пола, а тем более если речь идет об области «мужских» взаимоотношений, арабы склонны проявлять суровость нравов. Суровость нравов, принятая «на воле», усугубляется, понятное дело, в стенах тюрьмы. В тюрьме чувство собственного достоинства развито у араба гораздо сильнее, чем «на воле».
  Часть арестантов, осужденных на большие сроки, предается забавам Онана, часть – содомскому греху. Причиной тому не только полное отсутствие представителей противоположного пола, – но и особые условия тюремной жизни: скука, теснота. Еще Достоевский сетовал, что одно из главных несчастий, которые постигают человека в тюрьме, это невозможность ни на минуту уединиться, побыть наедине с самим собой. Правда, как ни трудно постоянно находиться в окружении людей, во много раз тяжелее переносить одиночество.
  Отношение к женщине среди арестантов двойственное. С одной стороны, они испытывают страшную тягу к тому, что в тюрьме заполучить невозможно. Здесь ведь можно достать все что угодно: деньги, сигареты, арак, гашиш, оружие (кроме разве что пушек и самолетов). Одно лишь недосягаемо – женщина. А с другой стороны, только сидя в тюрьме, человек убеждается, что женщина не есть предмет первой необходимости. Можно прожить без нее долгие годы.
  По словам шейха Назара ибн Саида, жители Шхема славятся по всей стране своей страстью к мужеложеству, а в особенности – своей любовью к мальчикам. Житель Шхема имеет обыкновение обращаться к ребенку с такими речами:
  -Я уалад! (Эй, мальчик!) Почем твой «арбуз»?
  
* * *
  
  Оружие тюремного надзирателя – ключ. Арестант заперт, у него нет никаких средств ни для защиты, ни для нападения. Арестант внутри, а надзиратель снаружи. Арестант в уде (камере), надзиратель в мардабане. В сущности, оба взаперти.
  
* * *
  
  Один из моих сокамерников – шейх. Тот самый шейх Назар, о котором я упоминал выше. Далее для краткости будем называть его просто «шейхом». Он чрезвычайно горд своим высоким происхождением. Арабы-мусульмане почтительно относятся к людям благородных кровей. По всей видимости, его семейство обнищало. Он участвовал в погроме в Иерусалиме в квартале гурджей (грузинских евреев) летом 1929 года. Тогда его отпустили – «из-за отсутствия доказательств». Спустя короткое время его посадили на десять лет за убийство официанта. Он не сожалеет о том, что оказался в тюрьме. Ему предстоит отсидеть десять «английских» лет. (В тюрьме год насчитывает девять месяцев, а посему «арабский» год, в котором двенадцать месяцев, отличается от девятимесячного «английского» года). Что для него десять «английских» лет? Всего-навсего девяносто месяцев… Шейх сожалеет о другом. О том, что он сидит в тюрьме из-за какого-то самбо (негра). Он, шейх, потомок одного из самых знатных родов мусульманского мира попал в тюрьму из-за того, что убил какого-то самбо, раба! Вот вам справедливость «ваших» англичан! Он говорит, что был пьян. Вина он не пьет. Нельзя нарушать запрет, записанный в самом Коране.
  – Я пил арак. А этот суданец не хотел пускать меня в кафе. Я вынул шибрийе (нож), пырнул его разок и пошел себе. Назад я не оглядывался и знать не знаю, что с ним стало. Я пошел себе домой с легким сердцем, иду и напеваю какую-то мелодию. Я был чуть-чуть под хмельком и в прекрасном расположении духа. Полицейские шли за мной следом и арестовали меня возле дома. Нашли нож. Мой нож – из настоящей дамасской стали. Не впитывает кровь. Дали мне десять лет. Приговор я выслушал с удовольствием. Даже не подавал на обжалование…
  
* * *
  
  Неделя, предшествующая приведению смертного приговора в исполнение, заполнена приготовлениями. Вешают в камере №51. Если в течение двух месяцев камеру не используют по ее прямому назначению, она служит складом. Однако обычно не проходит месяца, чтобы кого-нибудь не повесили. За несколько дней до исполнения приговора из камеры №51 убирают случайно оказавшиеся там вещи. Выносят все, кроме виселицы. Камеру очищают от пыли, накопившейся со времени прошлого повешения. Затем обильно смазывают рычаги виселичной машины. Взвешивают «виновника торжества», то есть осужденного на смертную казнь. Берут обшивку матраса, наполняют ее песком, вес которого равен весу «виновника торжества», и подвешивают этот мешок на крюк виселицы. После этого приводят в действие рычаги, чтобы проверить исправность машины и крепость веревки. Измеряют рост осужденного, но не от ног до макушки, а от ног до горла. Снова наполняют мешок песком так, чтобы он весил столько же, сколько «виновник торжества», а высота его была бы равна высоте осужденного – от ног до горла.
  Знатоки говорят, что никогда еще не приключалось «панчера» с виселичными машинами ни в Центральной иерусалимской тюрьме, ни в Аккской крепости. За неделю до очередного повешения заново производят все эти подготовительные операции – начиная с очистки камеры и кончая определением точного веса и размера тренировочного мешка, а главное – смазывают рычаги и винты. Что ж удивительного, что все обходится без «панчеров»? Все проверено и учтено. Все продумано заранее, отлажено и скреплено опытом.
  Можно написать научное исследование о виселичной веревке. Она сделана специально для этой цели. У английского народа, властителя морей, весьма развито веревочное ремесло. Прежде ведь все корабли были парусными, и потребность в веревках и канатах была велика. Особая отрасль – производство веревок для виселиц. Не знаю, какова длина этой веревки. Мне неизвестно также, какова ее толщина. Но я знаю, что веревка эта хранится в своего рода футляре из тонкой кожи. Зачем это делается, мне неизвестно. К одному концу веревки прикреплено металлическое кольцо. Единожды использованная, веревка больше не употребляется. К ней привязывают бирку, на которой начертано имя повешенного и дата повешения, и укладывают в ящик, в котором хранятся все использованные виселичные веревки. Ящик этот находится на хранении в Главном полицейском управлении, располагающемся на Русском подворье в Иерусалиме.
  Смерть от повешения – легкая, если можно так сказать, смерть. Человек умирает не от удушья, а оттого, что у него ломаются шейные позвонки. Смерть наступает мгновенно, и знающие люди говорят, что канун повешения тяжелее для осужденного, чем сама смерть. Хотя смерть и наступает мгновенно, но согласно regulation, казненный должен провисеть еще целый час. И лишь тогда составляются два рапорта: один рапорт пишет хаким (врач), другой – мудир (начальник тюрьмы).
  Но вернемся к виселице. В царской России виселицы были не стационарные, а одноразового пользования. Каждый раз сооружали новую виселицу. В Англии действуют стационарные виселичные машины. В любой европейской стране функцию вешателя исполняет государственный чиновник (или несколько чиновников), и личность его окутана тайной. Кроме считанных единиц в полицейском управлении, никто даже имени его не знает. Не знаю, как обстоит с этим дело в Англии. Здесь, в Эрец-Исраэль, нет вешателя. Вернее, его функции исполняет начальник тюрьмы. И, следовательно, имя исполнителя приговора не является секретом. Всем известно, что вдобавок к прочим своим обязанностям начальник тюрьмы выступает также в роли вешателя,
  В Святой стране повешение – дело совершенно будничное. Все происходит без нервов, без истерики, без патетических речей, «без кино», как выразился один из обитателей этой тюрьмы. Говорят, что в производстве одной булавки участвует дюжина рабочих, и поэтому невозможно указать на какого-то одного конкретного человека и сказать, что именно он сделал эту булавку. Точно так же обстоит дело и с повешением, с отправкой человека из нашего материального мира в мир лучший, мир абстракции. Этапы этой операции разделены между многими исполнителями, каждый из которых четко знает свои функции.
  Своя роль отведена и тому, кому предстоит быть повешенным. От него тоже требуется четкое исполнение своих функций. Он должен идти навстречу смерти как герой, джеда, без слез и страха. Ему рекомендуется «попрощаться» с прочими арестантами, то есть бросить пару слов в пустое пространство длинного узкого мардабана, когда он совершает свой последний путь по этой бренной земле – от зинзаны до «камеры исповеди», что напротив камеры №51. Из всех камер, что по правой стороне мардабана, на которой располагается камера №51, вывели их обитателей. Их заранее переводят в камеры, что по левой стороне мардабана.
  Мистер Стилл наверняка придерживается того мнения, что Мустафа, который схватил его руки и облобызал их, те самые руки, что через несколько минут приведут в действие рычаг, разверзающий пол под ногами осужденного, поступил бестактно, невоспитанно, shocking. История, мораль, «кино» – все эти штуки хороши для писателей типа Виктора Гюго, Достоевского, Толстого, Андреева, о чьем существовании мистер Стилл не подозревает и чьих книг, разумеется, не читал. Он, мистер Стилл, человек практичный, он «нужный человек на нужном месте», преданно исполняющий свою duty. А что может быть важнее для британских колониальных чиновников, чем duty и regulation? На алтарь duty и regulation они готовы принести все. А если прибегнуть к стилю велеречивых писателей, можно сказать, что во имя duty и regulation они готовы продать свои души дьяволу.
  Обряд повешения совершается следующим образом. Во вторник, ровно в восемь утра, в зинзану входят англичане-полицейские, молчаливые господа, которые слова лишнего не обронят. Осужденный знает, что они пришли за ним и никаких «шуток» с его стороны не потерпят. Еще не было прецедента, во всяком случае за то время, что я здесь сижу, чтобы осужденный отказался идти к виселице. Да и какой у него выбор? Мы удивляемся, почему революционеры-большевики «признаются» в грехах, которых не совершали… Есть «психология», господа. А «психология» может творить чудеса. Короче, осужденный поднимается со своего места, полицейские связывают ему руки за спиной, и он начинает свой последний путь на земле. По обеим сторонам его сопровождают британские полицейские. Все происходит «в темпе»: закончить, закончить! Но важен не только темп, все должно быть произведено согласно regulation. Не будем забывать, что из-за этого повешения весь порядок утра пошел насмарку. Арестанты сидят по камерам и не работают. Тюрьма находится на осадном положении. Арестанты толпятся в камерах, что на левом берегу мардабана, камеры по правому берегу пустуют. В тюрьме царит тишина. Арестанты прильнули к дверям камер и напряженно прислушиваются к малейшему шороху. Один шепчет другому:
  – Ведут!
  И вдруг:
  – Хатиркум, я шабаб! (Прощайте, ребята!) В ответ из камер доносится гул голосов. И вот осужденного вводят в пустую камеру, что напротив камеры с виселицей. Здесь будет происходить исповедь, здесь его уже ждут все, кому положено. Первым обращается к нему мусульманский священнослужитель. Вместе они произносят краткую исповедь. Священнослужитель старается быть как можно более краток, чтобы не задерживать остальных участников действа, с нетерпением ожидающих своей очереди. Священнослужитель не хочет сердить мудира. Закончив исповедь, он тотчас же удаляется, и с «виновником торжества» начинает заниматься мусад (заместитель начальника тюрьмы) или англичанин-сержант (третье по значению лицо среди англичан в тюремной иерархической лестнице). Один из них подходит к осужденному и двумя руками натягивает ему на голову черный колпак, который закрывает добрую половину лица. Теперь осужденный ничего не видит. Его тут же подхватывают под мышки два англичанина-полицейских, которых вызвали «со стороны», они не служат в тюрьме. Эти полицейские отводят его в камеру №51. Расстояние небольшое: камеры находятся одна против другой, разделяет их узкий коридор. В эти мгновения осужденный, если он не теряет способность ясно мыслить, снова кричит:
  – Хатиркум, я шабаб!
  С левого берега коридора ему эхом отвечает хор голосов:
  – Хатрак! (Прощай!)
  Мгновение, когда осужденному напяливают на голову черный колпак, – мгновение историческое. С этой минуты он не увидит более света дня. Можно долго предаваться размышлениям об этой минуте. Но что может рассказать скотина, над которой занесен уже нож резника? От надевания колпака до приведения в действие рычага виселицы проходит не больше нескольких мгновений – они отделяют жизнь от смерти. Полицейские помогают осужденному подняться по ступенькам, ведущим к виселице. Глаза его ничего не видят, уши ничего не слышат, а ноги непослушны, словно две колоды. Сердце его наверняка бьется чаще, чем обычно. Как только осужденный взошел на «сцену» и остановился под крюком, один из полицейских нагибается и очень проворно привязывает к его ногам металлическую болванку. Второй полицейский возводит кверху руки и глаза и, морща лоб, приспосабливает петлю на шее осужденного. «Петля должна лежать точно под левым ухом осужденного». Так гласит regulation. А regulation – это квинтэссенция опыта, накопленного за столетия виселичной практики.
  Закончив свою работу, полицейские спускаются со «сцены», на которой стоит осужденный. К его ногам привязан кусок металла, который потянет его вниз, когда петля затянется вокруг шеи. Полицейские еще не успели спуститься, а начальник тюрьмы уже приводит в действие рычаг. Пол «сцены» распахивается, раздается глухой шум падения. Осужденный висит. Шум падения произвела болванка, ударившаяся о пол, что под «сценой».
  После этого подробного описания действительно трудно решить, кто же здесь, в сущности, вешатель. Один лишь начальник тюрьмы, разверзающий пол виселичной машины? Но ведь в этом процессе доставки осужденного в лучший мир участвовало около десятка действующих лиц!
  Висящий остается висеть, а все остальные покидают камеру №51. Как мы уже говорили, согласно правилам, повешенный обязан провисеть в течение целого часа. Чтобы не оставалось сомнений в его смерти. Regulation это regulation, и мистер Стилл не такой человек, чтобы пренебрегать regulation. Для него это святой закон. Но, с другой стороны, даже мистеру Стиллу понятно, что повешенный испустил дух в первую же минуту и совершенно не нуждается в том, чтобы висеть еще битый час. Начальник тюрьмы не в состоянии смириться с мыслью, что вся тюрьма выбилась из своего обычного режима только из-за того, что надо было вздернуть какого-то вшивого native! Трудно смириться с regulation, из-за которого простаивают сотни рабов, пусть даже простой этот длится всего четверть часа. А посему закон о том, что висельник должен висеть ровно час, остается законом, но… его обходят. Спустя примерно полчаса в камеру №51 возвращается коллектив вешателей: начальник тюрьмы, его заместитель, сержант. Эти трое – англичане. Далее следуют natives: врач, два-три надзирателя. Во избежание каких-либо сомнений врач проверяет наличие пульса у повешенного. Что здесь долго говорить? Машина работает исправно. Висельник мертв. На этом этапе призывают палестинских полицейских снять труп казненного. Они укладывают тело в заготовленный заранее гроб. Врач и начальник тюрьмы удаляются в канцелярию писать рапорты. Труп повешенного выносят из тюрьмы. Теперь он формально считается свободным. Какая легкая смерть! Дай Бог, чтобы «смерть, посылаемая с Небес» была так же легка, как смерть от рук человеческих.
  Несколько десятилетий назад писатели, мыслители, общественные деятели, филантропы и т. п. боролись за отмену смертных приговоров, воевали с алкоголизмом, распущенностью нравов, жестокостью по отношению к животным. Они сражались во имя пацифизма, раскрепощенного образования, вегетарианства, свободной любви. Но за годы жизни нашего поколения человечество очень состарилось.
  Выясняется, что вся эта борьба «за» и «против» оказалась напрасной. Похоже, что человечество должно совершать маленькие грехи, чтобы не совершать больших. Жизнь духа не отличается в этом плане от жизни плоти. Человеку делают противотифозную прививку, то есть прививают ему немного тифа для того, чтобы он не заболел тифом по-настоящему. Керенский, отменивший смертную казнь, несет не меньшую ответственность за кровавую свистопляску красного террора, чем Дзержинский, этот красный Невузарадан. Американский prohibition, запрет на продажу спиртных напитков, породил гангстерство.
  
* * *
  
  Вчера я столкнулся с соучастником убийства, которое совершил Мустафа. Мустафу повесили, сообщника же выручил его возраст. Ему всего семнадцать лет, и потому вместо виселицы он получил двадцать лет тюрьмы. Кому сейчас лучше – ему или Мустафе? Какой «метафизический» вопрос! И все же обсудим его.
  Мустафу повесили четыре месяца назад, а его приятелю предстоит мучиться еще много лет. Он попал в тюрьму юношей, а выйдет человеком, перед которым открыты уже врата старости. К нему не относится известное высказывание д-ра Шмарьягу Левина: «Стареют из-за забот, болезней, бед… Но стареют также из-за того, что годы идут». Приятель Мустафы состарится не из-за того, что годы идут, а из-за своеобразных условий тюремной жизни. Судьи считают (и справедливо считают!), что судьба приговоренного к двадцати годам тюремного заключения лучше судьбы приговоренного к виселице. Жизнь лучше самой легкой из смертей, если не с точки зрения психологии, то уж наверняка с точки зрения физиологии. Мустафу повесили. Он не может раскаяться. Он лишен выбора точно так же, как лишен всего, что принадлежит этому миру. Но у его молодого сообщника, оставшегося в живых, есть выбор. Только в тюрьме человек учится ценить жизнь. Случаи самоубийства здесь крайне редки. Во всяком случае самоубийства совершаются в этих стенах не чаще, чем за их пределами, – несмотря на экстраординарную жизнь содержащихся здесь экстраординарных людей.
  
* * *
  
  В наше время приговоренных к смерти не подвергают пыткам. Наша эпоха смирилась со смертными приговорами, но не с пытками. И если все же пытки применяются в тюрьмах и в особенности в полиции, то делается это втихую, и тот, кого пытали, знает, что лучше ему об этом помалкивать… Есть много способов приведения смертного приговора в исполнение: повешение, расстрел, отсечение головы. Объединяет их одно: быстрый и, следовательно, легкий переход от жизни к смерти. «Переходный период» сведен до минимума. Стала ли от этого наша эпоха более гуманной? Сомневаюсь. Наша эпоха весьма жестока. В наше время проливают много крови. Но количество смертных вердиктов уравновешивают отличным качеством их исполнения. В эпоху красного террора нет времени, да и невыгодно серьезно «заниматься» каждым отдельным человеком и отправлять его на тот свет с применением эффектов «кино». Сдается мне, что в нашу эпоху массовых убийств нет места для «павильона пыток», выражаясь словами французского писателя Октава Мирабо.
  
* * *
  
  Итак, завтра состоится «свадьба» Абу-Джильды и Армита с «черной невестой» – со смертью. Один надзиратель сказал мне, что на счету у Абу-Джильды числится восемь душ. Восемь убийств. У Армита, его помощника, еще больше. Обоих приговорили к смертной казни и завтра, с Божьей помощью, повесят из-за одного убийства, в котором Армит, кстати, не участвовал. С юридической точки зрения он взойдет завтра на виселицу, будучи «невиновен». После того, как Армита повесят, кто-нибудь из его родственников сможет подать на власти в суд и даже выиграть дело. Тот же надзиратель поведал мне, почему полицейское начальство не предает гласности все преступления Абу-Джильды и Армита. Полиция не хочет превращать их в героев. В глазах любого человека, а тем более восточного, каждый убийца – герой. Попробуйте, читатель, проникнуть в глубины собственной души, и вы обнаружите там эту психологическую истину. Каждое убийство вызывает у «третьей стороны» несколько чувств, а вернее, смесь чувства отвращения с чувством восхищения. А отсюда вытекает, что эта самая «третья сторона», то бишь каждый из нас – убийца. Если не на практике, то в мыслях.
  Абу-Джильда восходит на виселицу, сохраняя полнейшее спокойствие духа. Один из тех, кто помог властям схватить Абу-Джильду, уже зарезан. У Абу-Джильды есть друзья не только в тюрьме, но и за ее стенами. Встреча двух сортов юриспруденции. Римское право, английское право, конституция Наполеона, оттоманская конституция – это «письменный закон». Но есть еще и «устный закон», основанный на понятиях о справедливости и правосудии, бытующих в деревне Тамун, что за Шхемом. Эта «конституция» не признает государственной власти. Но смертный приговор она признает.
  
* * *
  
  Зануды (или «нудники», как их у нас называют) водятся не только «на воле». Есть они и среди арестантов. «Нудники» существуют для того, чтобы играть на нервах у судей и полицейских. Большинство мелких преступников – зануды. Серьезное преступление человек совершает обычно раз в жизни. И за это преступление ему полной мерой отвешивают наказание. Он расплачивается жизнью или лишением свободы на долгие годы. Освободившись, он находит какой-нибудь тихий уголок и живет себе серой жизнью, пока не навестит его избавитель всего живущего – смерть. Иное дело мелкие преступники, большая часть которых, попросту говоря, – «нудники».
  Возьмем, для примера, Барауи. Несколько недель он проводит на свободе, затем устраивает какой-нибудь скандал в общественном месте или крадет что-либо у частного лица и в результате этих свершений возвращается на несколько месяцев в тюрьму. В такой небольшой стране, как наша, преступника – «нудника» знают все мировые судьи и, само собой разумеется, полицейские, несущие службу при судах или в тюрьме. С Барауи знакомы, разумеется, и все старые обитатели тюрьмы.
  – Барауи завтра освобождается, – проходит слух среди «граждан» тюрьмы.
  – Ничего, через неделю вернется…
  И действительно, этот пессимистический диагноз подтверждается с математической точностью. Тюрьма – постоянное место жительства Барауи. Здесь он знает все и вся, и все знают его. Когда Барауи доставляют в тюрьму, его не отводят к мудиру, как это принято в отношении новых арестантов. У начальника тюрьмы арестант – «нудник» вызывает раздражение. Вновь оказавшись в тюрьме, Барауи немедленно отправляется на ту же самую работу, от которой оторвался неделю-другую назад, временно выйдя на свободу. В тюрьме у Барауи есть несколько привилегий, которых лишен обычный арестант. Например, он вправе кричать, не получая за это никакого наказания. Иди занимайся с таким «нудником»! Составляй на него рапорт, подавай начальнику тюрьмы… Надзиратель, если он не дурак, делать этого не станет. Кто знает, в каком состоянии находятся нервы и настроение мудира: он может, чего доброго, и разораться на надзирателя, который привел к нему такого «нудника». Барауи не наказывают за его крики, но, с другой стороны, и надзирателю, который навешает ему тумаков, нечего опасаться наказания. Барауи позволяется орать. А надзирателям позволяется избивать Барауи. Все привычны к его воплям, а он привычен к побоям.
  
* * *
  
  В прошлом году в Яффскую камеру предварительного заключения доставили Абу-Даулу, который был правой рукой Абу-Джильды, предал его и по собственному желанию сдался полиции. Знающие люди говорят, что на душе у Абу-Даулы несколько убийств. Но полиция не передала в прокуратуру все его пухлое досье, лишь выдержки из него. На суде полицейский представитель исполнял роль не обвинителя, но защитника. Ибо это тоже способ напасть на след преступников. Когда этот способ применяется? Когда у полиции обе руки левые. Судьям не остается ничего иного, как удовлетвориться минимумам – Абу-Даула получил двадцать лет. Выдав Абу-Джильду, Абу. Даула спас свою жизнь. Еще и года не прошло, как его перевели сюда, а он уже входит в число «почетных граждан» тюрьмы. Он «хорошо устроен»: работает в пекарне. То есть не голодает. Абу-Даула молчалив, и это тоже один из признаков уважаемого человека. Он месил тесто и в те дни, когда его друг и наставник Абу-Джильда ждал казни.
  Арестанты относятся к Абу-Дауле по-разному. Одни считают, что он умный человек: вовремя спасся. Другие считают, что он не джеда и не заслуживает уважения. Ибо уважения заслуживает убийца, тем более убийца, которого повесили. Таков ход мысли восточного человека… А если этот ход мысли вам, читатель, не нравится, дело ваше: можете протестовать сколько вашей душе угодно…
  
* * *
  
  Накануне казни Абу-Джильда послал одному из своих друзей-арестантов пять сигарет. Каким образом умудряется приговоренный к смертной казни за день до восхождения на виселицу посылать сигареты приятелю? Не спрашивайте, в тюрьме нет ничего невозможного. Сигареты – первого сорта. Такие сигареты курят хаваджи и приговоренные к смертной казни.
  Ровно в восемь утра повели на виселицу Армита. Через час поведут Абу-Джильду. Полицейские заняты этими двумя и не обращают внимания на прочих арестантов, запертых в своих камерах. В последние минуты жизни, когда Армита, его верного соратника, уже повесили, Абу-Джильда сидит в камере и ждет своей очереди. И в эти же самые минуты его приятель наслаждается дымом сигареты, которую послал ему Абу-Джильда, тот самый Абу-Джильда, жить которому осталось не более получаса. Если бы Абу-Джильду не приговорили к смерти, наслаждался бы сейчас его приятель дымом первоклассной сигареты?
  Повешение Абу-Джильды и Армита на два часа вышибло тюремную жизнь из привычного русла. Два часа арестанты бездельничали. И именно этим озабочен мистер Стилл, начальник тюрьмы. Недовольны и арестанты: прежде всего тем, что их не выводили на утреннюю прогулку и они не смогли поэтому посетить туалет. Но в десять часов все закончено. Висельники «освобождены»: их тела уложили в деревянные гробы и переправили в покойницкую государственной больницы, которая располагается здесь же, на Русском подворье. Родственники повешенных уже ждут, когда они смогут получить тела, чтобы предать их земле в родной деревне. Раздается звонок. Надзиратели торопливо отпирают двери камер, и арестанты отправляются на места работы. Но первым делом – в туалет. На ходу они обмениваются впечатлениями от повешения.
  А тем временем разносится новая весть: вчера вечером умер от разрыва сердца майор Бланкет, начальник всех палестинских тюрем. Арестанты усматривают в этом перст Божий, месть Абу-Джильды. Но внезапная кончина Бланкета ни на йоту не нарушила исполнения regulation. Двух разбойников вздернули, каждого в назначенное ему время. Они отправились на виселицу в полном соответствии с требованиями процедуры. Ничто не было упущено. Один циник (а их предостаточно и среди сынов Израиля, и среди сынов прочих народов) шепнул мне на ухо:
  – Вот здорово! Один англичанин и два араба…
  Я его одернул:
  – Тут умирают люди. Справедливо или нет, это другой вопрос, а ты без всякой нужды примешиваешь к этому грязную политику!
  Еще вчера я сквозь зарешеченное окно видел мистера Бланкета, когда тот прогуливался с мистером Стиллом. Они были погружены в беседу о высоких материях, если судить по серьезному выражению их лиц. «Наверное, – подумал я, – два больших тюремных начальника обсуждают последние детали двух казней, которые должны состояться на следующее утро». И вот один из тех, кто готовил повешение, испустил дух раньше, чем приговоренные к смерти были казнены.
  Майор Бланкет был джентльменом. Он часто бывал нашим «гостем», по нескольку раз в неделю наведываясь в тюрьму. Он сам сидел за рулем своего автомобиля, в одном его глазу вставлен монокль, а на сидении, рядом с ним, с важным видом восседал, опираясь на задние лапы, его пес.
  Я могу, поддаваясь влиянию прочитанных книг, размышлять о кончине мистера Бланкета, произошедшей накануне повешения Абу-Джильды, с философской точки зрения. Но арестант-араб воспринимает это событие совершенно иначе. Он видит здесь нечто мистическое: Абу-Джильда отомстил этому инглизи.
  Абсолютно по-другому мыслит мистер Стилл. Его мысли весьма практичны. Утром он дирижировал повешением двух разбойников, после обеда будет вынужден отправиться на заупокойную молитву в англиканскую церковь, а завтра – участвовать в похоронах. И все это надо делать в соответствии с regulation: повешение, молитва, участие в похоронах. Но вместе с тем, появилась возможность повышения на бюрократической лестнице: кто еще достоин занять освободившееся место начальника всех палестинских тюрем, как не начальник Центральной иерусалимской тюрьмы? Если бы власти провели референдум среди арестантов, большинство проголосовало бы за «своего начальника». Мистер Стилл пользуется всеобщим уважением. Даже со стороны тех, кого он присудил к порке. Мистер Стилл умеет обращаться с арестантами. Но умеет ли он с тем же успехом обращаться с высоким начальством? Мистер Стилл – образцовый исполнитель duty. Вся Британская империя держится на мистере Стилле и ему подобных.
  Жизнь течет себе непрерывно. Один умер от разрыва сердца, другого повесили. А ты впряжен в жизнь, как слепой конь в упряжку примитивной водочерпалки, каких немало было в прежние времена на арабских полях. Но и эта мысль – древняя как мир…
  
* * *
  
  Шея – ахиллесова пята живого существа. Мозг защищен костяным шлемом черепной коробки. Сердце запрятано где-то там, за крепостной стеной из костей и мяса. В узком же пространстве шеи проходят те каналы, что связывают мозг с сердцем. И здесь, на шее, эти каналы прикрыты лишь тонкой кожей. Живое существо режут, вешают, ему отсекают голову, обращаясь именно к этой части тела. Шея – своего рода Дарданеллы человеческого организма.
  
* * *
  
  Выслан из страны и отправлен на родину, в Англию, Джеймс Уильям Мур, который получил девять, если не ошибаюсь, месяцев тюрьмы за кражи в Тель-Авиве. Этот субъект не отличается колониальной британской заносчивостью. Это простой и пошлый шейгец, что отражено и в его характере, и в его внешнем облике. Это англичанин из Англии, а не англичанин из империи. Он был солдатом в Индии, в Судане, потом в Эрец-Исраэль. Здесь он дезертировал из армии и начал активно использовать принцип «приватизации» чужого имущества, за что и был арестован. Несмотря на службу в Индии, он совершенно не заразился английской гордостью за оборону Лакхнау и, несмотря на службу в Судане, остался абсолютно равнодушен к памяти об обороне Хартума Гордоном. В Тель-Авиве он сожительствовал с еврейкой-проституткой. Газетная хроника сообщала, что она присутствовала в зале суда, когда слушалось его дело. В его обществе я провел несколько месяцев. Только благодаря тюрьме мне довелось наслаждаться обществом английского вора…
  
* * *
  
  Еще один «нелегальный репатриант»: мусульманин из Самарканда, что в Туркестане. По-арабски не понимает ни слова. Знает пару русских слов. Как его занесло из Самарканда в Иерусалим? Если вы понимаете тюркскую речь, можете у него выяснить. Конечно, если он пожелает вам об этом поведать. Может, он был солдатом в армии «басмачей», которые подняли восстание против большевистской власти, противопоставив коммунистическому интернационализму и русскому империализму панисламизм и пантюркизм? Может быть… Любые догадки относительно судьбы этого «нелегального репатрианта» из Самарканда высосаны, разумеется, из пальца.
  В Тель-Авиве он занимался тем, что точил ножи, пока его не арестовали. После окончания срока отсидки его вышлют из страны. Куда? Не исключено, что на родину, где он попадет в лапы советских властей и будет приговорен к смертной казни по обвинению в «басмачестве». Так или иначе, но сам он не задумывается о своем будущем.
  Тип лица у него монгольский. При слове «монгольский» перед нашим мысленным взором возникает некая дикая и грубая рожа. Но здесь перед нами тонкое лицо сына древней расы. В его монгольском облике нет грубости, в нем есть некая изысканность, свойственная южно-китайскому типу. Изнеженность серны. Работать он не хочет. А потому получает тумаки. Но бьют его еще и потому, что он чужеземец и не говорит по-арабски. Заступиться за него некому. Короче говоря, арестант без «связей»…
  Работать по профессии – точить ножи – он здесь не может. Ножи запрещено держать в тюрьме. Арабы почти не пользуются ножами во время еды. Хлеб они разламывают руками. Да и вообще, зачем нужны ножи и вилки, если Творец дал тебе ловкие пальцы? В глазах араба нож – это холодное оружие, и ничего более. Нам, химайя, позволяют держать ножи, при условии, что кончики их отломаны, словно носы у античных статуй.
  
* * *
  
  Ничего удивительного, что нервы у тебя не в порядке. Но в тюрьме нет выбора: ты обязан держать себя в руках. Ты находишься в ненормальных условиях и в окружении весьма низкопробной публики. Трудно, правда, решить, кто мерзее – арестанты или надзиратели. Начальник тюрьмы – Невузарадан, кровавый мясник, князь вешателей. Проходя мимо него, невольно смотришь на его руки, те самые, что приводят в действие виселичную машину.
  
* * *
  
  Арестанты в большинстве своем – одиночки, точно так же, как большая часть преступлений совершается отдельными людьми. Но есть и группы арестантов, как есть и коллективные преступления. Совершившие такое совместное преступление получают наказание. Но по разным причинам – степень участия, возраст и т. д. – соучастники одного преступления получают неодинаковые наказания. То же преступление, но разные наказания. Одного вешают, другого сажают за решетку. Один завершает свой жизненный путь в виселичном «галстуке», другой продолжает тянуть серую телегу жизни в тюрьме. Благодаря чему он спасся от петли? Благодаря возрасту? Благодаря «связям»? Арабы не говорят в таких случаях, что у человека «есть связи», они говорят, что у него «есть плечо».
  
* * *
  
  Сидит с нами группа молодых греков из Иерусалима. Между прочим, практически любой иерусалимский грек кормится так или иначе от православной церкви. Христиане, обитающие в Эрец-Исраэль, относятся к тому же типу, к какому у нас принадлежат сыны «старого ишува», и живут они в своих «Меа-Шеарим» и «Батей-Унгарин».
  Год назад группа «наших» греков насчитывала пять человек. Но один из них умер в тюремной мусташфе. Еще один отсидел свой срок и освободился. Осталось трое. Один из них – «пятнадцатилетний», то есть посадили его на пятнадцать лет. Двое других – «пятилетки». «Пятнадцатилетний», которого зовут Георгий Георгиадис, влюбился в молодую гречанку. По его словам, она согласилась выйти за него замуж. Но этому браку воспротивилась «ведьма» – ее мачеха. По ее мнению, парень «не устроен в жизни» и недостаточно знатного происхождения. И вокруг молодой любви началась свара: кто кого победит? Он или она, то есть молодой человек или мачеха его возлюбленной? Девица, из-за которой разразился конфликт, в спор не вмешивается, словно курица, из-за которой дерутся два петуха. Если невозможно идти прямым и коротким путем, приходится идти в обход. Молодой человек организует похищение, собираясь поставить противоположную сторону перед свершившимся фактом.
  Когда девица возвращалась с работы домой (она работала мелкой служащей на иерусалимской почте), он вместе со своими приятелями усадил ее в автомобиль и отвез в Бейт-Лехем. Там уже ждал поп, который обвенчал их по всем правилам греко-православной церкви. Но сразу же после свадьбы между женихом и невестой обнаружились разногласия. Он утверждает, что похищение, венчание и последовавшая непосредственно вслед за этим интимная близость – все делалось с полного согласия невесты. «Она была моей невестой, а затем женой». Обвинение же, основываясь на показаниях невесты, утверждает, что все происходило с применением насилия. Девица не кричала, когда се похищали, потому что приятели жениха направили на нее дула пистолетов. Они окружали ее, с пистолетами в руках, и в церкви. Более того, подобно воинам, описанным в Песни Песней, они стояли и вокруг «свадебного ложа». Георгиадис утверждает, что во всем виновата «ведьма». Она вызвала полицию. Спайсер, начальник всей палестинской полиции, лично давал показания на суде. Девица выступала на суде в качестве главного свидетеля обвинения. «Под влиянием ведьмы».
  – Когда она давала свидетельские показания, я смотрел ей в лицо. А она давала показания против меня. Все рассказала. И про похищение, и про насилие, и про пистолеты, и про венчание, и про «интимную близость»… Когда она давала показания, как я ее любил, эту шармуту (проститутку)!
  Жениха присудили к пятнадцати годам, как если бы он был убийцей. И действительно, как «жених», так и «невеста» подтвердили, что «пролилась кровь».
  Приятели Георгиадиса, представители «золотой молодежи» греческой общины, получили по пять лет. Поп-венчатель – полтора года. Столько же дали и церковному писарю, но он не дождался конца срока и умер в тюрьме. Поп уже отсидел свое и отпущен на волю. Арестанты смеются над Георгиадисом. Всем понятно, что пятнадцать лет получают за «серьезное дело», то есть за убийство. Но пятнадцать лет за «интимную близость» с шармутой – слишком высокая цена.
  Шейх Назар получил десять лет за убийство негра. Тоже завышенная цена. Убил бы он какого-нибудь эфенди, хаваджу или на худой конец феллаха – ладно. Но за самбо! А Георгиадис заплатил еще дороже за «пустяк».
  В кошельке Георгиадиса хранится фотография его «невесты». Время от времени он вынимает фотографию и разглядывает ее, причем глаза его застилаются в это время туманной дымкой. Он произносит одно-единственное слово: шармута!, целует фотографию и возвращает ее в кошелек.
  Тем временем до Георгиадиса доходят слухи о том, что «ведьма» выдала его «невесту» замуж за какого-то «киркояна». Так греки называют армян, по имени епископа Григора, основателя национальной армянской церкви. После всего, что приключилось с его «невестой», не нашлось ни одного грека, который пожелал бы на ней жениться. Ведь малочисленная колония иерусалимских греков знала все подробности этой истории. Ничего не оставалось, как выдать ее за неверного, за «киркояна». Вот уж действительно «ведьма» – за настоящего грека из порядочной семьи не хотела ее выдать и выдала за неверного. Таково мнение Георгиадиса. И когда он его высказывает, в нем пробуждается древняя вражда, которая царила когда-то между Византией и Арменией и корни которой уходят в религиозные разногласия. Армения была, может быть, первой страной, изменившей византийскому христианству.
  
* * *
  
  Здесь, в тюрьме, его называют Джордж Карпи. Это псевдоним. Настоящего его имени никто не знает. Этот факт мало беспокоит тюремное начальство: да, его настоящее имя неизвестно, но сам-то он в тюрьме! Парень этот – красавец. И совершенно развращенный тип. По его словам, его арестовали за то, что он «нелегальный репатриант». Даже если он и в самом деле «нелегальный репатриант», арестовали его не за это, а за излишний интерес к чужому имуществу.
  Женщины бегают за такими красавцами. Но находятся и мужчины, которых они привлекают. Джордж Карпи – ярко выраженный гомосексуалист. Его роль «женская». В тюрьме его сексуальный партнер – молодой араб, получивший пятнадцать лет за убийство. Между ними установились идеальные отношения: они сидели в одной камере. Достичь этого удалось благодаря шавишам, ведь именно они решают, кто в какой камере будет сидеть. Теснота в камерах ужасная. Ненормальные половые отношения в тюрьме можно считать вполне нормальными, если за критерий нормальности принять их частоту.
  Но с нашей «парой голубков» случилось то, что часто случается в тюрьме: кто-то на них донес. Джордж Карпи – однолюб. А тут еще один арестант позарился на его красоты. Слух дошел до мактаба (канцелярии), и начальник тюрьмы не мог уже делать вид, что ничего не замечает. Он разлучил влюбленных, слившихся душой и телом, рассадив их по разным камерам. Люди, которых судьба забросила в разные концы света, могут все же встретиться в один из дней. Не так в тюрьме. Здесь два арестанта, сидящие в камерах, которые отделены одна от другой лишь тонкой стеной, могут встретиться только в часы работы (если у них общее место работы) или – в туалете. Если же они заняты на разных работах, то живя под одной крышей, могут так никогда и не встретиться, если такова воля начальника тюрьмы.
  После того, как начальник тюрьмы расселил наших влюбленных по разным камерам, они устроились на работу в одном месте. И там, на глазах у прочих арестантов, своих товарищей по работе, принялись с еще большим усердием предаваться любовным утехам. Пара эта стала притчей во языцех у всех обитателей тюрьмы. Мудир решил положить конец этим забавам и приказал не выводить Джорджа на работу. Таким образом Джордж просиживал целый день взаперти в своей камере. Его тоске и томлению души не было предела. Просто канарейка в клетке.
  Поскольку прочие пути оказались блокированы, Джордж и его возлюбленный стали встречаться в туалете. Как им это удалось? Нашелся посредник, который передавал их записки друг другу. Но мистер Стилл взялся за дело всерьез и возложил на «инспектора» личную ответственность за то, чтобы эта пара не могла встречаться ни при каких обстоятельствах.
  Вся тюрьма смеется над пылкими влюбленными, но им самим не до смеха. «Сильна, как смерть, любовь». Сильнее насмешек. В сущности, арестанты считают гомосексуальные отношения делом совершенно естественным.
  Джордж Карпи целыми днями сидит в камере и умирает от тоски по своему сердечному другу. А поскольку делать ему нечего, он говорит. То есть врет. Может быть, все гомосексуалисты лжецы? Врут ли они оттого, что утратили чувство самоконтроля? Правда ограничена, скована, словно река двумя своими берегами. У вранья же нет границ, как нет берегов у реки во время половодья. Чем богаче у человека воображение, тем шире крылья его лжи.
  Приведу пример из вранья Джорджа Карпи. Как-то раз он ехал на поезде из Кенигсберга в Берлин. В купе едет еще один господин. Они знакомятся, и этот господин вручает ему свою визитную карточку: «Адольф Гитлер». Бессмысленно вступать в спор с человеком, который лжет ради того, чтобы лгать. Худший из применяемых в педагогике методов – это убеждать лжеца в том, что он лжет. Но про себя я подумал: два сапога пара. Ведь Гитлер тоже гомосексуалист. О ком же еще размышлять Джорджу Карпи?
  
* * *
  
  Как и любое другое, тюремное общество строится на иерархии. Здесь нет равенства, как нет его и за тюремными стенами.
  На низшей ступени иерархической лестницы стоят подследственные. Они теснятся в одной громадной камере и ожидают приговора: кого отправят на свободу, кого – отсиживать срок, кого – на виселицу. Они «бесхозные», каждый волен поступать с ними, как его душе угодно. В арестантское общество они еще не приняты. Они как бы вне закона. Вне законов тюрьмы. Их заставляют работать, хотя согласно regulation, отправлять подследственных на работы запрещено. Но одно дело «письменный закон», а другое – «устный». В большинстве случаев, а уж тем более в тюрьме, применяется «устный закон».
  Ступенькой выше стоят на тюремной иерархической лестнице «легкие» арестанты, то есть те, кого осудили на короткие сроки: от нескольких дней до нескольких лет. «Легкие» арестанты это карами (воры), туша (сидящие за драку), замми (сидящие за долги) и т. п. Эта публика с нетерпением ожидает конца срока. «Легкие» арестанты не стремятся пускать здесь корни. Они не ищут расположения тюремного начальства, и тюремное начальство не обращает на них особого внимания. Они не совершают побегов, и начальству не нужно поэтому подкупать их всяческими поблажками. Кроме того, они не доносят начальству на остальных арестантов. Всякий кому не лень раздает им зуботычины и использует на любых работах. Им некому жаловаться, да они и не стремятся к этому. Они стремятся к одному: поскорее выйти на свободу.
  Еще на ступеньку выше стоят преступники, которые тоже считаются «легкими», но отличаются от первой категории тем, что они – рецидивисты. Это мелкое ворье, презираемое в тюрьме в той же степени, в какой в Индии презирают «неприкасаемых». Но эта публика знакома с тюремными обычаями и умеет «устраиваться», она по опыту знает, что здесь запрещено, а что разрешено. Рецидивист считается «легким» преступником, потому что, как мы уже говорили, «тяжелый» преступник совершает в жизни одно-единственное преступление, и, ежели фортуна ему улыбнулась и его не повесили, он отсиживает свои десять или более лет, освобождается и доживает свой век, не вступая в конфликт с законом.
  Наиболее «знатные» обитатели тюрьмы – это «тяжелые» преступники, осужденные не менее чем на пять лет. Это убийцы, убившие случайно или преднамеренно. Подсознательно в тюрьме с почтением относятся к убийце, к любому убийце. Шутка ли: убийца! Ведь такой человек успел кое-что сделать в жизни! «Просто так» не убивают. Понятно, что была причина, и эту причину надо принимать во внимание. Таков ход мысли арестантов. И точно так же, как есть свои законы в джунглях, есть они и в пустыне. А каждый араб – это в конечном итоге бедуин. В пустыне вопросы чести важны чрезвычайно. В пустыне главное это не сострадание, не истина, не мораль, но – честь. Каждый убийца – уважаемый человек. Ведь это, прежде всего, человек с прошлым, человек с биографией, человек с историей. Любой «легкий» арестант готов прислуживать осужденному за преднамеренное убийство.
  Как умудряется тюремное начальство удерживать в столь ограниченном пространстве как тесная тюрьма и двор для прогулок все это скопище убийц? Никаких стен, решеток, замков и надзирателей не хватило бы для достижения этой цели. Жизнь не строится на одной лишь грубой материи. Ее нужно строить также и на духовной основе. И именно духовная основа – закваска жизни. Если так обстоит дело «на воле», то уж тем более здесь, в тюрьме. Попавший в беду человек живет надеждой и верит любым оптимистическим обещаниям. Это вдвойне верно применительно к обитателям тюрьмы. Будешь вести себя хорошо – мудир даст нужную рекомендацию, и ты из «пожизненного» заключенного превращаешься в «пятнадцатилетнего»… Тюремное начальство совершенно не заинтересовано в том, чтобы арестант впал, не дай Бог, в отчаяние. Человек, впавший в отчаяние, опасен для окружающих и еще более – для самого себя. Начальство заинтересовано в том, чтобы арестант не падал духом, чтобы он был полон надежд.
  Каждый год король отмечает день рождения. В этот день кое-кого из арестантов освобождают досрочно, в этот день начальник тюрьмы может сократить срок заключения. Если твое поведение нравится начальнику тюрьмы, он может назначить тебя шавишем. («сержантом») или умбачи. («капралом») – из простого рабочего ты превращаешься в бригадира, надзирающего за работой других, в помощника заведующего складом. Тебе выдают одежду и еду лучше, чем у остальных. Ты можешь командовать мелкой арестантской сошкой. Начальство боится отчаявшегося арестанта, которому «на все наплевать», который безразличен к привилегиям и поблажкам и не живет надеждой. Такой арестант опасен. Он без труда достанет оружие, и тогда… сбежавший из клетки тигр менее опасен, чем он.
  
* * *
  
  Ты заперт в камере. Прочие ее обитатели отправились на работу. Ты – человек привилегированный и от работы освобожден. Можешь себе читать, предаваться размышлениям, просто бездельничать. Можешь впадать в черную тоску. Снаружи, то бишь из других камер и из мардабана доносится обычный шум: скрежет отпираемых и запираемых железных дверей, легкая поступь арестантов и тяжелые резкие шаги надзирателей. И вдруг привычный шум раздирает какой-то нечеловеческий вопль. Что там стряслось? Позже ты узнаешь, в чем дело. Но сейчас некому утолить твою любознательность. Ты заперт в камере, а арабского языка, полноправно царящего в тюрьме, не понимаешь.
  Попробую записать сразу, по свежим следам, немного из того, что я слышал и видел, и много из тех выводов, к которым приходит мозг, обрабатывая слышанное ушами и виденное глазами. Начнем, как принято, издалека.
  Али Рабиа (рабиа означает по-арабски «весна») получил пятнадцать лет. За что? За убийство, понятное дело. Подробностей я не выяснял. Не прошло еще и года с того дня, когда повесили брата Али – за другое убийство. Братья убивали каждый сам по себе. И каждый был осужден за собственное преступление. Один брат-убийца уже вздернут. Другой – получил пятнадцать лет. Надо полагать, что нашлись какие-то смягчающие обстоятельства. Брата Али повесили, как водится, во вторник. А в пятницу, день отдыха мусульман, Али уже выступал в футбольном матче, который мистер Стилл организовал для своих любимчиков-арестантов на внешнем дворе тюрьмы. (События эти происходили в период, когда начальник тюрьмы был охвачен горячкой либерализма и ни с того ни с сего стал устраивать футбольные матчи, что для арестантов – настоящее «кино», то бишь развлечение. Правда, увлечение футболом быстро прошло, и приступ либерализма канул, как и все здесь, в небытие).
  Али – один из фаворитов мистера Стилла, который любит арестантов, идущих дугри, «прямым путем». Чем же завоевал Али сердце мистера Стилла? Ответ на этот вопрос мне найти не удалось. Арестанту, который вошел в число любимчиков, начальник тюрьмы доверяет. Такой арестант беспрепятственно передвигается по территории тюрьмы, включая двор. Ему дозволяется даже выходить за пределы двора. Мистер Стилл предоставляет Али большой «кредит». Как-то раз Али подошел к охраннику, стоящему на страже тюремных ворот, и произнес одно-единственное слово: «Открывай!». Сказал он это тихо, но таким тоном, что охранник открыл ворота, не колеблясь ни секунды. Он, видимо, был уверен, что Али отправляется по поручению начальства в мусташфу или в махкаме, а то и в CID (отдел уголовного розыска). Полицейские, стоящие на вахте у ворот, были привычны к тому, что Али выходит за пределы тюремной территории и возвращается обратно. Но на этот раз он решил не возвращаться.
  Исчезновение Али было замечено через час. Сержант Герберт тут же оседлал «свой», то есть полицейский, мотоцикл и выехал из столицы по направлению к родной деревне Али, расположенной в уделе колена Биньямина. Его мотоциклу предстояло преодолеть горную тропу, по которой обычно ходят ослы. Мотоцикл движется по местности, окутанный, словно облаком, клубящейся белой пылью. Сержант Герберт – спортсмен, а охотничий инстинкт он унаследовал от своих далеких предков. Через полчаса быстрой езды он замечает Али, который идет по тропе быстрым шагом, каким феллахи ходят обычно позади своих ослов. Что касается познаний Герберта в арабском языке, то в Англии он сможет изображать из себя знатока. Но и без знания арабского языка Герберт отлично управляется с арабами-надзирателями: они улавливают любой намек, процеживающийся сквозь сержантские зубы.
  Когда чуткое ухо Али, вышагивавшего по склонам Иудейских гор, расслышало далекое тарахтение мотоцикла, он быстро сообразил, что тарахтение это имеет к нему самое непосредственное отношение. Мотоцикл нарушил не только пасторальную идиллию гор, но и душевное спокойствие Али. Выхода нет. Али достаточно хитер, чтобы понять – деваться от Герберта с его мотоциклом и пистолетом некуда. Али остановился. Приблизившись, Герберт не потрудился произнести ни единого слова, он лишь слегка кивнул головой. Али понял значение этого жеста: «Поехали обратно!». Движением руки Герберт указал Али, чтобы тот сел на заднее сидение мотоцикла. Али уселся, и мотоцикл пустился в обратный путь.
  Спустя двадцать минут снова раскрылись ворота тюрьмы. Али вошел, стражник запер за ним ворота. Когда Али привели в мактаб, мистер Стилл выглядел разгневанным. Он не проронил ни слова. Мистер Стилл вообще не любит лишних разговоров с natives, тем более с представителями этой категории natives, с арестантами.
  Но недолго пришлось Али носить красного цвета тюремную униформу, которой удостаиваются осужденные на смертную казнь и пойманные беглецы. Мистер Стилл довольно быстро забыл о грехе Али и вернул ему три нарукавные нашивки, знак того, что их обладатель – шавиш. И снова Али выполняет свои служебные обязанности, разгуливая словно полувольноотпущенник по мардабану и по тюремному двору, как будто ничего не случилось. По мнению мистера Стилла, бегство Али приключилось не по его вине, а из-за глупости полицейского, охранявшего ворота. Любой арестант спит и видит, как бы сбежать из тюрьмы. И не за то ли надзиратели получают жалование из королевской казны, чтобы предупреждать попытки арестантов к бегству?
  Али родился в семье феллахов, в одной из деревень, что расположены к северу от Иерусалима. Деревня эта примостилась на горном склоне, с которого открывается вид на зеленеющую равнину Шарона и далекую белую линию песчаных дюн у берега моря. Али лет тридцать, крепкого сложения. Как и всякий уважаемый арестант, он носит усы. В обычное время он приветлив и даже добродушен. Но, как и с любым арабом, стоит вести себя с ним осторожно. Никогда нельзя знать заранее, что способен отмочить араб, когда его посещает минутное умопомрачение.
  Как и все остальные арестанты, он гомосексуалист. «Жена» Али Рабиа, феллаха из удела колена Биньямина, – молодой поляк по имени Юзеф Ланчевский, который, по его словам, был арестован «из-за паспорта», то есть из-за отсутствия паспорта, то есть из-за «нелегальной репатриации». Но есть основания полагать, что этот польский шейгец был арестован потому, что занимался «приватизацией» чужого имущества. С Али Юзеф не знает никаких забот. Али печется о нем как заботливый муж о любимой жене. Он добывает для него на кухне разнообразные яства и готов буквально голодать, лишь бы Юзеф ни в чем не знал нужды. Однажды он принес со склада рубаху, которую носят только «знатные» арестанты, то есть те, что осуждены по меньшей мере на десять лет. На каком языке беседуют друг с другом феллах Али и поляк Юзеф? На языке любви. А это, как известно, язык международный.
  Однако, тот факт, что Али влюблен в Юзефа, вовсе не означает, что он хранит ему верность. Время от времени Али ухаживает и за другими арестантами. «Гуляет на стороне». И вот в один прекрасный день «инспектор» Мухаммад-эфенди, войдя в помещение склада, застает Али в весьма интимной позе с неким молодым арестантом, из мелкой сошки. Мухаммад-эфенди, никому ничего не говоря, составляет рапорт. Али вызывают в мактаб к начальнику тюрьмы – получать наказание. Представ перед исполняющим судейские функции начальником тюрьмы, Али отдает ему честь. Мистер Стилл взглянул на него, проурчал что-то и произнес всего одно внятное слово: Рух! (Ступай!). А надзирателю сказал, что отныне Али – обычный арестант. Иными словами, не видать ему больше белой униформы привилегированного шавиша с тремя нашивками на рукаве. Спустя короткое время после визита в мактаб Али, уже одетый в серую униформу, переселяется в камеру рядовых арестантов.
  Внезапно из того конца коридора, что ближе к канцелярии, доносятся жуткие крики. Ты же заперт в камере и не можешь видеть, что там происходит. Одно очевидно: такие отчаянные вопли может издавать только человек, который прямо перед собой видит смерть, но не потерял еще надежды на спасение. Или, по меньшей мере, надежды на месть. Но что послужило причиной воплей, тебе неведомо. Скорее всего один арестант пырнул ножом другого. Через пару недель мы удостоимся «зрелища» – наказания палками. Так ты размышляешь, сидя в запертой камере и не имея возможности выйти и удовлетворить свое любопытство.
  Но вот через минуту по коридору промчался запыхавшийся арестант и на ходу сообщил, что Али набросился на Мухаммада-эфенди с кухонным ножом. Нетрудно представить, какое сопротивление может оказать морфинист Мухаммад разъяренному здоровяку Али. Еще через минуту в коридоре появляется мистер Стилл. Его брюхо раскачивается от быстрой ходьбы, от волнения он дышит прерывисто и неровно. Впервые я вижу, как не мистер Стилл управляет своими нервами, а нервы управляют мистером Стиллом. Он похож на Наполеона, спешащего во время битвы при Ватерлоо к наиболее уязвимой позиции своей армии. (В эти дни я читаю Стендаля.) Когда на арене событий появляется мистер Стилл, воцаряется тишина.
  Проходит полчаса, и снова движение в коридоре: идет Мухаммад, осужденный за убийство жены (длинная история, которую, если будет на то воля Божья, расскажу при случае), а за ним – Рауф (из хевронских погромщиков, осужден на пожизненное заключение), который лупит его по спине и затылку. Рауф – друг Али. Оба работают бригадирами на складе. Оба они шавшии и находятся в ведении сержанта Шалома Тавори, заведующего тюремным складом. Кому же заведовать экономическими делами, как не еврею?
  Рауф изливает свой гнев на Мухаммада, поскольку именно на него пало подозрение, что он донес «инспектору» Мухаммаду-эфенди о «романе» Али. Избиваемый Мухаммад принимает град ударов по затылку с любовью. «Смотри, что ты натворил!».
  Поскольку моя камера находится недалеко от склада, то через полчаса моим глазам открывается новая картина: Рауф подходит к Мухаммаду и целует его в макушку. Гнев Рауфа унялся. С Али все равно уже покончено. Рауф усаживается в углу и заливается слезами. Мухаммад усаживается в другом углу и тоже заливается слезами. О чем они плачут? О судьбе Али? Да, и об этом тоже. Но главная причина их слез в том, что все мы махбушин (арестанты), все мы несчастны, очень несчастны и нуждаемся в сострадании, но пожалеть нас некому. Кто пожалеет? Хладнокровный вешатель мистер Стилл? Британский сержант Герберт, который при ходьбе размахивает руками, словно они маятник настенных часов, тонкие губы сжимают неизменную р!ре, а водянистые глаза свидетельствуют о том, что их обладатель идиот? Кто пожалеет? Этот самый Герберт, что нахлобучивает черный колпак на голову арестанта, которого ведут к виселице? Кто пожалеет? Маттисон, заместитель начальника тюрьмы, который избивает арестантов всегда – и когда пьян, и когда трезв? Кто сжалится здесь над нами? Кто?
  История эта закончилась гораздо хуже, чем я предполагал. О ее финале мне рассказали вернувшиеся с хакуры арестанты. Мухаммад-эфенди составил рапорт на Али. Терпение начальника тюрьмы лопнуло, и он разжаловал своего любимчика из шавишей в рядовые арестанты. Али снова превращался в рядового обитателя тюрьмы: ни тебе отутюженной белой униформы, ни должности бригадира, надзирающего за работой простых арестантов. (Каждый араб счастлив, если ему предоставляется возможность руководить, а не работать руками.) Конец свободному разгуливанию по коридору и по двору. Конец беспрепятственному курению сигарет с разрешения начальства. Как только мистер Стилл вынес свой приговор, Али отправился на кухню, взял нож – он ведь все еще шавиш, кто может ему помешать? – подошел к Мухаммаду-эфенди, стоявшему в коридоре, и собрался его этим ножом ударить. На помощь Мухаммаду-эфенди бросился капрал Джориш (то бишь Джордж). Али ударил ножом капрала, своим телом прикрывшего Мухаммада-эфенди. Капрал был убит наповал. И Мухаммад-эфенди снова оказался лицом к лицу с ножом Али. Но в этот момент подскочил сержант Шалом Швили и огрел Али по голове полицейской дубинкой. Удар привел Али в чувство, руки его опустились. Сидящий в нем зверь исчез, словно под землю провалился. Али снова превратился в добродушного здоровяка. Он все еще держит в руках нож, но ни он, ни его нож не представляют уже опасности. И в этот момент на поле боя появляется мистер Стилл. Али отдает ему честь и протягивает окровавленный нож. Но сделанного не исправить. Капрал Джориш мертв. Я беседовал с ним всего полчаса назад. Как и все толстяки, он был в общем-то незлым человеком. Я подсмеивался над ним: «Ты занимаешь третье место по пузатости после Стилла и Урфали…». Население тюрьмы искренне огорчено. Не потому, что Али повесят. Огорчение вызвано тем, что он убил доброго капрала, а не Мухаммада-эфенди, этого шармуту.
  
* * *
  
  В качестве «нелегального репатрианта» пребывает среди нас американский коммунист. Его фамилия Пэкстон. Он уроженец штата Айова. Отец его принадлежит к какой-то религиозной секте. Пэкстон заявил тюремному начальству, что он коммунист и потому просит перевести его в камеру коммунистов. Но начальство не понимает таких штук. Тюремное начальство не арестовывает и не обвиняет. Для этого существует полиция. В функции тюремного начальства входит содержать арестантов в заключении в соответствии с требованиями полиции или суда. Тюремное начальство интересует только то, что записано в «деле». А в «деле» Пэкстона записано, что он «нелегальный». Коммунистов, опасаясь того, что они повлияют на прочих арестантов, не выводят на прогулку вместе с остальными. Поэтому «нелегальному» Пэкстону пришлось связываться со своими коллегами-коммунистами «нелегально». Арестанты-коммунисты – евреи, а он – натуральный гой, с гойской наивностью и с гойской хитростью. Легко представить, какое раздолье было бы коммунисту-гою в компании коммунистов-евреев. Но что поделаешь, если тюремное начальство не понимает таких штук? И поэтому от скуки Пэкстон ведет коммунистическую пропаганду.
  «Товарищ» Пэкстон горд Россией, ее бескрайними просторами и природными богатствами. Он в таком восторге от всего этого, что забывает даже, что Россия была создана уж во всяком случае не Лениным и не Сталиным. Я вежливо заметил ему, что Россия была Россией и до «Октября». Он в полной растерянности отошел от меня.
  Вначале у нас с ним сложились прекрасные отношения. Он отрицательно относился к полицейским уже только потому, что они полицейские, и положительно – к арестантам потому, что они арестанты. На все у него один ответ: «Жертва частновладельческого режима». И на шею этому частновладельческому режиму «товарищ» Пэкстон вешает неисправимых убийц, насильников, мужеложцев, чахоточных, сифилитиков, а также больных раком. Али он оправдывает: «Ведь он убил полицейского». Я попытался объяснить ему, что Али наделал дел потому, что в нем проснулся зверь, а убитый им полицейский был честным, доброжелательно настроенным человеком. Но Пэкстон стоит на своем: все полицейские – проходимцы. Порядочный человек не пойдет служить в полицию. Если бы они хотели работать, то зарабатывали бы не меньше, но они лентяи и работать не желают.
  – Ну, а полицейские в стране Советов?
  После минутного замешательства Пэкстон пробормотал:
  – Там они и работают тоже…
  – Позвольте объяснить Вам одну вещь, которую Вы, впрочем, и без меня отлично знаете, – говорю я Пэкстону в этаком раздраженном тоне. – Советские полицейские, как и все прочие полицейские в мире, занимаются исключительно своим полицейским ремеслом и ничем иным. И они в еще большей степени полицейские, нежели те, кого Вы видите здесь.
  И, отвернувшись от этого придурка, я подумал: «Может быть, не так уж и плохо, что существует советская Россия, – проще доказывать «достоинства социализма».
  Как я уже говорил, поначалу у нас с ним были неплохие отношения – ведь я тоже арестант. Но коммунисты довольно быстро испортили мою репутацию в его глазах. В результате я стал единственным из всех арестантов, к кому Пэкстон относился отрицательно. Как выясняется, существуют исключения из любого правила. Не все арестанты хороши. Не все они жертвы капиталистического режима.
  
* * *
  
  Жизнь здесь серая и однообразная. Но тем не менее, любое происшествие, каким бы важным оно ни было, занимает и арестантов и надзирателей весьма непродолжительное время, и уделяют они ему минимум внимания и душевных сил. Чем это объяснить? Арестанты угнетены «тюремностью» атмосферы, и эта центральная их забота оттесняет на задний план все остальное. Если я сам несчастен, как могу я разделить чье-то чужое горе? Если ты несчастнее своего соседа, как можешь ты утешать его? В большинстве своем обитатели тюрьмы «кое-что видели в жизни». И в их глазах самая большая сенсация – не так уж и велика.
  Труднее находиться в одиночестве, чем в обществе людей. А безделье тяжелее работы. Арестанты стараются работать. Работа нетрудная, а производительность их труда невелика. Лучше работать, чем сидеть в одиночестве в камере и ничего не делать. Отправляясь на работу, вы скрашиваете однообразие тюремной жизни, а кроме того, есть шанс раздобыть сигарету.
  Последнюю перед казнью брата ночь Али провел, с разрешения начальника тюрьмы, в зинзане. Вместе с братом. По тюрьме ходил слух, что казнь брата не произвела на Али большого впечатления. Кто знает? В тюрьме человек обучается искусству молчания. И тот, кто хранит внешнюю невозмутимость духа, пользуется здесь всеобщим уважением. Спустя несколько дней после казни брата Али уже играл в футбол. Мистер Стилл, отправивший его брата на виселицу, проявлял к Али особую благосклонность. А Али с готовностью эту благосклонность вешателя принимал.
  Дикость, воспитанная пустыней и таящаяся в душе каждого араба, может внезапно вырваться наружу. Поэтому, находясь в компании с арабом, нужно постоянно быть начеку и ничему не удивляться. Этой дикостью, возможно, и объясняется поступок Али. Но неисключено, что это был взрыв напряжения, накопившегося в душе Али со времени казни брата. У человека, который идет на убийство, есть шанс избежать наказания. Обычно убийцы преувеличивают вероятность этого шанса. Но Али пошел на убийство Мухаммада-эфенди, не имея ни малейшей надежды на спасение, ведь дело происходило в стенах тюрьмы, буквально на глазах у надзирателей.
  Больше всех озабочены судьбой Али курильщики. Али был главным поставщиком товара, возглавляя контрабандную сеть доставки в тюрьму сигарет, гашиша и тому подобных вещей. После убийства капрала Джориша он, разумеется, заперт в зинзане. Перекрыт центральный канал контрабанды. Я слышал, что на тюремной бирже сигаретные акции резко поднялись. Но это, несомненно, временное несчастье. Спрос родит рано или поздно нового поставщика, и цены снова упадут до нормального уровня, то есть будут в три раза выше, чем по ту сторону колючей проволоки.
  
* * *
  
  День делится здесь надвое: до обеда и после обеда. Первая половина значительно приятнее второй. В эти часы есть некое разнообразие деятельности. Три раза выводят на прогулку: на десять минут, на час и на полчаса. Предположим, что четверть этого времени у нас воруют. Но три-то четверти остаются! Воздух на тюремном дворе лучше, чем в здании, где стоит вечный запах карболки. До обеда ты пребываешь в ожидании. Новый день может принести что-то новое, какое-нибудь изменение. Но после того, как за тобой заперли дверь камеры – до утра, – ясно, что в течение ближайших четырнадцати часов ничего не произойдет. Ты заперт, и дело с концом.
  К вечеру всегда грустно. К вечеру грустно и за стенами тюрьмы, а уж тут-то и подавно. Если надзиратели не вмешиваются, тюрьма начинает к вечеру петь. Или, вернее, – напевать. Душевные раны всегда открываются в этот «благодатный сумеречный час». И ты радуешься, заслышав звонок, раздающийся в восемь вечера и сообщающий: уважаемые господа, настало время предаться объятиям Морфея. Гаснет электричество. Надзиратели тоже довольны: закончен день со всеми его заботами. Но арестанты довольны, конечно, больше надзирателей: сгорел еще один день отсидки.
  
* * *
  
  Вчера доставили владельца греческого судна и его капитана, осужденных за то, что они без разрешения мандатных властей доставляли евреев в страну. С первого взгляда ясно было, что капитан – тот, что ниже ростом, крепкого телосложения, с загорелым лицом, суровый на вид и молчаливый. Разумеется, обоим отвели места в камере для «привилегированных». Граждане Греции относятся в тюрьме к разряду благородных сынов Европы, в то время как граждане Турции считаются азиатами и, попав в палестинскую тюрьму, содержатся в тех же условиях, что и местные арестанты. Ежели только судья не проявил к ним «особого отношения».
  Мистер Стилл доволен тем, что среди «привилегированных» есть и неевреи. Поэтому у греков не было проблем с получением «привилегированного» статуса. Мистер Стилл провел с ними собеседование раньше понедельника, его постоянного приемного дня для арестантов. Он сразу же разрешил им получать газеты. Мистер Стилл не хочет, чтобы арестанты говорили, будто большинство «привилегированных» – евреи.
  Удовольствие, которое доставляет мистеру Стиллу каждый «привилегированный» арестант, не принадлежащий к избранному народу, напоминает мне Гудецкого-Цвирко, директора частной русской гимназии, радовавшегося каждому ученику-гою. Ведь гоев без всяких ограничений принимали в государственные гимназии. Можете себе представить, каким недотепой должен был быть этот ученик-гой, если он вынужден поступать в частную гимназию.
  
* * *
  
  По субботам и праздникам общественными молитвами арестантов-евреев руководит Давид Швили, вор-рецидивист. Воскресными молитвами христиан руководит Иса, приговоренный к пожизненному заключению за убийство старухи.
  
* * *
  
  После того, как Муса (Моте) Кармелович поджег гараж «Гамаавира» вместе с пятьюдесятью с чем-то машинами, которые там в это время находились, он выехал за границу. Настроение у него было отличное: он отомстил. Он был уверен, что «Гамаавиру» пришел конец. Но и Муса и члены «Гамаавира» забыли о железном правиле, гласящем, что к любому сгоревшему городу относятся слова пророка: «… если вырублены сикоморы, мы их кедрами заменим». Вместо сгоревших деревянных домов строят каменные.
  Две задачи ставил перед собой Муса, отправляясь в заграничное турне: завязать связи по торговле гашишем и заново жениться. Он поднялся на борт корабля и отправился в Одессу. Ему захотелось проверить, как обстоят дела на рынке гашиша в России. Там он сразу же унюхал, что слежка в тех местах зверская, и быстренько уехал в Польшу.
  Мрачным осенним вечером он прибыл в местечко Столин, что недалеко от Пинска. Моросил холодный осенний дождь, непривычный для Мусы, иерусалимского жителя. На своем ломаном русском языке Муса нанял извозчика и через несколько минут увяз в грязи, окруженный мраком египетским и поливаемый с небес дождиком. «Мы уже приехали?» – спросил Муса извозчика. Тот указал куда-то в темноту и произнес: «Вон там гостиница». При свете подвешенного к телеге фонаря Муса расплатился со столинским извозчиком иностранной валютой и вошел в «гостиницу».
  Это был типичный постоялый двор типичного местечка. Войдя, Муса сразу же заметил, что на столе, вокруг которого сидят несколько евреев, горят свечи. Муса понял, что нынче субботний вечер. «Кидуш» уже сделали и сейчас ели рыбу. Муса присел к столу и присоединился к трапезе. В разгар змирот, субботних песнопений, он вытащил из кармана пачку сигарет и положил ее на стол, предлагая всем присутствующим угощаться. Но тут же вспомнил, что евреи того типа, что собрались за этим столом, не курят в субботу. Участники трапезы сделали вид, что ничего не заметили.
  Дождавшись окончания трапезы, Муса поспешил в отхожее место (не будем забывать, как выглядит подобное заведение в местечке…) и с удовольствием закурил. Когда он вернулся, хозяин «гостиницы» сделал ему замечание: «Мы здесь евреи». То есть тут Столин, а не Иерусалим. В Столине не курят в субботу.
  Муса остановился в Столине совершенно напрасно: там не торгуют гашишем, да и найти себе подходящую невесту ему там тоже не светило. Два эти момента он себе отчетливо уяснил на протяжении субботы. И поэтому на исходе субботы уехал в Брест. Там он подыскал себе девушку лет семнадцати и женился на ней по всем правилам еврейского закона.
  Свой рассказ Муса закончил такой моралью:
  – Я развелся с тридцатилетней женой и заплатил ей 250 палестинских фунтов в качестве компенсации. А потом женился на семнадцатилетней и получил в качестве приданого 350 фунтов. Разве плохое дельце?
  Женившись на брестской девушке, он продолжил свое связанное с гашишными делами европейское турне, вернулся в Эрец-Исраэль и был немедленно арестован.
  
* * *
  
  Основное ремесло в тюрьме – это ожидание свободы. Человек учится здесь проводить время в ничегонеделании. Ремеслом этим можно овладеть, лишь специально его изучая. Заняться чем-нибудь конкретным здесь нет практически никакой возможности. Ты почти физически ощущаешь, как потолок давит тебе на плечи. Ощущение, сходное с тем, что я когда-то испытал, решив проползти – из спортивного интереса – по водораспределительному туннелю. Воздух в тюрьме тяжелый, смесь ароматов: карболки, раздавленных клопов, параши переполненной и параши пустой. А духовная атмосфера? Буквально тошнит от того примитивного уровня развития, на котором находятся твои соседи по камере и по тюрьме и те, кто их охраняет.
  Ужасный двор, весь из камня. Даже зимой, во время дождей здесь нет ни малейших признаков зелени. Мы, «привилегированные» заключенные, выходим на прогулку вместе с сифилитиками и приговоренными к смертной казни. То, что творится здесь по ночам, напоминает о втором сыне Йегуды, сына праотца нашего Яакова, и о городе, в котором проживал Лот, племянник праотца нашего Аврагама, – картины из жизни Онана и Содома…
  
* * *
  
  Главная функция тюремного врача – проверять, остановилось ли сердце повешенного. В промежутках между казнями он занимается также «врачеванием» больных арестантов. На все болезни у него одно лекарство – английская соль. Арестанты выражают свое отношение к этому рецепту следующим рифмованным произведением: мильх инглизи мишан тиззи («английская соль – для жопы»). Для феллахов и бедуинов и это лекарство – вершина прогресса.
  Воду в больнице не кипятят.
  
* * *
  
  Хусейн, феллах из окрестностей Хеврона, приговорен к смертной казни. Он подал на обжалование. Просьба его отклонена, верховный комиссар утвердил приговор. Хусейна не устраивало просто убить человека, он разрубал труп на части. После всех совершенных им убийств, после вынесения приговора, после утверждения приговора верховным комиссаром – после всего этого и невзирая на все это с лица Хусейна не сходит улыбка. С Хусейном случилось чудо. Вторник, в который его собирались повесить, оказался 25-м декабря, христианским праздником. Duty есть duty. Но религия стоит над duty. И поэтому повешение Хусейна отложено на неделю.
  В зинзане сидят сейчас два приговоренных к смерти: Хусейн и Али. Большую часть дня они проводят в молитвах. Зачем они молятся? Может быть, они обеспокоены судьбой своих душ в мире грядущем? Или они молятся в надежде, что смерть, нависшая сейчас над их головами, пронесется мимо? В зрелище двух облаченных в красные штаны и рубахи здоровяков, падающих ниц в полном соответствии с мусульманским обрядом, – в зрелище этом есть нечто загадочно-мистическое.
  Один из надзирателей рассказал мне как-то, что после того, как петля затянулась на шее, сердце повешенного продолжает биться от семи минут до четверти часа. Словно часы, которые уронил ребенок и в которых сломалась какая-то пружинка, – их тикание становится все тише и тише, пока не смолкает вовсе. Сердце Абу-Джильды билось не дольше семи минут. Сердце Али – вдвое дольше.
  
* * *
  
  Братья Хинди самоотверженно трудятся в слесарной мастерской. По замечанию одного арестанта, «они будто работают по подряду и зарабатывают каждый по фунту стерлингов в день». Особенно трудолюбив старший из братьев. «Стахановец» из яффского квартала Манашие. Почему он работает с такой самоотдачей? Хочет работой заглушить свое несчастье? Отличиться, чтобы начальник тюрьмы обратил на него свое благосклонное внимание? Те, кто знакомы с этим арестантом, склонны придерживаться второго мнения. Да и чего не сделает заключенный, чтобы вызвать одобрительную улыбку вечно разгневанного начальника тюрьмы? Слово, ненароком слетевшее с уст мудира, когда он, как истинный английский офицер, проходит по тюремному коридору с зажатой подмышкой тростью, может навести на размышления и вызвать самые разные толкования. Эта умственная работа продолжается несколько дней. Пока с уст начальника тюрьмы не слетит новое слово и не вызовет новых толкований и кривотолков.
  
* * *
  
  Иногда надзирателей охватывает горячка тщательных обысков. Происходит это по приказу начальства. Нередко желающий отличиться усердный надзиратель наклоняется и впивается взором, а затем и пальцами в задний проход арестанта, подозреваемого в контрабанде. Были случаи, когда в ходе подобного осмотра в интимных частях человеческого тела находили настоящие склады. Были случаи, когда обнаруживали там всего лишь пачку сигарет или бутылку арака.
  
* * *
  
  Вокруг – дряные людишки. Тюрьма – это не только лишение свободы, скрежет железа, тупые надзиратели. Это еще и общество примитивных недочеловеков.
  
* * *
  
  Со вчерашней «почтой» из Яфо прибыла дюжина левых молодых людей, осужденных на два месяца за организацию пикета. Коммунисты производят лучшее впечатление, чем эти мапайники: в своих громадных кепках, с разболтанной походкой, с руками, засунутыми глубоко в карманы штанов, с самодовольными наглыми взглядами, которыми они окидывают каждого еврея, и со взглядами покорного пса, которыми они встречают каждого гоя, особенно если этот гой – надзиратель…
  
* * *
  
  Рассказ шейха Музаффара, почерпнутый им из газеты «Фаластин»: некий еврей приехал в Палестину и привез с собой пишущую машинку. От него требуют уплатить пошлину в размере одного палестинского фунта. Еврей тут же платит. Таможенники диву даются: еврей платит пошлину, не торгуясь и не споря! Таможенники совещаются между собой и объявляют еврею, что произошла ошибка и ему надо уплатить два фунта. Еврей вынимает деньги и платит. Таможенники видят, что здесь что-то не то, если еврей платит, сколько ему говорят. Взяли у него его пишущую машинку и разобрали. И что выяснилось? Что никакая это не пишущая машинка, а печатный станок, на котором можно печатать купюры достоинством в пять палестинских фунтов.
  Вот такой рассказ. И как водится у арабов, рассказ рассказывается исключительно во имя заключенной в нем морали. В этом случае мне, правда, не удалось установить, чья здесь мораль – шейха-рассказчика или яффской газеты. Но сама мораль такова: стоит ли удивляться, что евреи скупают земли по бешеным ценам? Мне хотелось спросить его: «Неужели вы, шейх, думаете, что за все купленные нами земли мы заплатили фальшивыми купюрами? Неужели вы думаете, что нам нечем больше заняться, кроме как импортом «ремингтонов»?». Но поди спорь с тупым восточным человеком…
  
* * *
  
  Коммунист по фамилии Колтун закончил сегодня утром отсиживать свой шестимесячный срок и освободился. Я слышал, что его лишили палестинского подданства и собираются изгнать из страны. Коммунисты в восторге от того, что их выдворяют из страны. Во всем мире коммунизм – это своеобразная разновидность русского патриотизма. Еврейский коммунизм в Эрец-Исраэль это не только движение, поставившее себе целью борьбу с сионизмом. Это движение, одержимое ненавистью к Сиону. Изгнанные из страны коммунисты обычно отправляются в Россию. Глупцы: там их, конечно, ожидают молочные реки с кисельными берегами… Они еще будут плакать горючими слезами, вспоминая Сион.
  Колтуну лет сорок с лишним. Лицо утомленного еврея-интеллигента. Большинство коммунистов моложе его. Когда его привезли в тюрьму, он весь сиял от удовольствия: всем сердцем своим и всей душой своей он готов был исполнять заповедь отсидки. Такую радостную готовность излучает каждый новый политический заключенный, который лишь незадолго до ареста прибыл в страну.
  Каждое утро Колтун с серьезным выражением лица тащит через весь коридор парашу из камеры в туалет. Он похож в эти минуты на человека, занятого своим обычным ремеслом. Видимо, таскание параши в Центральной иерусалимской тюрьме входит в число тех вещей, что приближают пролетариат к мировой революции. Колтун приехал в страну из России. Сначала он обретался в левом крыле партии «Ахдут Развода», а потом присоединился к группе адвоката Штейна. Будем надеяться, что в России Колтуна ожидают кисельные берега. Пусть похлебает киселю. Желаю ему этого от всего сердца.
  
* * * 25 декабря. Нитл. Но мистер Стилл появился в тюрьме и в этот день тоже. Богу – Богово, а то, что положено duty, – следует отдавать duty. Попадавшиеся на дороге арестанты по очереди подходили к нему и в честь праздника целовали ему руку. Мистер Стилл сиял от удовольствия. На этом примере можно понять, почему британское колониальное чиновничество не испытывает к нам симпатий. Мы не в состоянии лобызать ручку. Арестантам-мусульманам христианский праздник предоставляет возможность лишний раз продемонстрировать свои верноподданнические чувства. В каждом сыне Востока мирно уживаются блюдолиз и наглец. Все зависит от конкретной ситуации. Как и любой англичанин в колониях, мистер Стилл любит, чтобы natives перед ним раболепствовали, и вот в этом-то и заключается источник ненависти британского колониального чиновничества к евреям. Я абсолютно уверен, что во всей тюрьме не нашлось ни одной пары еврейских губ, которые почтительно прикоснулись бы к белесой, покрытой тоненькими волосками руке этого пузатого англичанина. (Разве что несчастный Нисим, уроженец Адена). А арабы целовали, и еще как целовали!
  
* * *
  
  Мистер Стилл умеет находить общий язык с арестантами, с надзирателями и вообще с теми, кто стоит ниже его на общественной или на колониально-бюрократической лестнице. Но сдается мне, что с теми, кто стоит выше, он общего языка находить не умеет. Среди natives он чувствует себя свободнее чем среди англичан. В глубине души он настроен весьма критически по отношению к англичанам, причиной чему – их слабости. Примером такого англичанина служит мистеру Стиллу Маттисон, его заместитель. Маттисон – беспробудный пьяница, на свой пост он был назначен «по блату».
  
* * *
  
  Один из арестантов, грубоватый циник, обратился к Хусейну накануне отправки того на виселицу с такой просьбой: «Передай привет Абу-Джильде и Армиту». Хусейн ничего не ответил, но улыбка, блуждавшая по его лицу, стала шире, а затем Хусейн и вовсе рассмеялся. Едва ли он осознавал, что ожидает его в самом ближайшем будущем. Скорее всего он предполагал, что на виселице совершится своего рода переход от тех условий, в которых он находится сейчас, к каким-то другим, и не более того. Это не означает, конечно, что у Хусейна, убийцы с весьма примитивным мышлением, есть понятие о мире грядущем. Для него не существует таких понятий как «этот мир» и «мир грядущий». В его представлении «мир грядущий» схож с «этим миром», хотя кое в чем, конечно, от него отличается. А арестант, который передавал привет Абу-Джильде и Армиту, наверняка убежден, что все повешенные находятся в каком-то особом отделении «этого мира».
  В один из своих последних дней Хусейн обратился ко мне с такой фразой: «Через неделю я уже не буду в тюрьме». Стало быть, он уверен, что будет находиться не в тюрьме, а в каком-то другом месте. В каком? Сие ему неизвестно. Этого даже эфенди и хаваджи не знают. Уразуметь, что он, может быть, превратится в ничто, Хусейн не в состоянии. Это ему не по уму. И возможно, что прав этот примитивный убийца из окрестностей Хеврона, а не великомудрые еврейские юноши, которые в результате своих философических поисков оказываются в тупике.
  
* * *
  
  Суд вынес свое решение относительно Али. Никто и не ожидал другого приговора: казнь через повешение. В пятницу, мусульманский заменитель еврейской субботы, Али навестили его родители, феллахи из удела колена Биньямина. В прошлом году здесь был повешен один их сын, а сейчас собираются повесить второго. В арестантских кругах распространено мнение, что если Али повесят, его оставшиеся в живых братья убьют Мухаммада-эфенди, из-за которого все это несчастье приключилось.
  Шейх размышляет вслух:
  – Нет разницы. Убьешь ты одного человека или двадцать – тебя ждет то же самое наказание: казнь через повешение. И не более того. Лучше, стало быть, убить двадцать человек. И если уж убивать, так убивать настоящих людей: евреев, англичан, арабов. Только не самбо (негров). Из-за них не стоит отправляться на виселицу. Положительно не стоит…
  Ислам, как и любая мировая религия, как христианство, буддизм, марксизм, – видит в космополитизме стержень своего учения. И тем не менее шейх, невзирая на то, что он мусульманин, считает, что из-за негра не стоит быть повешенным.
  
* * *
  
  В пятницу, во время свидания с сыном, который будет повешен во вторник, мать Али, старая крестьянка, разрыдалась. Али сказал ей: «Если будешь плакать, я уйду!». Затем он велел, чтобы его похоронили в родной деревне. И улыбнулся своей вечной улыбкой.
  
* * *
  
  Сидит в тюрьме арестант-еврей, Нисим Адени. Невозможно понять, что такое «Адени» – фамилия или прозвище, обозначающее, что он происходит из Адена. Вряд ли Нисим и сам это знает. Вполне вероятно, что прозвище, данное ему по названию того места, где он родился и откуда приехал в Эрец-Исраэль, постепенно превратилось в его фамилию.
  Нисим приговорен к пятнадцати годам тюрьмы. Обычный срок за убийство, когда неясно, по какой причине оно совершено – умышленно или неумышленно. Убийство произошло на свадьбе.
  – Я был пьян… Ну и всадил нож, – объясняет Нисим. Сейчас власти проявляют к Нисиму великодушие: его освобождают, хотя до конца срока остается еще три года. Причин тому две: хорошее поведение этого «еврейского разбойника» и тот факт, что у него чахотка. Из-за этой второй причины тюремное начальство хочет от него избавиться. Досрочное освобождение означает, что освобожденного изгоняют из страны. Власти готовы «потерять» три неотсиженных Нисимом года и «выиграть» одного еврея, то есть изгнать еще одного еврея из страны. До недавнего времени Нисим работал на полицейском складе, за пределами тюрьмы. Но с того момента, когда ему объявили о досрочном освобождении и изгнании из страны, он целый день заперт в камере. Власти опасаются, что он сбежит.
  Свой рассказ Нисим завершает традиционным заключением: «Бог смилостивится!». Дай Бог.
  
* * *
  
  Лепешки раздают обитателям тюрьмы Абу-Даула и еще один молодой арестант, которого месяца два назад в буквальном смысле «сняли с виселицы» и заменили смертный приговор пятнадцатилетним тюремным заключением. Настроение у раздатчиков хлеба отличное. Особенно в эти дни, накануне двух казней. Абу-Даула просовывает лепешки в камеру и осведомляется: «Как поживаете?». Затем он добавляет: «Бедный Хусейн – послезавтра…». То есть послезавтра его повесят. При этих словах он вздыхает в знак сочувствия несчастному Хусейну. Но вздох этот производится лишь для виду. Изнутри Абу-Даулу распирает радость: «Меня-то уже не повесят, и я каждый день буду раздавать вам хлеб». Счастливчик…
  
* * *
  
  Завтра, 2 января, повесят наконец-то Хусейна. Благодаря христианским праздникам он прожил «лишнюю» – с точки зрения закона – неделю. Послезавтра освобождается Музаффар, а 4 января – фальшивомонетчик Шмуэль Штейн, жулик из Лондона. Три человека – три судьбы. В тюрьме различие судеб человеческих еще заметнее, чем на воле. Может быть, из-за того, что на воле мы не живем так скученно.
  Сегодня закончили срок и освободились два арестанта. Один провел здесь пятнадцать лет, другой – двенадцать. И снова набегают бесконечные и бесплодные мысли о различии судеб. До чего же все это банально. И до чего странно и трагично – на фоне тюремного быта.
  Жил себе человек двенадцать лет, не зная забот о том, как заработать на жизнь. С экономической точки зрения обитатели тюрьмы отлично «устроены». Об излишествах же им и мечтать не стоит – все равно они недосягаемы. И вот привычного к такой жизни арестанта отпускают на свободу. Не успевает он покинуть тюрьму, как на него наваливаются заботы. Он снова должен проявлять инициативу. Задумываются ли судьи и тюремное начальство о судьбе выходящих на свободу арестантов, отсидевших свой срок? Но, с другой стороны, человек, который провел несколько лет в тюрьме, не боится борьбы за существование на воле. Он быстро привыкает к ней. Как демобилизованный солдат, который видел ужасы войны и которому смешны трудности гражданской жизни.
  
* * *
  
  Через окно моей камеры видно здание русской церкви. Говорят, что служке, основная обязанность которого звонить в колокола, под восемьдесят. Он служит в этой церкви звонарем шестьдесят лет кряду, с тех пор, как ее построили. Вспоминается рассказ Короленко «Старый звонарь».
  
* * *
  
  2 января 1935 года. Утром повесили Хусейна. Арестанты говорят, что героическое поведение Хусейна при восхождении его на виселицу превзошло героическое поведение всех тех, чья жизнь закончилась в камере №51 Центральной иерусалимской тюрьмы. Когда его вели в «камеру исповеди» (камеру №7), что напротив камеры с виселицей, он громко крикнул: Салям алейкум! А когда его вели из «камеры исповеди» в камеру с виселицей, которые находятся буквально в двух шагах одна от другой, он успел крикнуть: Хатиркум, я шабаб! (Прощайте, ребята!). И не переставал кричать, поднимаясь по ступенькам к виселице и стоя уже под крюком, пока петля не затянулась у него на шее.
  Не знаю, объясняется ли такое поведение героизмом. «Не суди ближнего твоего, пока не окажешься на его месте». Но несомненно, что в немалой степени поведение это объясняется идиотизмом казнимого, тем, что он не отдает себе отчета в том, что его ожидает. А главное, нервы! У убийцы крепкие нервы и в тот момент, когда он выбирает свою жертву, и тогда, когда поднимается к виселице. У нас же нервы слабенькие. Кто знает, хватит ли нам душевных сил, когда настанет последний час, будь то смерть естественная или смерть от рук человеческих.
  Хусейн, 27-летний феллах, отправился на виселицу как герой. В последние мгновения жизни он изо всех сил старался произвести впечатление. Таков человек: до последнего дыхания он ведет себя так, словно собирается жить вечно. И в этом ничем не отличается от актера на сцене. Кому запомнится героическое поведение Хусейна? В тот день, когда его повесили, арестанты еще обсуждают его геройство. Но уже назавтра забудут и его, и его геройство. Арестантская жизнь быстро возвращается в обычное серое русло. О Хусейне забудут, как если бы его и не существовало. Но до последней минуты он принадлежал миру сему и ничего, что к миру сему относится, не хотел упускать. Этому феллаху из захолустной деревни было важно, очень важно, чтобы о нем помнили, и помнили как о герое. Ему тесно было в своем духовном панцире.
  
* * *
  
  В тюрьме люди живут прошлым и будущим. Несчастье арестанта заключается в том, что он помнит о прошлом. А счастье его – в том, что он уповает на будущее за стенами тюрьмы. Бедные несчастны в основном из-за того, что есть богатые.
  
* * *
  
  Однажды я сказал одному из надзирателей:
  – Мудир – алла биль сиджан. (Начальник – Бог тюрьмы.)
  На это он мне ответил:
  – Ахсан мин алла. (Лучше, чем Бог.)
  
* * *
  
  Достоевский говорит, что по обитателям тюрьмы можно узнать, что представляет из себя весь народ. Если это так, если судить об арабском народе по арестантам-арабам, применяя рецепт Достоевского, то картина получается весьма неприглядная: все они поголовно доносчики, ханжи, живое – объект их сексуальных страстей. Не меньше женщины их возбуждает мужчина, подросток, мальчик, животное. Арабу-арестанту нельзя верить. Кажется, что он твой друг, но внезапно в нем просыпается зверь, и он вполне может всадить тебе нож в спину. Совершая прогулку по тюремному двору с арабами-арестантами, ты словно находишься в клетке с хищниками.
  Тюремный режим держится не только на надзирателях, решетках и замках. Режим держится на доносительстве. Любая попытка к бегству заранее обречена на провал. Среди готовящихся к побегу всегда найдется доносчик, который предпочтет свой личный интерес интересам прочих участников затеи. А его личный интерес прост до чрезвычайности: лучше получить привилегии и поблажки как плату за донос, чем подвергаться опасности, идя на побег. Ведь все равно найдется кто-нибудь, кто донесет и получит привилегии. Так почему этим кем-то должен быть кто-то другой, а не я?.. В этом, несомненно, ощущается железная логика и понимание действительности. Пусть нет в таком поведении честности, но первобытный эгоизм наличествует в избытке.
  Тюремный режим держится, однако, не только на доносительстве, он держится также и на надежде. Начальство время от времени бросает кость тому или иному псу. Из года в год тюрьма живет надеждой на помилование, которое даруют в день рождения короля. На помилование надеется даже арестант, только что приговоренный к пожизненному заключению.
  
* * *
  
  Давид Папиашвили, или сокращенно Швили, – вор-рецидивист. Сколько может получить вор за «легкую» кражу? Месяц, два, три месяца. Но из «легких» краж постепенно нарастает длинный срок. И так после окончания мировой войны Давид Швили отсидел в общей сложности никак не менее 150 месяцев. Каждый раз он заявляет, что отсиживает последний раз. Понятно, что последний раз будет, когда он умрет, никак не раньше. Давид Папиашвили вынужден воровать, как алкоголик вынужден пить.
  
* * *
  
  Я спрашиваю Давида (пользуясь его терминологией):
  – По субботам и праздникам ты тоже «работаешь»?
  Давид сердится:
  – Вместо того, чтобы говорить о кражах, ты бы лучше поговорил о раскаянии.
  В том, что касается воровства, он не отличает святости от нечистоты.
  – Иду я на дело, – говорит Давид, – и вдруг вижу, что убивают человека. При помощи воровства я спас человеку жизнь.
  Давид ценит себя весьма высоко:
  – Если я пойду на какое-нибудь собрание и толкну речь, в тот же вечер разразится революция. Но Бог не дает змею ног…
  
* * *
  
  Вчера освободили группу бухарских евреев, которые прибыли в Эрец-Исраэль без разрешения мандатных властей. Они говорят на ломаном русском языке. Я не успел выяснить у них подробности об их «анабазисе» из Туркестана в Иерусалим. Несчастные мандатные власти: этих евреев невозможно вернуть в Россию, а потому невозможно и изгнать из страны! Я полагал, что их продержат в тюрьме полгода – максимальный срок, отведенный законом для «нелегальных» репатриантов. Но вот их отпустили через несколько недель после вынесения приговора. Их приговорили к месяцу тюрьмы.
  Поддается ли описанию их радость? В России их приучили к мысли, что человек, попавший в тюрьму, вряд ли вообще когда-нибудь из нее выйдет. А здесь отсидишь несколько недель – и гуляй на свободе.
  «Инспектор» Реувен вызвал каждого по имени и каждому по отдельности вручил белую бумагу – справку об освобождении.
  – Один лишь шаг от ада до рая! – заметил Муса Кармелевич, когда мы, стоя рядом, смотрели, как растворились тюремные ворота и эти бухарские евреи с детской радостью выбежали на свободу, словно овцы, которых держали в загоне, а теперь пот выпустили на лужайку. Они покинули тюремный двор и оказались на просторах Русского подворья. Они на свободе. Они в Иерусалиме. Но куда им идти? Они здесь впервые в жизни и никого не знают.
  «Инспектор» Реувен вышел к ним и полицейской дубинкой указал дорогу к улице Яфо. Впервые полицейская дубинка в руках тюремного офицера прямо-таки излучала сияние. Мне хотелось подойти к Реувену и сказать ему: «Вы удостоились исполнить великую заповедь: указать евреям дорогу в Иерусалиме». Но «инспектор» Реувен находится при исполнении своей duty, и я не стал морочить ему голову. Да кроме того, арабам, надзирателям и арестантам, очень не понравилось освобождение «нелегальных» евреев.
  
* * *
  
  Есть у нас еще один американец. Он не природный американец, но паспорт у него американский. И это обстоятельство дает ему право сидеть вместе с нами, с химайя. Звать американца Али Хамдан. Он уроженец Рамаллы, эмигрировал в Америку и спустя короткое время после прибытия туда участвовал в каком-то убийстве. Отсидел там в тюрьме почти пятнадцать лет и вышел на свободу. Американское гражданство у него осталось. Выйдя из тюрьмы, он тут же отправился на родину. Здесь он затеял с братом спор о наследстве, убил брата и снова получил пятнадцать лет тюрьмы. В тюрьме он чувствует себя как дома.
  При любой возможности Али Хамдан стремится доказать, что он не араб, а американец. Он старается сблизиться с нами и держится в стороне от этих азиатов. В религиозных и национальных вопросах он проявляет безграничную терпимость. Проявлять интерес к этой маленькой провинциальной стране – ниже его достоинства. К английскому тюремному начальству он относится отрицательно. Этим и исчерпывается его «американизм».
  В сущности, нельзя назвать его «тяжелым» арестантом. Он силен в искусстве издавать звуки и запахи и извлекать различные вещества из имеющихся в человеческом организме отверстий: он здоров плевать, ковырять в носу и испускать газы. Все это сопровождается громоподобными звуками. «У нас в Америке» все это в порядке вещей и никто не обращает внимания на такие мелочи… Подобной публичностью действий Али Хамдан наглядно демонстрирует, что он действительно гражданин свободной страны. Короче: «Да здравствует свобода!». Только в условиях абсолютной свободы человек может громогласно испускать газы, нисколько себя не сдерживая и не обращая никакого внимания на окружающих.
  
* * *
  
  Утром, во время прогулки я заметил в окне зинзаны Али. В его клетке убирали, и он стоял в узком коридоре зинзаны. Он успел бросить мне:
  – Еще двенадцать дней…
  Комментарии излишни: ему осталось жить еще двенадцать дней.
  
* * *
  
  Что представляет собой зинзана? Преставьте себе общественный туалет, состоящий из отдельных кабинок, вдоль дверок которых тянется коридор. Это зинзана. С той только разницей, что в общественном туалете потолок имеет нормальную высоту, как в комнате, а в зинзане потолок расположен почти на уровне головы.
  
* * *
  
  Кровная месть у арабов, гум на их языке, напоминает пасхальную «Хад гадью». Слушая истории о гуме, начинаешь с уважением относиться к этатизму в самых крайних его формах. Гум воцаряется в обществе, в котором ослабла государственная власть. В России мы были свидетелями гума накануне «Октября». Хорошо, что возникла ЧК со всеми ее ужасами и положила конец «самосудам». Если уж выпадет мне на долю оказаться в лапах беззакония, то пусть это будет беззаконие организованного зверя, государства, а не отдельно взятого зверя, проявляющего личную инициативу.
  
* * *
  
  Во время полуденной хакуры произошел следующий случай. Двор был заполнен арестантами: химайя в своей гражданской одежде и сифилитики в их особых одеяниях (дабы видели и боялись – не сифилитики, но те, кто их окружает). А кроме того, через весь двор была растянута ручная прядильная машина, превращающая дюжину нитей в тонкую веревку, а дюжину тонких веревок в один толстый канат. Эту машину обслуживает дюжина арестантов. Они работают не по американской «потогонной» системе и не по советской «стахановской». В тюрьме торопиться некуда. Торопиться имеет смысл разве что в уборной – чтобы, как можно скорее покинув ее, успеть насладиться еще несколько минут чистым воздухом. Зимнее солнце согревает своими лучами лишь небольшую часть двора, большая его часть находится в тени, которую отбрасывают стены.
  Арестанты даже летом ищут солнечного тепла, что уж тут говорить о зиме.
  Среди искателей свежего воздуха находится и Мухаммад-имам. Он ведет неспешную беседу о том о сем с двумя другими арестантами. Арабам трудно дается молчание. Кричать запрещено, зато дозволено беседовать. Вдруг навстречу Мухаммаду-имаму направляется «наш» Абдуль Маджид, его лицо перекошено от ярости. Имам отшатнулся. Я удивился: ведь имам физически не слабее Абдуль Маджида. Но силы Абдуль Маджида удвоились из-за обуревающей его страсти к убийству. Имам вбежал в помещение, Абдуль Маджид вслед за ним. Словно кошка за сиганувшей в дыру мышкой. Раздаются вопли. Обычные в тюрьме вопли, когда «бьют». Позже рассказчики (а их немало в тюрьме) сообщили мне, что Абдуль Маджид вынул шарафе (бритву, настоящую бритву, не «жиллет») и бросился на имама. Но Абдуль Маджида тут же окружили надзиратели во главе с сержантом Шаломом Швили, который словно вырастает из-под земли всякий раз, когда между арестантами возникает драка. В руке у Швили полицейская дубинка. Наипервейшее успокоительное средство, которое применяют надзиратели, оказавшиеся на месте драки, – битие. Дубинки молотят по головам и спинам участников потасовки с умопомрачительной скоростью. Удар дубинкой по голове и спине разгоряченного бойца производит то же действие, что ледяная вода. А когда руки устают махать дубинкой – лишь тогда надзиратели начинают вникать в суть конфликта. Они не выясняют, кто прав, кто виноват. Подобного рода вопросы выше понимания среднего надзирателя. Для этого существует мактаб. Когда надзиратели устают, они выясняют, кто начал потасовку. А выяснив, сосредотачивают ударную силу своих дубинок на голове зачинщика. Утомившись и от этого, они препровождают участников драки в зинзану, по дороге раздавая им зуботычины. В зинзане участники схватки ждут, пока их отведут в мактаб.
  Но вернемся к Абдуль Маджиду и имаму. Надзиратели избили Абдуль Маджида в кровь. Швили потом рассказывал, что «кровь из него текла, как из свиньи». А когда надзиратели сочли, что выпустили из Абдуль Маджида достаточно крови, его отвели в мусташфу.
  Несколько дней спустя выясняется, что старший брат Абдуль Маджида, Абдуль Хамид, сидит в зинзане. Его подозревают в том, что он подговорил младшего брата прирезать Мухаммада-имама. Расчет его прост. Он все время твердит, что не убивал брата имама. Абдуль Хамид надеется, что в конце концов к его словам прислушаются и освободят из тюрьмы. Младший же брат, Абдуль Маджид, все равно ведь признался уже в убийстве. Ему терять нечего.
  Тем временем Мухаммад-имам пребывает в отменном расположении духа. Его враг приговорен к пожизненному заключению, а он, имам, освобождается через два месяца. Еще лишь пару месяцев должен он опасаться гнева свирепых братьев.
  
* * *
  
  Говорят, что Али, которого должны повесить во вторник (сегодня четверг), несколько дней назад крестился. «Христиан не вешают». В прошлом году повесили его брата. За несколько дней до казни он крестился, но это ему не помогло. Тюремное начальство состоит из англичан и потому отличается образцовой терпимостью в вопросах религии. Оно позволяет арестанту, приговоренному к смертной казни, менять религии сколько его душе угодно. Приговоренному позволяется также, если он того желает, оформить брак по всем законам своей веры. Но все эти «трюки» не спасут его от петли.
  
* * *
  
  Сегодня израненного Абдуль Маджида навестил в мусташфе начальник тюрьмы. На всякий случай его сопровождает сержант Шалом Швили. После того, как он спас от смерти «инспектора» Мухаммада-эфенди, надзиратели убеждены, что лучшего телохранителя нет во всем мире. Мудир ходит по тюрьме как укротитель львов в цирке. И, действительно, тюрьма, где на всех окнах и дверях красуются железные решетки, напоминает вольер для диких зверей.
  Абдуль Маджид поцеловал руку Швили и тут же объяснил, почему он это делает: эта рука спасла его от смерти. Ведь если бы не сержант, он бы зарезал имама бритвой. Таковы арабы, все без исключения. Вчера готов был убить и больше был похож на хищного зверя, чем на человека, а сегодня он само раскаяние, вплоть до того, что охотно целует ту самую руку, которая избивала его дубинкой, выпуская из него кровь «как из свиньи».
  
* * *
  
  Во время послеполуденной прогулки дверь виселичной камеры была слегка приоткрыта, и можно было заглянуть в это страшное помещение. Арестанты-арабы нелюбопытны, а, может, боятся «дурного глаза». Я же прильнул к щелке, стараясь разглядеть, что происходит там, в темной камере. Кроме темноты, мешал также надзиратель, стоявший за дверью, внутри камеры. Согласно regulation, арестантам запрещено заглядывать в камеру, в которой расположена виселица.
  В камере я увидел сержанта Швили, бригадира слесарной мастерской Антона и еще одного арестанта, из подчиненных Антона. Эта троица была занята проверкой виселичной машины. В конце концов любую машину надо время от времени проверять, тем более такую, которой пользуются не чаще одного раза в месяц. Виселичной машине, как и любой другой, идет на пользу масло, предохраняя ее от скрипа во время работы. На крюк подвешен мешок с песком, вес которого равен весу кандидата на повешение. Опущен рычаг, мешок падает и остается в подвешенном состоянии. Короче, в камере проходили виселичные маневры.
  Но готовят к операции не только виселичную машину, готовят и того, кто вскорости воспользуется ее услугами. Возвращаясь с прогулки, мы видели на другом конце мардабана начальника тюрьмы в сопровождении тюремного «цербера» Герберта, чьи колени не сгибаются во время ходьбы, и «инспектора» Реувена. Они шли в зинзану, чтобы взвесить Али. Все готово к исполнению приговора. Али осталось жить два дня и три ночи. Он может точно подсчитать, сколько часов и минут ему предстоит еще провести на этом свете. Али не новичок в тюрьме и знает, что если пришли его взвешивать, значит это делается в рамках подготовки к казни. Выясняется, что Али весит около 90 килограммов. Он не толст, крепкого телосложения. Али прибавил четыре килограмма за те четыре месяца, что он сидит в карцере без движения, почти уже закончив счеты с жизнью и ожидая неминуемую смерть.
  И снова маневры в камере смерти. Снова «казнят» мешок с песком весом в 90 килограммов. Помощником Швили служит Бадр. Надзиратель и арестант занимаются своим делом молча, как люди ответственные и знатоки своего ремесла. В виселичной камере разговоры излишни. В свое время Бадр был приговорен к смертной казни, но приговор заменили на пожизненное заключение. О смягчении приговора ему сообщили в понедельник, когда уже начало темнеть. То есть за двенадцать часов до назначенной казни. Такие чудеса тоже приключаются в тюремных стенах.
  Почему именно Бадра назначили помощником Швили в проведении маневров в виселичной камере? Очевидно, для того, чтобы он еще больше ценил оказанную ему милость. А может быть, и просто так. Бадр отделался пожизненным заключением, он умеет ценить проявленную к нему милость и не болтает языком зря. На «пожизненного» арестанта можно полагаться больше, чем на «мелкую рыбешку», приговоренную к нескольким месяцам или даже годам. Убийце, который совершил преднамеренное убийство, в тюрьме доверяют больше, чем убийце «случайному», а этому последнему – больше, чем вору.
  По завершении виселичных маневров Швили и Бадр вышли из камеры смерти. Швили отправился по своим делам, а Бадр остался во дворе. Я завязал с ним беседу, используя свои скромные познания в арабском языке. В те самые минуты, когда Бадр стоял «в тени виселицы», выражаясь литературно, Али, по всей видимости, был занят маневрами с мешком, наполненным песком. Но, как мы уже говорили, Бадр был спасен буквально в последнюю минуту. И вот сейчас он готовит казнь Али. Такова судьба человеческая. Сегодня я трудился для тебя – понапрасну. А завтра, кто знает? Может быть, ты будешь трудиться для меня – и не напрасно… Начитавшись литературы в духе Гюго, Толстого и Андреева («Рассказ о семи повешенных»), я пытался понять психику Бадра. Ведь не каждому, кого осудили на смертную казнь, чье обжалование отклонено и чей приговор утвердил верховный комиссар, удается в последнюю минуту избежать виселицы. Таких людей немного. Я пытался выведать у Бадра, о чем он думал в те дни, в ожидании неминуемой смерти. Бадр ни о чем не думал. Он был готов умереть – и дело с концом.
  Али будет повешен из-за того, что убил одного человека. Но перед Судьей всей Вселенной он будет держать ответ за убийство трех человек. В отношении первого убийства суд оправдал его. За второе – приговорил к пятнадцати годам заключения, из которых ему осталось отсидеть всего 18 месяцев. Но теперь его все-таки вздернут за убийство капрала Джорджа. Али утверждает, что хотел всего-навсего «пощекотать» немного Мухаммада-эфенди маленьким перочинным ножиком. Он говорит, что был уверен, что получит за это самое большее месяц зинзаны. Но Бог подсунул ему под руку жирного капрала, и Али просто не понимает, как получилось, что капрал умер…
  Арестанты обсуждают судьбу Али, время от времени глотая слюну: все помнят дамасский поднос из желтого блестящего металла, на котором Али подали этим утром роскошный завтрак: жареное мясо, наперченные овощи, сладкие бисквиты и фрукты.
  
* * *
  
  Георгий Георгиадис, грек-арестант, вернувшись в камеру с работы, заявил мне на смеси иврита и русского:
  – Два питух! Аравим! (Арабы!)
  Он имел в виду последний перед казнью обед Али, включавший двух петухов. В слово «арабы» он вкладывает все то презрение, которое он, европеец, питает к этим сынам Востока. Для любой мерзости, совершенной в тюрьме или «на воле», у Георгиадиса есть одно объяснение: «Арабы! Что тут удивляться? Это же не люди, это арабы!».
  Два петуха для одной порции? Да ведь этого хватит для шести человек! Али, по всей видимости, не боится расстройства желудка. Он последний раз в жизни ест куриное мясо. А может быть, и первый раз в жизни.
  И еще одну тему обсуждают между собой арестанты: перед смертью Али выразил готовность помириться с Мухаммадом-эфенди. Знатоки тюремных тайн говорят, что это была всего лишь военная хитрость со стороны Али. Если бы начальство поддалось на эту провокацию, дело кончилось бы плохо: Али решил ликвидировать Мухаммада во что бы то ни стало. Он собирался навалиться на тщедушного морфиниста Мухаммада и, невзирая на то, что руки его скованы наручниками, попросту придавить этого «дегенерата» всей тяжестью своего грузного тела.
  Мистер Стилл не принял, однако, предложения Али устроить примирение. Спрашивается, почему? Какая мистеру Стиллу разница, примирится Али с «инспектором» Мухаммадом или нет прежде, чем предстанет пред судом Всевышнего? Мистер Стилл испытывает чувство глубокого презрения к обоим этим natives. В regulations, которыми он руководствуется при исполнении своей duty, нет ни слова о том, что Али должен перед смертью мириться с Мухаммадом.
  
* * *
  
  Важная принадлежность тюремного быта – одеяло и бурш, набитый тряпками матрас. На своем жизненном пути одеяло и матрас проходят здесь несколько этапов.
  Из мастерской, где их производят на свет, они выходят в своем первозданном виде: бурш ворсист, а одеяло пухло. Сначала они достаются надзирателям. Как правило, надзирателям-англичанам. Спустя месяц-другой надзиратель решает взять себе новые матрас и одеяло, а свои передает химайя, шавишам или умбачи, то есть разным категориям привилегированных арестантов. На третьем этапе матрас и одеяло достаются широким народным массам – рядовым обитателям тюрьмы.
  В течение дня матрасы и одеяла громоздятся горой посредине камеры. Первое, что обязан сделать арестант, пробудившись утром рано, – это положить свои матрас и одеяло в центр камеры. Вечером арестанты разбирают матрасы и одеяла, стараясь выбрать те, что получше. Успеха добиваются более прыткие. Что приводит к ежевечерним дракам между арестантами. Короче, вши, клопы и прочие паразиты являются общим достоянием всего арестантского населения. «Арабам», выражаясь словами Георгиадиса, это глубоко безразлично. Но каковы ощущения арестанта из наших кругов, который вынужден спать на матрасе и укрываться одеялом, которыми прошлой ночью пользовался человек, больной черт знает чем? Сможет ли он заснуть, зная об этом? Сможет, и еще как сможет! Нигде в мире не спят таким глубоким сном, как в тюрьме. Сон – это единственная возможность не видеть окружающей тебя действительности.
  
* * *
  
  Вот уже три четверти часа, как Али покинул этот бренный мир. Я пытался определить минуту, когда его отвели на исповедь, и минуту, когда его отвели на виселицу, – но безуспешно. Арестанты были уверены, что Али распрощается с ними, выкрикнув несколько фраз. Так поступают почти все, кто отправляется на виселицу. И уж, конечно, так обязан был поступить Али, ведь он старый арестант, знаком с большинством обитателей тюрьмы, и убить он хотел Мухаммада-эфенди, которого никто не любит. Да и нервы у Али крепкие, наверняка он не утратил самообладания до последней минуты. По всем этим причинам ожидалось, что он устроит крупное «представление». Но Али молча вошел в «камеру исповеди», откуда молча отправился в виселичную камеру, а оттуда, все так же молча, – на тот свет.
  Арестанты ищут причины этого молчания. Может, это было не просто молчание, но молчание демонстративное. А может, Али не попрощался с арестантами из-за того, что был сердит на них. Неисключено, что в последний момент у него проснулось чувство ответственности – ведь он все-таки был приближен к высшим тюремным чинам, и ему не хотелось вносить беспорядок в чинное течение тюремной жизни. А может быть, Али хотел доставить удовольствие начальнику тюрьмы, который был так к нему добр и который в конце концов стал его палачом.
  Все то время, когда Али готовили к отправке на тот свет и когда его труп висел в камере №51, у тюремных ворот стояла старая крестьянка, сморщенная, изможденная, высохшая. Стояла и рыдала в голос. Мать Али Рабиа. В течение последних полутора лет в этой тюрьме повесили двух ее сыновей.
  Арестанты со всей серьезностью продолжают обсуждение вопроса о том, почему Али не попрощался с ними. Некоторые утверждают, что он был сердит на тех из них, кто на суде давал на него показания, и на тех, кто доносил на него. А может быть, он ничего не крикнул, потому что в горле у него царил хамсин, из тех, что свирепствуют в Иудейской пустыне.
  Али отправился на казнь с черной кафией на голове, которая придавлена сверху черным же акалем.
  Изнутри и снаружи тюрьму охраняло больше британских полицейских, чем обычно.
  Пульс прослушивался у Али двенадцать минут. У Абу-Джильды – семь.
  Спустя полчаса после казни Али мистер Стилл вернулся к исполнению своих текущих служебных обязанностей. Этот факт сам по себе не говорит о пренебрежении британского колониального чиновника к natives. Совершенно очевидно, что если бы мистер Стилл был назначен начальником тюрьмы в метрополии и обязан был вешать преступников-англичан, то и в этом случае он вел бы себя таким же точно образом.
  Говорят, что казнь Али прошла неудачно. Узел веревки затянулся слишком близко к подбородку. Это противоречит regulation. Узел должен находиться, согласно regulation, под левым ухом, если я не ошибаюсь. Короче, вешатели Али допустили ту же оплошность, что случается и у опытного резника. Результат, правда, тот же самый: Али повешен и умер точно так же, как умирает корова – вне зависимости от того, можно есть ее мясо или нельзя.
  Активное участие в повешении Али принимал сержант Шиф. Он напялил ему черный колпак на голову и был одним из главных действующих лиц на свадьбе Али со смертью. Шиф – отец прелестных дочерей. Старшей лет четырнадцать. Она понятия не имеет о том, какие функции исполняет ее папочка в тюрьме. Шиф был на настоящей войне, на французском фронте и видел такие сцены, что по сравнению с ними повешение выглядит детской шалостью. По природе своей он добрый человек и хороший еврей. Несмотря на это, он – вешатель. И если мы говорим «вешатель», это означает лишь, что мы находимся под «литературным» влиянием. Писатели много чего насочиняли, идя на поводу у своей фантазии. Сколько вреда причинили их писания!
  Прежде, чем тело Али было отправлено из тюрьмы в прозекторскую государственной больницы, двух братьев Али вызвали к мистеру Стиллу. Он повторил сказанное в Коране: «Убийца да убит будет». Затем он откинул простыню, и глазам братьев открылось вздувшееся лицо мертвого Али. Мистер Стилл провел эту операцию, поскольку до него дошли слухи о том, что братья Али собираются отомстить за его смерть. Говорят также, что перед казнью Али просил, чтобы за него не мстили.
  
* * *
  
  Человек, оказавшийся в тюрьме в качестве арестанта, уже есть человек испорченный. Но в тюрьме он портится еще больше. Практически все арестанты, за редчайшими исключениями, – неисправимые доносчики. Любой арестант готов смеяться над несчастьем соседа. Почему? Потому что ему здесь плохо, и он ищет утешения в том, что другому еще хуже.
  
* * *
  
  Безымянная крестьянка и Ятауи, ее убийца. Из-за того, что она не захотела ему отдаться, произошло несколько несчастий: она убита, ее муж овдовел, дети осиротели, а Ятауи совершил преступление более тяжкое, чем изнасилование, – убийство. С точки зрения гуманности (!) несчастная крестьянка поступила не лучшим образом, отказавшись подвергнуться насилию. Если бы она уступила ему, то вернулась бы живой и здоровой к мужу и детям. Ятауи же удовлетворил бы свою похоть и успокоился. Вот в чем проблема. Гуманизм – весьма поверхностное учение.
  Как только начинаешь смотреть на вещи чуть-чуть глубже, гуманизм и прочие «привлекательные теории» теряют свою притягательную силу…
  
* * *
  
  Эта история, которую можно назвать «высадкой в устье Яркона», заслуживает того, чтобы о ней написали роман. Мне о ней известно немного. Да в нынешней ситуации я и не хочу знать больше. Какими путями пробирались евреи в родную страну в 1934 году? В тяжелую годину человек виден таким, каков он есть на самом деле, во всей своей низости или во всем своем величии. Добро и зло встречаются, сталкиваются, переплетаются.
  Маленькое греческое грузовое суденышко, погасив огни, качается на волнах у берега Эрец-Исраэль. Видны огни на берегу. Капитан говорит: «Это Хайфа!». И снова суденышко возвращается к Яфо. Люди дрожат от нетерпения, желая ступить, наконец, на родную землю. Так продолжается три ночи. Суденышко проделывает длинный путь вдоль берега и не осмеливается к нему пристать. Ночью оно подходит ближе к берегу, а днем отдаляется. Картошку люди варят в морской воде. Питьевую воду выдают крошечными порциями. Люди едва не сходят с ума от желания сойти, наконец, на родной берег.
  
* * *
  
  Г. Г. получил полтора года тюрьмы за то, что плеснул своей жене в лицо серной кислотой. Вор Хаим Шварцман, выходец из румынского города Галац, насмехается над ним.
  – Жалкий ты воришка! – отвечает ему Г. Г. – Ты не стоишь даже мочи моей жены! Обо мне можешь болтать что хочешь, но мать моей дочери не трогай!
  
* * *
  
  В последние дни арестанты-арабы спрашивают меня, начнется ли война между Италией и Абиссинией. Поначалу я только удивлялся чувству «панвосточного» единства, которым преисполнились вдруг арабы, включая самых диких из них. Но затем я выяснил истинную причину их интереса к этой теме. Война между Италией и Абиссинией повлечет за собой мировую войну, а та тем или иным образом приведет к их освобождению из тюрьмы. Во всем мире, кроме, пожалуй, Венецианского дворца в Риме, не найти сегодня места, где бы так интересовались судьбой Абиссинии, как в Центральной иерусалимской тюрьме.
  
* * *
  
  Абдуль Маджид молча, словно провинившийся ученик, стоит у входа в мактаб. Что случилось? На него подан рапорт, и он вызван к мудиру за получением наказания. Его всего-навсего застали за изготовлением ножа. Для кого же он готовил нож? Говорят, для какого-то надзирателя, который бил его слишком усердно.
  Спустя несколько дней Абдуль Маджида перевели в Аккскую крепость. Буйного арестанта не оставляют слишком долго в одном и том же месте. Из Иерусалима его отправляют в Ако, через несколько месяцев возвращают обратно, а затем – опять в Ако и т. д.
  Абдуль Маджид угрожает, что если ему 6-го мая, в день рождения короля, не сократят срок, «будет плохо». Почти каждый новый арестант, только что приговоренный к длительной отсидке, похож на жеребца, которого начинают приучать к бегу под седоком и к работе под ярмом. Жеребец бьет копытами, встает на дыбы, кусается, старается сбросить с себя всадника, порвать уздечку. Глаза его гневно сверкают, у рта появляется пена. Но, ничего, скоро его выхолостят, и тогда его конская жизнь войдет в нормальное русло. Абдуль Маджид тоже втянется в обычное течение жизни арестантов, приговоренных к длительным срокам заключения.
  Был здесь арестант по имени Саламе. В последние годы своей отсидки он был болен, и врач велел ему находиться на чистом воздухе, во дворе, чтобы не дышать пропитанным карболкой воздухом тюремной камеры. Большую часть дня он проводил на тюремном дворе. Но даже жар солнца Эрец-Исраэль в летний полдень не мог согреть его кости. Саламе было лет сорок, но на вид ему можно было дать все шестьдесят. В начале «отсидки» он брыкался, как тот жеребец. Но надзиратели быстро «объездили» его. Их дубинки сделали свое дело. Он заболел чахоткой и ослеп на один глаз. Его соучастника по преступлению повесили четырнадцать лет назад. Саламе тоже приговорили к смертной казни, но верховный комиссар заменил приговор на пожизненное заключение.
  Кто бы мог подумать, что пятнадцать лет назад этот чахоточный старик наводил ужас на обитателей всех деревень, что расположены в Хевронских горах! Именем этого разбойника крестьянки пугали своих детей, а полицейские с большей радостью повстречались бы на дороге с тигром, чем с Саламе. И вот этот бандит превратился в тюрьме в тишайшего на всем земном шаре человека, никому не причиняющего ни малейшего вреда. Неужели этот Саламе, похожий сегодня на Махатму Ганди, был когда-то знаменитым разбойником?
  Хотя он и получил «пожизненное» заключение, но его все-таки освободили – по причине туберкулеза в последней стадии. Правильно ли поступили власти, выпустив Саламе на свободу? Сомневаюсь. Что ему делать на свободе? Ему не остается ничего иного, кроме как побираться. Останься он в тюрьме, у него было бы по меньшей мере, где спать и что есть.
  
* * *
  
  В Иерусалиме есть две центральных точки, два «эпицентра жизни». Еврейский центр находится около кинотеатра «Цион». Здесь парни прогуливаются субботними вечерами с девушками, предпочитая проезжую часть улицы тротуару с его скользкими камнями. Арабский центр находится перед Шхемскими воротами Старого города. Здесь сидят грузные эфенди, посасывая тонкие длинные трубочки, соединенные с наполненными водой стеклянными сосудами, которые именуются наргиле. Молодежь снует туда и сюда. Орут граммофоны и сверкают неоновые огни. Драки здесь – обычное дело. Нередки и случаи, когда один араб засаживает в спину другому нож. Одного отвозят в больницу, а другого в тюрьму.
  
* * *
  
  Вечереет. Тишина уходящего зимнего дня. По внешнему тюремному двору прогуливаются привилегированные арестанты: убийцы, чьим поведением в тюрьме начальство довольно. Расположение начальства они снискали, в основном, тем, что оказывают ему всяческие услуги. В отличие от других арестантов, более гордых… Убийцы накануне выхода на свободу. Правда, «накануне» – понятие растяжимое.
  Они прогуливаются, пребывая в отменном расположении духа. Они наслаждаются свежим воздухом в то время, как прочие арестанты уже заперты в камерах. Они прогуливаются, проявляя дружеские чувства, как принято у арабов: один сжимает в кулаке указательный палец другого. Фрейдисты могли бы сделать из этого массу психоаналитических выводов. Во время прогулки привилегированные убийцы курят. Мало того, что они гуляют на свежем воздухе, они еще и курят! Запертые в камерах арестанты с завистью смотрят на них сквозь зарешеченные окна. Они-то не могут сейчас гулять и тем более курить с позволения начальства.
  Сигаретный дым тихо всплывает к небесам. Привилегированные подносят друг другу огонь, подают друг другу сигарету – настоящую сигарету, целую, не какой-нибудь там окурок. Пусть те, что сидят в запертых камерах, видят, какие мы уважаемые люди и как ценит нас мудир.
  Надзиратель, несущий вахту у тюремных ворот, широко их распахивает. Начальство не боится: никто из привилегированных арестантов не сбежит. Во двор въезжает тюремная машина: прибыли новые «жильцы». Наш знакомец сержант Герберт спрыгивает с сидения рядом с шофером, открывает заднюю дверцу, и из машины выбираются два молодых человека, руки которых скованы одной парой наручников. Молодые люди одеты по-европейски. Горожане. Представители молодежи, что обретается около Шхемских ворот. Они останавливаются у входа в здание. Герберт молча передает их бумаги дежурному офицеру – арабизированному курду Мухаммаду-эфенди или еврею Реувену Хазану, «чистокровному сефарду». Из бумаг выясняется, что молодые люди обвиняются в убийстве. Стало быть, эту парочку надо хорошенько охранять.
  В мактабе производят все необходимые формальности: записывают, взвешивают, снимают мерку, снимают наручники и передают новоприбывших надзирателю, стоящему на вахте в мардабане. Он, громыхая тяжелыми башмаками, отводит их в зинзану. Здесь они долго не задержатся, как те подследственные, вина которых не доказана и которых поэтому следует держать отдельно от прочих обитателей тюрьмы. Вина этих двух доказана. Они не доставят трудностей полицейским офицерам, составляющим обвинительное заключение. Через день-другой их переселят из зинзаны в обычную камеру.
  Обвинительное заключение в этом случае составить легко и просто. Этих двух взяли на месте преступления. Бывает, что даже «нашей» полиции удается усадить преступников на жесткую и узкую скамью подсудимых. Речь идет о тех случаях, когда преступление совершено не где-то в темном переулке, а средь бела дня и на виду у всего мира.
  Завтра эту пару переведут в камеру №31, которая представляет из себя своего рода ярмарку Центральной иерусалимской тюрьмы, где ожидает суда скопище подследственных. Подследственные похожи на новобранцев. Кое-кто из них устраивает потасовку, кое-кто рыдает в углу камеры о своей горькой судьбинушке, и никто их не спрашивает, как и почему они очутились здесь, и никто им не посочувствует. Подследственные выполняют в тюрьме те работы, которыми брезгуют остальные. Они живут каждый своей надеждой. В камере №31 свалены в кучу все без разбора: акулы преступного мира и мелкая сошка, обвиняемые в умышленном убийстве и обвиняемые в мелком воровстве.
  Но вернемся к той паре, которую только что доставили в тюрьму. Знатоки тюремных дел среди арестантов радуются: есть тема для обсуждения. И выносят решение: того, что пониже, повесят, в этом сомнений нет; высокому дадут пожизненное заключение, а если ему повезет, то получит пятнадцать лет. Перед двумя преступниками распахнулись врата земного ада. Когда эти ворота распахнутся снова, на этот раз для того, чтобы эти двое могли вернуться в кафе у Шхемских ворот, где орет граммофон и ослепительно сияет неоновый свет? Когда, через сколько лет вернутся они в это кафе, удобно усядутся на циновку, преисполненные собственного достоинства, а завсегдатаи кафе будут уважительно покачивать головами: здесь вы когда-то совершили убийство, вас приговорили к смертной казни через повешение, а потом заменили приговор на хамисташ инглизи (пятнадцать «английских» лет)? И убийцы со всеми подробностями расскажут, как они убивали, как им удавалось доставать в тюрьме сигареты… А вот теперь они освободились, поднакопили немного денег и могут купить себе жен.
  
* * *
  
  Арестанты возлагают надежды на два события: на конфликт между Италией и Абиссинией, который закончится войной между ними, а затем приведет к мировой войне, и на серебряную свадьбу короля Георга V.
  Арестанты-евреи приговаривают: Мен кен лебн, нор мен лозт ништ. То есть: «Можно было бы жить, но не дают». И еще: Зоргт ништ. Мен тут фар айх. То есть: «Не волнуйтесь. О вас заботятся».
  
* * *
  
  Вчера, в субботу, у Мусы Кармелевича было свидание. Пришли его мать, сестра (не та, что замужем за выходцем из Америки, богатым владельцем цитрусовых плантаций в Петах-Тикве, а вторая, жена шофера из «Гамаавира») и четырехлетняя дочь, которую родила ему третья жена. Дочери было десять дней, когда ее отца арестовали, и сейчас она видит его впервые в жизни.
  За те четыре года, что Муса сидит в тюрьме, поведение его молодой жены приобрело своеобразный оттенок. Сначала она приятно проводила время с мужчинами «просто так», занимаясь любовью «из любви к искусству». Затем – взамен на скромные подарки. Теперь же это настоящая профессиональная проститутка. Папа сидит в тюрьме, мама занимается проституцией, а девочке тем временем исполнилось четыре года. У нее светлые волосы и невинные детские глаза. И пока девочка с интересом разглядывала блестящие пуговицы надзирателей, ее папочка, бабушка и тетя были заняты серьезной беседой. Папочка, стоявший на тюремном дворе, обсуждал с бабушкой и тетей, стоявшими по другую сторону колючей проволоки, вопрос развода с мамочкой. Пуговицы надзирателей интересовали девочку, конечно, больше, чем эта беседа. Ей все здесь нравилось: весеннее солнце, пуговицы и даже папочка, который из абстрактного понятия превратился в нечто вполне конкретное. Девочке было здесь хорошо.
  А ее молодая мама прохаживалась в это время по другую сторону тюремного забора и думала о переговорах, которые ведут о ней «ведьма» и «бандит». И еще одна тема занимала ее: ей было в высшей степени небезразлично, что думают о ней прохожие – еврей, возвращающийся из синагоги и, чтобы сократить путь, проходящий через Русское подворье, англичанин-полицейский, спешащий на службу, араб-горожанин, идущий в кафе.
  А тем временем со всей серьезностью, как и подобает деловым людям, заинтересованные стороны ведут переговоры. Муса хочет дать развод, причем немедленно. Свои аргументы он излагает мамаше и сестре с предельной ясностью: Зол зи зих рейсн ойф готе контс, ниш ойф майне. То есть: «Пусть она живет себе за счет Бога, не за мой». Того же мнения придерживается и сестра-работница, член Гистадрута: «Года через два-три ты освободишься и найдешь себе какую-нибудь молодую йекит (еврейку из Германии)… Их сейчас в стране навалом». Но мамаша, умудренная житейским опытом, против развода: «Во-первых, за то, что она получит развод, она должна заплатить. А во-вторых, что будет с девочкой? Пока она числится твоей женой, она еще кое-как занимается ребенком. Но как только она получит развод, девочка свалится мне на голову. А я уже стара…».
  Спустя несколько дней после того, как Мусе был вынесен приговор, его вызвали в мактаб. Он явился туда в сопровождении надзирателя и обнаружил там… свою жену.
  – В чем дело? – спрашивает ее Муса.
  Она требует, чтобы он дал ей развод. И объясняет:
  – Что со мной будет? Ты вот в тюрьме, а я тут одна-одинешенька…
  Она предложила ему, взамен на согласие дать ей развод, несколько палестинских фунтов. Он не долго думая отказался: в тюрьме деньги ему не нужны. «Я мучаюсь, помучайся и ты». А нам он жаловался:
  – Ни разу меня здесь не навестила, а теперь вот приперлась – развод просить…
  Сейчас они поменялись ролями: Муса скоро освобождается и хочет от нее отделаться, но теперь она не согласна на развод.
  
* * *
  
  Обоих приговорили к смертной казни за умышленное убийство. Одного повесили, второй спасся от виселицы благодаря своему нежному возрасту. Сегодня этому худощавому юноше восемнадцать лет. Когда он возвращается с работы и проходит мимо моей камеры, я невольно бросаю взгляд на его тоненькую шею. Виселичная веревка оборвала бы его жизнь в два счета. И едва ли эта тоненькая шея выдержала бы вес его тела.
  Он спит на одном и том же месте, между двумя арестантами, которые используют его для своих гомосексуальных нужд. По очереди, без ссор и конфликтов. Невзирая на то, что это противоречит мусульманскому запрету на полиандрию (многомужество). «Жена» спит меж двух мужей. Вся тюрьма знает об этом. Знает и надзиратель, несущий службу в ночную смену. Время от времени он подходит ко входу в ту или иную камеру и зажигает свет, чтобы проверить, все ли в порядке. Зажигает, бросает взгляд, гасит и идет себе дальше. Трудно чем-либо удивить полицейского. Тем более полицейского, который служит в тюрьме. Надзиратели работают посменно. Короче говоря, все знают, но молчат. Обитателям тюрьмы многое известно, но очень о немногом они говорят. Посвященные делают вид, что ничего не знают, и дело с концом. Находясь в тюрьме, лучше всего молчать. Чуть меньше ценится доверительный шепот на ухо. Разговоры же в большинстве случаев до добра не доводят.
  После того, как арестант, обитающий в одной камере с этой троицей, донес о них мудиру, тот больше не может делать вид, что ничего не знает. Дело получило официальный характер. Мудир принимает быстрое и деловое решение. Мистер Стилл не любит читать мораль. Он, слава Богу, не англиканский священник. Он начальник тюрьмы. У каждого своя duty. Мудир отдает распоряжение, и троицу рассаживают по разным камерам. Запертая в клетке канарейка поет свою тоскливую песню об утраченной любви.
  
* * *
  
  Нисима освободили из тюрьмы и изгнали из страны. Куда его изгнали? Туда, откуда он приехал в Эрец-Исраэль, – в Аден. Слава Богу, есть куда изгонять из Эрец-Исраэль евреев: в Аден, в Польшу, в Германию, в Афганистан… Только с Россией мандатное правительство ничего не может поделать: не может договориться с тамошними властями, чтобы они разрешили изгонять евреев в Россию.
  Если бы Нисим остался в Эрец-Исраэль, он мог бы работать разве что ночным сторожем. На прочие работы он не годится. Тюрьма не способствовала его интеллектуальному развитию, расшатала его здоровье и превратила в законченного лентяя. Чем же он будет заниматься в Адене?
  Он вышел из тюрьмы «богачом». Все девять лет отсидки Нисим занимался накопительством. Многие из освобождавшихся оставляли ему кто что мог. На накопительстве этом сосредоточилась вся его духовная жизнь в тюрьме. Он собирал все что попало: одежду, больше похожую на тряпки, гвозди всех видов и фасонов, монеты из разных стран. Его ящик, в котором все это было свалено в кучу, издавал терпкий запах плесени.
  Нисим изгнан из страны. Возрадуйся, Британия Великая: еще один еврей изгнан!
  
* * *
  
  Вчера над тюрьмой пролетела, направляясь на север, стая птиц. Арестанты, гулявшие по двору, задрали головы, и шум, издаваемый летящей стаей, слился с восхищенными возгласами обитателей тюрьмы. Свободные птицы летят себе в небесах, а человек прикован к земле. Но так ли уж свободны птицы? Летят ли они, потому что таково свободно изъявленное желание каждой из них? Арестанты с завистью наблюдали за взмахами крыльев, рассекавших голубизну неба и солнечные лучи. Брюшко у этих птиц – зеленого цвета. Эта окраска вырабатывалась на протяжении жизни многих тысяч птичьих поколений и как нельзя лучше подходит к цвету северных сосновых лесов летом и тропических лесов зимой.
  
* * *
  
  Сидит с нами «нелегальный» репатриант, ставший таковым по собственному желанию. Оказывается, есть и такие. Его скоро изгонят из страны. Что такое «нелегальный репатриант по собственному желанию»? Объясню.
  Мандатное правительство высылает из страны «нелегальных» за свой счет, то есть за счет налогоплательщика. И вот нашелся некий молодой человек, придумавший хитрую комбинацию. «Еврейский ум». Молодой человек захотел вернуться «домой», в Словакию. Собрал вещички, документы и поехал в Яфо. Там, завидев первого же полицейского, бросился наутек. Полицейский его ловит. Молодого человека сажают на месяц в тюрьму. Отсидев здесь, с нами, свой срок, он будет изгнан из страны в полном соответствии с мандатными законами. Поездка из Эрец-Исраэль в Чехословакию не будет стоить ему ни копейки.
  
* * *
  
  Арабская песня. Молодую женщину просят: «Станцуй со своим отцом!». Она отвечает: «Не буду танцевать с отцом». Тот же ответ она дает, когда ее просят станцевать с матерью, братом, сестрой. В конце концов ее просят: «Станцуй со своим мужем!». На что она отвечает: «В честь моего мужа я буду танцевать всю свою жизнь!».
  
* * *
  
  В камере №32, которая служит внутритюремным складом, сидят сейчас два арестанта. Один – Йосеф-«санитар». Его называют «санитаром», потому что он работает помощником санитара в мусташфе. (Как говорят в России: старший помощник младшего дворника). Он сидит в тюрьме уже десять лет за убийство жены. В честь дня рождения короля его освобождают на несколько месяцев раньше срока. Второй – богатый феллах из деревни Дура, что около Хеврона. Его арестовали на этой неделе и обвиняют и одном-двух убийствах.
  О «санитаре», который скоро выйдет на свободу, вряд ли можно сказать, что он в здравом уме. Феллаху же угрожает виселица. Один выходит на свободу, потеряв в тюрьме значительную часть человеческого облика, а второй стоит на пороге превращения в нечеловска путем «искусственной» смерти – от рук человеческих или из-за неестественных условий существования в тюрьме.
  
* * *
  
  Третий из четырех дней Ид эль-кабир («Большого праздника»). Площадь перед тюремными воротами превратилась в ярмарку. И ярмарка эта вторгается на тюремный двор и в арестантские камеры. Изобилие визитов и продуктовых передач пробило бреши в regulation, то есть в тюремном порядке и дисциплине. В обычное время арестанты пребывают в полуголодном состоянии. Сейчас они тонут в изобилии еды. И еды первоклассной. Одному арестанту принесли половину зажаренного барана и мешок апельсинов. Свидания дают всем, кто хочет. В перерывах между свиданиями арестанты предаются обжорству. Вот один из них двумя руками отламывает от барана ногу и начинает ее пожирать. Значительная часть пола камеры занята громадным подносом с рисом. Рис берут не пальцами, как обычно, и не маленькими порциями, а всей пятерней и обеими руками. Едят, преодолевая препятствия – малую вместимость ротовой полости и желудка. Едят торопливо, как сыны Израиля перед исходом из Египта. Едят торопливо, хотя время есть, ведь сегодня нерабочий день. Едят торопливо, потому что есть сегодня придется еще много – и из того, что принесли тебе, и из того, что принесли другим. Едят все. Во время трапезы идет беседа. Обмен впечатлениями от визитов. Обмен новостями. На полу – обглоданные кости, кожура апельсинов, огрызки овощей, остатки риса, лужицы пережаренного растительного масла, источающего характерный запах.
  Послезавтра снова наступят серые будни. Снова уделом арестантов будут низкопробные тюремные яства. Причем послезавтра качество этих яств будет еще ниже обычного, потому что поставщики продуктов постараются возместить убытки, которые они понесли за время праздника. Тюремная уборочная бригада будет временно расширена. Около тюрьмы вырастут горы объедков. Но уже во второй половине дня тюремная жизнь вернется в обычное русло. Полы будут вымыты, в воздухе вновь будет разноситься запах карболки. Правда, арестантский быт не вполне еще вернется в обычные рамки: в течение трех после-праздничных дней арестантам разрешается есть продукты, которые им передали с воли во время праздника. После чего по камерам пройдутся надзиратели и конфискуют всю оставшуюся еду. Поэтому арестанты продолжают обжираться и в три послепраздничных дня. Каждый сам ест то, что у него осталось, и другим дает. Но нуждающихся в эти дни практически нет, всем принесли еду.
  Еды огромное количество. Обжорство естественно приводит к расстройству желудка. Арестантский желудок привычен к полуголодному существованию. А тут он вдруг ощущает, что его хозяин ударился в другую крайность. Мусташфа наполняется больными, жалующимися на расстройство желудка. Но врач и санитар – люди опытные.
  За неделю-другую до мусульманского празднества они начинают запасать изрядные количества касторового масла и карлсбадской соли. Желудок, измученный обилием еды, теперь в изобилии получает эти лекарства. Бурная деятельность кипит не только в мусташфе, но и в туалете. Личный состав уборочной бригады удвоен и утроен. Очередь в туалет растет. А в сторонке стоят арестанты и, склонив головы, блюют.
  
* * *
  
  Во время гойских праздников человек не приближается к Богу, но отдает себя во власть сатаны. Люди предаются удовлетворению плотских страстей всех видов и разновидностей. Человеческий организм «выходит из себя». Любой их праздник – празднество в честь Диониса, греческого бога распущенности.
  Совершенно иначе обстоят дела у нас. И потому из всех еврейских праздников я больше всего люблю Йом-Кипур – и за красоту его молитв, и за отречение от жизненных удовольствий. В Йом-Кипур еврей устанавливает со своим Богом глубокую духовную связь.
  А у гоев любой праздник напоминает вакханалию. Еще с детских лет в моей памяти запечатлелись картины гойских праздников, которые больше всего похожи на не знающую удержу оргию. Мы, дети, боялись в такие дни выходить на улицу. Куда ни погляди, всюду пьяные гои: один валяется на обочине дороги, другой блюет, держась за стену, третий идет, шатаясь, как годовалый ребенок. А трезвые среди них отнюдь не лучше пьяных.
  
* * *
  
  Муса рассказывает, что была в Яфо проститутка по имени Ружа. Она была весьма экономной особой. Скопив около двух тысяч фунтов, она упаковала свои вещи в шесть больших чемоданов и вернулась в родной Львов. Там она быстро вышла замуж за студента, намного моложе ее.
  После того, как Муса поджег «Гамаавир», он отправился за границу. Как я уже упоминал, он поставил перед собой две цели: развитие весьма прибыльной торговли гашишем и женитьбу. «Ботинки стареют, надо время от времени покупать новые». Во время этого своего турне Муса заехал во Львов с намерением навестить Ружу. Она приняла его очень радушно и представила своему мужу: «Один из моих палестинских друзей». У нее был вид вполне благопристойной госпожи, которая живет счастливой семейной жизнью. Ее муж тоже имел весьма довольный вид. Две тысячи фунтов в качестве приданого – это не каждому студенту удается…
  
* * *
  
  Когда арестанта-еврея спрашивают, за что он сидит, ответ обычно бывает: «Паспорт». То есть «нелегальная» репатриация. Когда арестанту-арабу задают тот же вопрос, он отвечает: туша (драка). Как правило, врут и те и другие. Большинство из них карами (воры).
  
* * *
  
  Среди арестантов-арабов, сидящих за убийство, очень немного таких, что совершили убийство из материальных соображений. По преступнику, убившему ради грабежа, плачет веревка. И плач этот не остается неуслышанным – преступника вешают. Большинство убийств среди арабов совершается на почве оскорбления семейной или личной чести.
  Шейх Назар сцепился с каким-то официантом, который послал его по матери. (Ругательства, связанные с матерью, занимают центральное место в ругательном лексиконе как у русских, так и у арабов.) Не долго думая, шейх вынул нож, который «не принимает кровь», и воткнул его в официантское тело, после чего отправился отсиживать десять «английских» лет.
  А вот другой субъект. Он нанес тринадцать ударов ножом приятелю, который заявил своему будущему убийце: «Твоя жена – шармута (проститутка)». Обидчик был зарезан на месте, а обиженный отправился на десять лет в тюрьму.
  Многочисленные убийства совершаются на почве гомосексуализма. Араб воспламеняется с той же быстротой, с какой огонь охватывает сухой стог сена.
  В русской литературе много написано о чувстве раскаяния. Араб не слишком печалится о прошлом. Что было, то было. Раскаяние делу не поможет. Зачем же раскаиваться? С шейхом Назаром я беседовал об убийстве, которое он совершил. О том, что он ни за что ни про что, с нашей точки зрения, убил человека, он не жалеет. О чем же он жалеет? О том, что он, шейх, принадлежащий, по его словам, к одному из знатнейших родов всего мусульманского мира, сидит в тюрьме из-за какого-то официанта. И не просто официанта, а самбо (негра)! Подобного рода логика характерна не только для шейха Назара, это философия всего общества.
  Али Рабиа совершил убийство (и был повешен), потому что, по его мнению, тюремное начальство его обидело. Его застали в весьма интимной позе с неким молодым арестантом. Дело, безусловно, сугубо интимное. Мудир это понимает и делает вид, что ничего не замечает. Но Али был застигнут в пикантный момент Мухаммадом-эфенди. Али был уверен, что он уже наказан – тем, что Мухаммад-эфенди застал его в столь своеобразной ситуации. Но Мухаммад не ограничился созерцанием любопытной картины. Он составил рапорт и тем самым выставил позор Али на всеобщее обозрение. Али теряет самообладание, хватает нож и изливает свой гнев, нанося удары ножом. Ему, в сущности, неважно было, кого бить ножом. Но «Бог подсунул ему под руку» капрала, и Али убил его. Спустя полгода, которые он провел в карцере, Али в кандалах и наручниках отправляется на виселицу. Понятие «бессмысленная смерть» как нельзя лучше подходит к арабам.
  Их половая жизнь совершенно отлична от нашей. Жена – это не супруга, а наложница. Для араба настоящая половая жизнь возможна только с мужчиной и ребенком. Мужеложество вовсе не позор в их глазах. Араб застенчив, и застенчивость эта свидетельствует о гипертрофированной сексуальности.
  Араб ненавидит англичан и преклоняется перед ними. Араб презирает евреев и боится их. Араб не понимает безразличия, с которым евреи относятся к легкомысленному поведению своих женщин в интимных вопросах. И араб не понимает, почему евреи с отвращением относятся к мужеложеству.
  Для араба ход мысли еврея является совершеннейшей загадкой. Евреи и арабы – нет двух народов, более чуждых один другому. Каждый еврей в отдельности и все евреи вместе взятые представляются арабу в высшей степени странной штукой.
  Отсюда проистекает и отношение арабов к сионизму. Отношение это двойственное. Среди них распространен как весьма оптимистический взгляд, так и взгляд весьма пессимистический. Что говорят оптимисты? «Пусть себе евреи строят дома, покупают земельные участки, насаждают цитрусовые плантации – а деньги переходят к нам. В конце концов все перейдет к нам, включая белотелых еврейских женщин». А что говорят те, кто придерживается пессимистического взгляда? «Евреи постепенно захватывают себе все, Палестину мы уже потеряли. Нам ничего не остается, кроме как продать все как можно дороже и эмигрировать в Ирак». Арабы впечатлительны, иными словами, это люди настроения. Случается, что один и тот же араб в мгновение ока меняет пессимистический взгляд на оптимистический и наоборот. Все зависит от впечатления. То «все пропало», то «все будет наше».
  
* * *
  
  Вор Хаим Шварцман, выходец из румынского города Галац, отсидел срок и освободился. Но не у ворот тюрьмы, а у трапа парохода, отправляющегося в Румынию. Хаима Шварцмана изгнали из страны. До того самого момента, пока он не покинул территорию тюрьмы, Хаим Шварцман был обут в принадлежащие мандатному правительству тюремные башмаки. У ворот ему приказали их снять, и он вышел из тюрьмы босиком. Но галстук – его личный, и потому галстук у него остался. Шварцман покинул тюрьму босиком, но в галстуке. Хитрый грек Георгиадис заметил по этому поводу на своем ломаном русском языке: «Хаим Шварцман вышел из тюрьмы полулордом». Если бы он вышел в башмаках, то был бы совершенным лордом.
  
* * *
  
  Поскольку Абу-Зият получил пятнадцать лет за изнасилование собственной дочери, то вполне естественно, что он по праву причислен тюремным начальством к привилегированным арестантам и является весьма уважаемой персоной в глазах рядовых обитателей тюрьмы. Он бригадир одной из строительных бригад. Понятно, что насильник, а тем более человек, изнасиловавший собственную дочь, знает ремесло «бития». А это, в сущности, то, что нужно тюремному начальству. Подсознательно, а, может, и сознательно, начальство испытывает глубокий страх перед «тяжелыми» преступниками. Поэтому оно заискивает перед ними, а дисциплину поддерживает посредством намеков и обещаний. Такова система.
  
* * *
  
  Восемь лет назад некий араб закончил свой срок – пятнадцать лет каторжных работ – и освободился. Сейчас он снова объявился в тюрьме. Его новый приговор: десять лет каторжных работ. Он создан для тюрьмы, а тюрьма создана для него.
  
* * *
  
  Последнее оружие еврейского и вообще европейского арестанта – это голодная забастовка. Последнее оружие арабского арестанта – это нож. До сих пор не было еще случая, чтобы араб-арестант выражал свой протест при помощи голодной забастовки. Араб неспособен к продолжительному страданию, к страданию, которое связано не только со временем, но и с выдержкой, со значительной мобилизацией силы воли.
  В обычное время, когда мудир мистер Стилл на месте и исполняет свои служебные обязанности, цена пачки сигарет – пять грушей («на воле» – полтора груша). Но мистер Стилл уехал в отпуск, в Англию. Его обязанности исполняет мусад (заместитель начальника тюрьмы) пьяница Маттисон. И пачка сигарет стоит сейчас десять грушей. Как это произошло? Маттисону вздумалось продемонстрировать свою власть и могущество, когда никто ему в этом не помешает. Начались облавы на предмет изъятия сигарет. Цена на них выросла вдвое. Но те, кто курил раньше, курит и сейчас, невзирая на цены и опасность быть застигнутым врасплох. Понимая это, мистер Стилл боролся с курением «внешне», но не «внутренне». Иными словами, он боролся с курением постольку, поскольку того требует от него «регламент». И не более того. Маттисону же захотелось выступить в роли новой метлы. И первым делом он решил вымести из тюрьмы курение. Однако это вещь невозможная. Столь же невозможная, как изгнание из тюрьмы клопов. Никакая дезинфекция не поможет. Война с курением идет полным ходом. Ежедневно проводятся обыски. Но все совершенно бесполезно. В тюрьме курили, курят и курить будут. Маттисон похож на тех большевистских комиссаров, что объявили войну свободному рынку в первые годы после «Октября». Его офензива привела лишь к расцвету спекуляции. «С воли» арестантам-курильщикам переправляют теперь большие суммы денег и заметно выросли доходы контрабандистов – надзирателей и арестантов.
  
* * *
  
  Вся жизненная мудрость шейха сформулирована в одной фразе: в тюрьме все доносчики.
  
* * *
  
  День, насыщенный событиями. Во время послеполуденной прогулки один арестант огрел другого камнем по голове. Как он не проломил ему череп? Просто чудеса! Я видел эту картину собственными глазами. В глубине двора сидят себе два арестанта и мирно беседуют. Восточная идиллия. А, может, просто идиллия. Внезапно один из них хватает камень – один-единственный на весь тюремный двор – и начинает лупить им по голове своего собеседника. До того самого момента, когда он схватил камень, невозможно было даже представить себе, сколь трагически завершится их беседа. Не было никакого перехода от идиллической беседы к ударам камнем по голове. Отсутствие какого-либо перехода от идиллии к покушению на убийство весьма характерно для атмосферы Востока.
  Все еще пребывая под впечатлением этого происшествия, я возвращаюсь в свою камеру. По дороге вижу, как застегивают кандалы на ногах какого-то арестанта, – перед отправкой на суд. Во время этой операции сержант Шалом Швили спрашивает арестанта, за что тот сидит. Арестант благодушно отвечает: «Замми (за долги)». То есть ничего серьезного, пустячное дело, подумаешь, долги!… (Должник, уклоняющийся от уплаты долга, получает три недели тюрьмы. И таких арестантов много.) Услышав этот ответ, сержант Швили едва сдержался чтобы не врезать арестанту своей дубинкой. Я спросил сержанта, что вызвало его гнев. Швили ответил:
  – Его должны приговорить к повешению, а он мне врет: «Долги…». Его обвиняют в убийстве девочки. Пытался ее изнасиловать, а она оказала сопротивление…
  Но вернемся к арестанту, который бил камнем по голове своего приятеля. Прежде всего любопытна реакция арестантов-арабов и арестантов-евреев, оказавшихся в это время по дворе. Арабы отпихивали один другого, чтобы дать свидетельские показания офицеру, который немедленно там возник. Еврейские же арестанты, увидев драку, начали удаляться с поля боя, отворачиваясь и делая вид, что ничего не видели и не слышали. При этом они вели меж собой философические дискуссии о «зверской» сущности гоев.
  Тем временем нападавшего препроводили в зинзану, а пострадавшего – в мусташфу.
  Изменив своему обычаю, надзиратели не награждали препровождаемых тумаками, но обращались с ними довольно деликатно. Надзиратели свое дело знают: знают, когда бить, а когда миловать. Происшествие это слишком серьезно, чтобы закончиться в тюремных стенах. Дело передадут в суд, и потому надзиратели не бьют. Знай они, что дело не выйдет за стены тюрьмы, нападавший попал бы не в зинзану, а в мусташфу…
  
* * *
  
  Вчера вечером из Яффской камеры предварительного заключения привезли Давида Швили, то бишь Папиашвили. Получил пятнадцать месяцев. За время пребывания на свободе он успел, по его словам, совершить девять краж. Я спрашиваю его, почему он не сдержал своего слова: ведь выходя последний раз на свободу, он клялся мне всем святым, что больше сюда не вернется. Он отвечает: «Ты вот бейтарист и бейтаристом останешься. У каждого своя линия в жизни…». Затем он поведал мне длинную историю, мораль которой коротка и проста: сколько ни учи кота не гоняться за мышами, он все равно не бросит любимое занятие…
  
* * *
  
  Все дни Песаха я занимался пропагандой «кровавого навета». Каждому надзирателю и каждому арестанту, а в особенности тем из них, что относятся к числу христиан, я старался доказать, что в маце содержится кровь младенцев как христианских, так и мусульманских. Пропаганда моя потерпела, однако, полное фиаско. Арестанты открыто, а надзиратели тайком получали мацу и уплетали ее за милую душу. Один из надзирателей, простодушный мусульманин, поведал мне: «В детстве мать пугала меня: мол, евреи зарежут тебя, это нужно им для их праздника, для Песаха». Наши матери пугали нас цыганами, а гойские матери пугают своих детей евреями.
  Во всей тюрьме нашелся всего один арестант, который верит в кровавый навет, – поляк из Познани. Правда, и он не выдержал испытания и попросил мацы. А получив, трескал ее за обе щеки. Даже наиболее дикие из арестантов смеются над идеей кровавого навета.
  Национал-социалисты, разжигающие ненависть к евреям, и те не упоминают о крови христианских младенцев, якобы требующейся для выпечки мацы. Антисемитизм постоянно меняет свое обличье. Процесс Бейлиса – явный пережиток прошлого. Только идиотское правительство русского царя могло хвататься за кровавый навет, как утопающий за соломинку. Гитлеру для распространения антисемитизма он не нужен. У него есть другие средства пропаганды. Более «приемлемые».
  
* * *
  
  Во время утренней прогулки раздался взрыв. Может, это баруд (взрыв в скальных породах)? Такое предположение вызывало, правда, сомнения, поскольку взрыв был сильнее обычного баруда. Спустя несколько минут выяснилось, в чем дело: взорвался нефтяной бак в пекарне. Одному из работавших там арестантов оторвало голову. Другой получил тяжелое ранение. Обсуждая это событие, арестанты горестно замечают: «Пропало восемьдесят месяцев…». То есть погибший отсидел уже в тюрьме восемьдесят месяцев.
  Возвращаясь в свои камеры и проходя мимо пекарни, мы видели обширную лужу кропи возле закопченного нефтяного бака. Бак этот был сейчас похож на громадную перевернутую вверх дном банку с краской, содержимое которой вылилось наружу.
  Арестанты, как я уже говорил, были огорчены тем, что «пропало восемьдесят месяцев», а Георгиадис заметил:
  – Легкая смерть. Даже легче повешения, без «кино»…
  
* * *
  
  Мистер Маттисон боксирует с арестантом. Арестант падает. Мистер Маттисон ставит его на ноги, таща вверх кончиками пальцев… веки арестанта. Вы, конечно, спросите: как же это веки не обрываются под тяжестью тела? Причина проста. Заместитель начальника тюрьмы, этот пьяница и садист, ухватывает кончиками пальцев веки арестанта и начинает тянуть их вверх, после чего тот поднимается уже сам.
  
* * *
  
  Уплатив 15 палестинских фунтов, можно перейти в сословие привилегированных арестантов, химайя. Свидание – сверх того, что предусмотрено regulation (раз в два месяца), – стоит 1 фунт.
  
* * *
  
  Сумерки – время курения. Во время работы не курят. В мастерских толпится много арестантов, и всегда найдется доносчик. К вечеру же каждый возвращается в свою камеру. Соседи по камере успели уже изучить друг друга и знают, кто может донести о курении. В сумерках всех охватывает меланхолия. Надзиратели заняты завершением своих дневных дел, и у них нет времени на уже запертых в камерах арестантов.
  Но вот беда, именно в этот приуготованный для курения час в камеру угораздило войти нашего шейха. Он – привилегированнейший из привилегированных: покидает камеру и возвращается в нее, когда его душе заблагорассудится. Шейха подозревают в доносительстве. Георгиадис прямо лопается от желания закурить. А шейх, кажется, не собирается пока уходить. Он берет себе «Дон Кихота» в переводе Бялика и погружается в чтение. Видно, что он не так скоро уберется отсюда. Что делать? Георгиадис отправляется к тайничку, в котором у него припрятана пачка сигарет, и погружается в курение. На всякий случай Георгиадис подкупает подозреваемых в доносительстве тем, что дает им пару раз затянуться от своей сигареты.
  
* * *
  
  Эфенди отличаются наглостью и пустой гордостью. Шейх Назар горд своим происхождением. На реплику официанта он тут же на месте ответил ударом ножа. Жена Бадра Расаса выстрелила в любовницу своего супруга и получила за это семь лет тюрьмы. Он явился к ней на свидание в Яффскую камеру предварительного заключения и зарезал ее. Еще один субъект горд тем, что получил пятнадцать лет, взяв на себя вину за преступление своей «жены», то есть молодого человека, с которым он удовлетворял свои гомосексуальные страсти, – этот молодой человек убил кого-то.
  Особенно гордятся убийствами. По этим эфенди видно, как деградируют древние знатные роды. Убил – значит, ты джеда, герой, даже если тебя поймали и упрятали в тюрьму. Меньшинство среди арабского народа, эфенди, выпячивает свою спесивую гордость. Большинство же представляет из себя рабов, если не в физическом плане, то в духовном.
  
* * *
  
  Какой-то новичок не желает надевать тюремную униформу. Кто знает истинные причины тех или иных поступков человека? Тем более, если человек этот сидит в тюрьме. Сержант Шалом Тавори (заведующий складом) и его помощник Рауф (убийца, из хевронских погромщиков) ничего не могут поделать с этим новичком. Тот уперся, и все! Совершенно случайно на арену действий попадает «инспектор» Реувен. Он переходит из камеры в камеру, совершая тамам (поверку арестантов). Навстречу Реувену идет мусад, который сейчас является фактическим начальником тюрьмы. Настроение у мистера Маттисона приподнятое – принятая вчера доза спиртного еще оказывает свое действие. Не тратя времени на разговоры, он принимается бить упрямого арестанта. Двух рук мистеру Маттисону для битья не хватает. На помощь боксерским кулакам призываются закаленные в футбольных сражениях ноги. А пока британский заместитель начальника тюрьмы колотит упрямца, еврей – «инспектор» стоит рядом и читает поверженному арестанту лекцию на темы морали. Голос Яакова, а руки Эйсава.
  Среди прочих новичков, доставленных последней «почтой», – три молодых немецких «арийца». Двое относятся к блондинистому «нордическому» типу, третий, смуглый шатен – к «альпийской расе с примесью кельтской крови». Они заявили сержанту Шалому Тавори, ответственному за «пансионатное» обслуживание обитателей тюрьмы, что не желают жить в одной камере с арестантами-евреями. Не знаю, каким образом разрешилась эта коллизия. Как бы то ни было, по мордам они не получили. Остается надеяться, что Шалом поместил их в камеру к арабам, которые неравнодушны к белесым ягодицам.
  
* * *
  
  Салим, представитель молодого поколения жителей Эль-Кудса (то есть Иерусалима), обвиняется в убийстве на почве гума (кровной мести). В последнее время он пребывает в отменном настроении. Те из арестантов, что любят пошутить, убеждают его, что больше двадцати месяцев ему не дадут. Довольный Салим обращается к уважаемым арестантам за подтверждением этих оптимистических слухов. Уважаемые арестанты с серьезностью кивают головами:
  – Иншалла! (Да будет на то воля Аллаха!) При этом они едва сдерживают смех. Как только Салим отправляется сообщить о своей радости тем арестантам, что «обещали ему всего двадцать месяцев», уважаемые граждане тюрьмы разражаются хохотом. Недоволен один лишь Мухаммад, молодой муграби (то есть алжирец), получивший десять лет за то, что убил свою сестру, и еще два года за то, что убивал евреев летом 1929 года. Сей Мухаммад – личность известная, он работал фонарщиком в Старом городе.
  – Что он себе думает? – возмущается Мухаммад. – Что он, кошку что ли убил?
  
* * *
  
  Хасан и Фарид – друзья. Обитают в одной камере. Но дружба не вечна, во всяком случае в тюрьме. Как-то раз наши друзья поругались. В одну прекрасную ночь Фарид подошел к спящему Хасану и стал полосовать его бритвой по лицу. Бритва гуляла по лицу Хасана, пока тот не пробудился. Что из этого вышло? Одного из друзей отправили в мусташфу, другого – в зинзану. Что дальше? Все зависит от того, какова была глубина «вспашки», проделанной бритвой Фарида. Если Хасан умрет от ран, Фарида повесят. Если выздоровеет, то Фарид проведет пару недель в зинзане и к его сроку добавят еще два месяца. Кроме того, он получит двенадцать ударов палкой.
  Шейх Назар, насыщенный арабской мудростью и умудренный тюремным опытом, говорит:
  – Хасан ответит Фариду тем же: исполосует его бритвой. А Фарид потом тоже ответит… И так далее…
  Короче говоря, сказка про белого бычка…
  
* * *
  
  Несколько лет назад повесили двух арабов, которых обвинили в нападении на англиканского епископа Иерусалима. Поскольку нападение было совершено на его преосвященство, полиция и судьи действовали «в темпе». Впоследствии выяснилось, что повесили невиновных. Полиция выплатила родственникам казненных по 200 палестинских фунтов. За счет налогоплательщиков. Полиция ошиблась, а налогоплательщик платит. И вся история канула в небытие как брошенный в омут камень.
  Шейх сделал по этому поводу следующее замечание: – А что вы думали? Что у каждого есть хороший адвокат, как у Ставского? Судьи не виноваты. Полиция «хорошо подготовила» процесс, «подготовила» свидетелей. Да будет вам известно, что здесь сидит много невинных людей.
  В Яффской камере предварительного заключения мне рассказывал надзиратель-еврей, что не так давно повесили одного невиновного араба.
  
* * *
  
  Ятауи – привилегированный тюремный житель. Он осужден на пятнадцать лет, из которых отсидел уже шесть. На его рукаве две нашивки: умбачи. Он заведует уборкой и доставкой воды. Каждое утро, ни свет ни заря, когда уважаемые химайя еще распростерты на своих матрасах, доносится шум: совершается чистка коридора. Десяток-другой «легких» арестантов передвигаются на четвереньках по полу и трут его мокрыми тряпками. Это первый отряд чистильщиков, второй отряд вытирает пол сухими тряпками. Всей операцией командует их умбачи. Командование происходит в основном при помощи криков. Но иногда применяется и палка, которой Ятауи угощает ползающего по полу арестанта. Всем своим видом он демонстрирует, что готов треснуть палкой по спине любого симулянта.
  К вечеру вместе с прочими привилегированными арестантами Ятауи отправляется на внешний двор, чтобы подышать свежим воздухом, поболтать о том о сем, а главное – покурить. О, курение! В сущности, можно курить и в стенах тюрьмы, для чего не требуется никакого разрешения. Но если ты куришь с дозволения властей, на внешнем дворе, на глазах у надзирателей, – то это красноречиво свидетельствует о твоей принадлежности к избранной касте, к арестантской аристократии.
  Каким образом уважаемый господин Ятауи попал в тюрьму?
  Ятауи – феллах из деревни неподалеку от Хеврона. Как-то раз случилось ему идти по безлюдной дороге вдвоем с женой своего брата. Поразмыслив о предоставившейся ему возможности, Ятауи начал убеждать ее отдаться ему. Она отказалась. Что делает Ятауи? Силой тащит ее в придорожный сарай, в котором обжигают известь, и пытается изнасиловать. Она сопротивляется. Ятауи ударяет се несколько раз ножом. Женщина мертва. Ее муж сообщает в полицию об исчезновении жены.
  Как известно, палестинская полиция славится тем, что умело и быстро выходит на след преступников… Тело несчастной крестьянки нашли не полицейские, а собаки, воспользовавшиеся услугами шакалов. Прохожие стали обращать внимание на то, что в последнее время придорожный сарай превратился в собачий клуб. Собаки устраивали там бурные дискуссии по вопросу о справедливом распределении мертвечины. Нашлись любопытные прохожие, которым некуда было спешить и которые не прочь были выяснить, чем вызваны столь бурные собачьи дебаты. Это любопытство и привело к обнаружению останков трупа. То, что осталось от тела крестьянки после того, как над ним поработали зубы собак и шакалов, предали земле в соответствии с мусульманским обрядом.
  Итак, полицейских вывели на труп крестьянки собаки. Обычные собаки, не те аристократки, что состоят на полицейской службе. Но кто вывел полицейских на убийцу? Сие мне выяснить не удалось. Ятауи приговорен к повешению. Но большинство приговоренных к повешению так и остаются неповешенными. Им смягчают приговор либо в результате обжалования, либо в результате проверки, которую такого рода приговоры проходят у верховного комиссара. В конце концов Ятауи заменили смертную казнь пятнадцатью годами тюрьмы.
  Материально обитатель Центральной иерусалимской тюрьмы обеспечен, может быть, лучше, чем феллах из окрестностей Хеврона. Здесь, в тюрьме Ятауи властвует над двумя десятками «легких» арестантов: мелкими ворами, дебоширами. У этой публики короткие сроки – считанные месяцы. С точки зрения «коренного населения» тюрьмы, эти люди – прохожие здесь, которыми и заниматься-то серьезно не стоит.
  Ятауи не испытывает никаких угрызений совести. Это понятие вообще не присуще ни одному из десятков сидящих здесь убийц. Вообще, мой тюремный опыт свидетельствует о том, что Шекспиры, Достоевские и Толстые здорово преувеличивают, рассуждая о роли, которую играют угрызения совести в духовной жизни человека. Я во всяком случае не встретил ни одного Макбета. «Макбет» – это уровень, которого не достигли люди, обитающие в этих стенах. Арестант сожалеет о том, что очутился за решеткой, а не о том, что послужило причиной его пребывания здесь.
  Тот феллах, чью жену убил его собственный брат, конечно же, давно уже утешился. Огорчен он был не тем, что лишился жены, а нанесенным ему финансовым ущербом. Ведь он выложил определенную сумму, покупая жену, а его брат взял да и убил ее. И теперь надо снопа копить деньги, чтобы купить другую жену. Если бы его брат более уважительно относился к чужому имуществу, он не убивал бы его жену. А несчастная эта крестьянка! Муж помыкал ею, словно рабочей скотиной, а погибла она из-за того, что хотела сохранить ему верность. После убийства ее труп служил объектом борьбы двух собачьих партий. Что за жизнь была у этой крестьянки? Кто знает…
  Как мы знаем, проблематикой наказания занимаются многие. Но многие ли занимаются вопросом о том, что происходит «после наказания»? Тюрьма не только лишает человека свободы и изолирует его от нормального человеческого общества. Тюрьма делает его инвалидом физическим и духовным. И духовным, может быть, больше, чем физическим. Только люди, обладающие большой силой воли, не становятся духовными инвалидами.
  К бедам своих собратьев арестанты относятся с равнодушием, граничащим с жестокостью. Они отличаются крутым характером. Их отношение к надзирателям – это отношение раба к господину. Большинство арестантов – доносчики. Что еще можно добавить ко всему этому? С медицинской точки зрения, арестантское тело есть вместилище полудюжины болезней: тут и чахотка, и почечные болезни, и язва желудка, и ревматизм, и выпадающие зубы… В приговоре следовало бы записывать: осужденный, мы лишаем тебя свободы, здоровья, твоя нервная система будет разрушена, тебе предстоит превратиться в существо с весьма низким моральным уровнем, ты лишишься инициативы и силы воли.
  – Что же вы предлагаете? – спросит читатель. – Отменить смертную казнь, а тюрьму превратить в школу?
  Было время, когда я действительно предлагал подобного рода решения. И даже более того. В те годы я зачитывался литературой девятнадцатого века. Но «удостоившись» провести лето 1917 года в России, я знаю теперь, что убийца все равно будет убивать. Сегодня я уверен, что общество нуждается в тюрьмах не меньше, чем в домах молитвы для взрослых и в школах для детей. Человечество не хочет избавления, не хочет счастья. Человечество хочет быть несчастным. Каждый хочет и сам быть несчастным и делать несчастными окружающих. Тюрьма предоставляет ему эту возможность.
  
* * *
  
  Саид – представитель «золотой» арабской молодежи города Яфо. Приговорен к смертной казни за убийство соперника, мешавшего ему в его гомосексуальных делах. Смертный приговор заменен пятнадцатью годами тюрьмы. Саид пользуется в тюрьме авторитетом отъявленного педераста, отнюдь не скрывающего своего увлечения. В Европе мужчине позволяется быть бабником, что вовсе не мешает ему быть уважаемым членом общества. Картина была бы иной, если с той же страстью он коллекционировал чужие ножи и вилки, например. На Востоке не находят ничего постыдного в том, что мужчина вступает в любовные связи с другими мужчинами. Все относительно, «в каждом монастыре свой устав».
  Вернемся, однако, к нашему яффскому герою. В прошлом году его «женой» был Джордж Карпи. Это была прямо-таки «пара голубков». Оба они работали в тюремной типографии, где и находили подходящие моменты для своих любовных радостей. Но старый грозный мистер Стилл разлучил влюбленных. Саида оставили работать на прежнем месте, а Карпи стали на весь день запирать в камере. Мистер Стилл с легким сердцем пошел на то, чтобы Карпи прекратил свою трудовую карьеру. Производительность труда арестантов такая же, как и рабов в свое время. Каждый раз, когда химайя выводили на прогулку, вместе с ними выводили и Карпи. И моментально но дворе появлялся Саид. Именно в это время он покидал свое рабочее место – для того, якобы, чтобы справить нужду. Интимные встречи наших любовников происходили в отхожем месте. Мистер Стилл, узнав об этом, рассвирепел еще больше прежнего и распорядился, чтобы Саида тоже держали целый день взаперти в его камере. Теперь, когда Джорджа Карпи вместе с прочими привилегированными выводили на прогулку, он сквозь решетку заглядывал в камеру Саида, а тот уже был начеку и стоял, всем телом прильнув к решетке. Та же картина, с перестановкой действующих лиц, происходила при выводе на прогулку рядовых арестантов, непривилегированных.
  Однако нашим любовникам невмоготу было удовлетворяться одним лишь видением мимолетных взоров друг на друга. Применив военную хитрость, они «записались на мактаб», то есть на прием к начальнику тюрьмы. По заведенному порядку раз в неделю мистер Стилл принимает любого арестанта, у которого имеются какие-либо претензии или просьбы к тюремному начальству. Процедура аудиенции в мактабе следующая: в установленное время всех «записавшихся на мактаб» выводят из камер, и они стоят в очереди у двери в комнату, где принимает мистер Стилл. Время от времени офицер по списку запускает в комнату очередного просителя. Поскольку и Саид и Карпи «записались на мактаб», они вместе стоят в длинной очереди, дожидаясь, пока их вызовут. Стоят они рядышком, в конце очереди – чтобы подольше быть друг подле друга. Время в тюрьме не имеет никакой ценности. Слава Богу, торопиться некуда. Тем более некуда торопиться влюбленной парочке. Направляясь к своему «царскому трону», мистер Стилл заметил вдруг наших влюбленных, держащихся за руки. Это зрелище вывело его из себя. Мистер Стилл разразился гневными криками и приказал надзирателям немедленно развести двух друзей по камерам.
  Неизвестно, чем закончилась бы история любви Джорджа и Саида, если бы не подошел срок освобождения Джорджа Карпи из тюрьмы, и его изгнали из страны. Саид горевал недолго. Место еврея Джорджа заняли во влюбчивом сердце Саида два немецких гоя. Эти два национал-социалиста довольно похожи на Джорджа – высокорослые светловолосые юноши. С точки зрения Саида, у них есть «sех арреаl». Когда этих двух немцев выводят на прогулку, Саид покидает типографию, куда его вернули сразу же после освобождения Джорджа, и присоединяется к своим возлюбленным: прохаживается рядом с ними, присаживается возле них. В предвечерний час Саид поудобнее усаживается в своей камере и поглядывает на расположенную напротив камеру, в которой сидят эти два нациста. В такие минуты Саид охвачен любовной истомой, которая плавно сливается с особого сорта восточной изнеженностью, печать которой лежит на его лице.
  
* * *
  
  Из пословиц арабского народа: «Хотел Аллах убить муравья и дал ему крылья».
  Из притч арабского народа:
  «Бедуин отправился в морское путешествие. Разразилась буря. Спрашивает бедуин:
  – Что за шум?
  – Рыбы прославляют имя Аллаха, – отвечают ему. Замечает на это бедуин:
  – Даже звук, издаваемый задницей верблюда, красивее рыбьего пения.»
  
* * *
  
  Солдат, служивший в турецкой армии, делится воспоминаниями о войне:
  – Лежу я как-то раз ночью и гляжу себе в темноту. Вдруг нижу: что-то там движется в темноте, приближается ко мне. Нажимаю на курок бац! Подхожу, вижу: женщина. Жалко, ведь мог бы ее трахнуть…
  
* * *
  
  В связи с 25-летием правления короля Георга V освобождается из тюрьмы значительное число арестантов. Они готовились к этому юбилею более серьезно, чем все церемониймейстеры королевского дворца вместе взятые. Накануне события «почта» доставила помилованных арестантов из Нур-Шамса (местность неподалеку от Туль-Карема, куда ссылают осужденных на каторжные работы). Ночью, которая предшествовала оптовому освобождению, большинство арестантов бодрствовало. Часть – в напряженном ожидании освобождения, часть – из-за постигшего их разочарования, поскольку помилование на них не распространяется. В первую свою ночь в тюрьме арестант спит, как правило, глубоким сном – следствие пережитого в день ареста. Но в ночь перед освобождением ему не спится.
  Утром освобождаемые начинают менять около склада тюремную униформу на свою гражданскую одежду. Годами лежала эта одежда на складе, и вот наконец настал ее черед. Ты привык видеть этих людей в их арестантских робах, и вдруг они предстают перед тобой в цивильном одеянии. У многих одежда больше всего смахивает на тряпки. Георгий Георгиадис, расчувствовавшись, приглашает кое-кого из освобождающихся в нашу камеру (этим утром режим значительно ослаблен) и одному из них сует что-то из своих одежек. Он и меня призывает поделиться с этим выходящим на свободу арестантом. Говорит он на невообразимой смеси из арабских, ивритских и русских слов: «Этот тов, муш удруб яхуд…». То есть этот арестант –хороший человек, он не убивал евреев…
  Среди освобождающихся один из убийц, бесчинствовавших в квартале грузинских евреев, что возле Шхемских ворот. Его схватили потому, что сразу после резни, в которой он принимал участие, он вернулся на место убийства, чтобы подобрать свалившуюся с головы феску. Феску он нашел в луже крови. В свое время обладатель фески был приговорен к смертной казни, сегодня он выходит на свободу.
  Странный вид имел некий феллах, облаченный в европейский костюм, – при галстуке, но без шляпы. В большинстве своем отпускаемые недолго, однако, щеголяли в старых одеждах – за тюремными воротами их ожидали родственники, которые принесли им новую одежду, восточного образца.
  Но вот наступила минута прощания. До того я и представить себе не мог, сколько друзей имеется у каждого из обитателей тюрьмы. В обычные времена арестант опасается шпионских действий со стороны своих соседей по узилищу. Сейчас же каждое расставание сопровождается десятками звонких поцелуев и взаимными пожеланиями. Тому, кто остается в тюрьме, тоже есть что пожелать тому, кто выходит на свободу. Такие поцелуи я в детстве видел на еврейских свадьбах, когда старухи заключали одна другую в объятия… А снаружи доносится вой женщин, чьи мужья и сыновья не освобождаются сегодня из тюрьмы. Разочарование из-за несбывшейся мечты.
  Само собой разумеется, что согласно тюремному общественному мнению, помилование выдано слишком скупо: «Это ведь праздник даулы (правительства), не наш…». А на тюремном дворе проходит своего рода «митинг». С короткой речью перед освобождаемыми выступил Спайсер, начальник палестинской полиции. После чего выпускаемые на волю арабы направились налево, к главным воротам, а немногочисленные евреи – направо, к «черному входу». У «арабских» ворот немедленно началась ярмарка-продажа, на которой уличные торговцы, по своему обыкновению громко крича, продавали орешки, семечки и прочую мелочь.
  Мы, оставшиеся в тюрьме, прильнули к окнам, разглядывая уходящих. Вдруг видим, как Йоссф – «санитар» (это прозвище он получил из-за того, что работал помощником санитара в мусташфе) старается вышагивать рядом с Симхой Хинкисом – уголовник пытается «примазаться» к политическому. У нас нет сил сдержаться, и раздается хор голосов: «Ты-то куда бежишь?».
  Как то водится у евреев, Хинкиса встречают беспорядочными дружескими подталкиваниями. Слышны аплодисменты. Но среди дюжины встречающих его юношей и девушек нет никого с букетом цветов. Хинкис еще обменивался у тюремных ворот поцелуями с друзьями, когда в мардабане раздался голос сержанта Шалома Тавори: «Вынести кровать Хинкиса!». Иными словами, тюремная эпопея Хинкиса закончена. Осталось лишь его «дело» в мактабе.
  
* * *
  
  Еще два месяца – и я тоже освобождаюсь. Напоминает ощущения пловца, преодолевшего большую часть реки и приближающегося к берегу. Берег уже близок, но и усталость велика.
  
* * *
  
  Всего три дня прошло со времени помилования, а в тюрьму уже вернули кое-кого из отпущенных. Пройдет еще несколько недель, и вернется не только «мелкая сошка»: кое-кто вернется, чтобы никогда уже не выйти на свободу…
  
* * *
  
  Следующую историю поведал мне Муса. Но «мораль» ее принадлежит мне.
  Итак, неподалеку от тель-авивского железнодорожного вокзала (фотография которого врезалась в память автора этих строк еще в детские годы, когда он разглядывал иллюстрированный ивритский журнал для детей) несколько лет тому назад стоял некий дом. Официально считалось, что в нем располагается гостиница. Общеизвестно было, однако, что на самом деле там располагается бордель. Ответственным чинам яффской полиции было отлично известно, какую именно неофициальную роль играет этот дом. Ответственным чинам вообще много чего известно. Но не обо всем, что им известно, они говорят вслух. Относительно истинных функций дома, что неподалеку от тель-авивского вокзала, ответственные чины делали вид, что им ничего неизвестно, а ответственных съемщиков дома обложили податью. Подать эта была двух сортов: деньгами и натурой. Или, иными словами, капиталистическое хозяйство наряду с натуральным… А поскольку официально проституция в Святой стране запрещена, то обитательницы этого дома были освобождены от обязанности проходить медицинские обследования – те самые обследования, что обязаны проходить дамы, занимающиеся этой профессией в прочих странах, на которых не лежит печать святости.
  В вышеуказанном доме «трудилось» пять девиц, называвших владелицу борделя «мамой». Заведение представляло собой «бизнес» чистой воды. Некий еврей вложил капитал, «мама» вложила энергию, инициативу, умение организовать производство и управлять им. Пять же девиц представляли собой своего рода пролетариат, которому нечего продавать, кроме своих «рабочих рук» («рабочие руки» – это в нашем случае, разумеется, образное выражение, метафора). Перед нами, таким образом, самое настоящее капиталистическое предприятие: владелец собственности, он же «работодатель», управляющий и рабочие.
  Нам, однако, неизвестна причина, вследствие которой взаимоотношения между классами рабочих и эксплуататоров были вполне мирными. Классовое сознание «трудящихся» девиц было не шибко развито, да и владелец предприятия не был по натуре своей эксплуататором. Он руководствовался великим правилом: «Живи сам и давай жить другим». «Трудящиеся» получали отменное вознаграждение, а доходы предприятия делились поровну между капиталовкладчиком и «мадам», как называли ее клиенты, или «мамой», как называли ее девицы. А поскольку проституция в Святой стране официально запрещена законом, пять девиц числились «работницами гостиницы».
  Каждое утро хозяин гостиницы наносил визит в свое заведение и вместе с «мадам» подсчитывал доходы минувшей ночи.
  Управляющая заведением и «работницы» любили этого добросердечного человека. Он не был скрягой и не искал недостатков в окружающих. Если ему не нужно было никуда торопиться, он, завершив свои расчеты с «мадам», задерживался в «гостинице» и совершал обход комнат. Происходило это обычно уже ближе к полудню, когда девицы лежали в своих комнатах, отдыхая от ночных упражнений. Хозяин заведения отнюдь не был циником, это был человек труда, который понимал, что такое работа «в поте лица», и ценил ее. Одна девица рассказывает ему, что этой ночью ее посетил легкий клиент, другая жалуется, что у нее был тяжелый клиент. Первый сделал свое дело и пошел себе; второй – эгоист, не любящий выбрасывать деньги на ветер, типичный эксплуататор, и когда он наконец ушел, то выяснилось, что он забыл оставить чаевые. Если у хозяина заведения было время, он задерживался у какой-либо из девиц, и та отдавалась ему, хотя и без особого желания, ибо отдохнуть после трудовой ночи еще не успела. Так он переходил из комнаты в комнату, проведывая своих работниц. Входил он без стука.
  Вот и вся история, как обычно говорят в конце детской сказки.
  
* * *
  
  Один из «героев» летних погромов 1929 года, житель Хеврона, был почему-то уверен, что помилование по случаю двадцатипятилетия правления английского короля коснется и его. За неделю до предполагаемого освобождения он раздобыл верное, с точки зрения арабов, средство против импотенции. Но – человек предполагает, а Бог располагает. Арестант этот не был включен в список освобождаемых и остался «сидеть» дальше. Видно, в чем-то провинился. Всем проделкам арестантов ведется в тюрьме учет. Никто не забыт и ничто не забыто. А по ту сторону тюремных ворот выли в голос его жены. И вой этот достигал его ушей.
  
* * *
  
  Детали мне неизвестны, но в общих чертах дело обстояло следующим образом. Два молодых араба поссорились из-за проститутки. В результате один убил другого. Прошло две недели, и в соответствии с законом кровной мести брат убитого убил брата убийцы. Самого убийцу невозможно было убить, потому что он пребывал в надежном убежище, в Центральной иерусалимской тюрьме. Короче, разразилась кровавая вендетта. И все – из-за какой-то проститутки.
  Того, что убил приятеля из-за проститутки, зовут Рашид. Ему 23 года, это типичный представитель шабаба, то есть «молодежи» или, выражаясь точнее, шпаны. У него имеется жена и двое детей. С тюрьмой он знаком не понаслышке, уже «сидел» и не раз. Но до сих пор причины посадок были пустячные: драки, нанесение ножевых ранений и т. п. Теперь же он сидит «как полагается». От коллективного мытья мардабана он уже освобожден, ибо более не относится к мелкой сошке, всем этим ворам и дебоширам. Сразу же после суда он превратится в полноправного привилегированного арестанта с двумя или тремя нашивками на рукаве, примерным бригадиром в одной из отраслей тюремного хозяйства. Главное – завоевать расположение мудира. Пока же он ожидает приговора.
  В делах об убийстве, даже если все ясно как день, торопиться не принято. Никто не торопится в полиции, никто не торопится с подготовкой «дела». Нет никаких причин торопиться и у обвиняемого. Каков будет приговор Рашида, ясно как дважды два. Он выпустил в своего приятеля шесть-семь пуль на глазах у публики, сидевшей в кафе – обычном на Востоке месте совершения преступлений. Дело происходило при ослепительном свете неоновых ламп и цветных фонарей и под аккомпанемент диких граммофонных воплей. Рашида арестовали немедленно, тут же в кафе. В любом восточном кафе постоянно сидят полицейские в штатском. На всякий случай. И «случаи» приключаются ежедневно.
  Поскольку Рашид еще не осужден, близким позволяется навещать его каждую пятницу. Осужденных родственники могут посещать только раз в два месяца. Лучше, когда суд еще впереди – даже если совершенно очевидно, каковы будут его результаты, – чем когда он позади. Даже убийца, пойманный с поличным, имеет право на иллюзию, надежда пока еще не покинула его. И еда, которую приносят из дома, лучше, конечно, чем та, которой кормят в тюрьме.
  Несколько дней назад был мусульманский нитл, то бишь праздник по случаю дня рождения их «пророка». По этому поводу арестантам дали свидания с родственниками и друзьями. Арестанты, как принято, стояли внизу, во дворе, их близкие – вверху, а между ними – колючая проволока. Было свидание и у Рашида. Его пришли проведать две женщины. Одна – его жена, другая – та самая проститутка, из-за которой приключилась вся эта беда. Лицо жены прикрыто, как то водится у горожанок из благородных семей, чадрой. Черный платок и черное же, длинное, до пят, платье с длинными рукавами не могли скрыть тонкую гибкую фигуру молодой женщины. Такой молодой, что будь она дочерью Израиля, была бы еще, конечно, незамужней и состояла в какой-нибудь молодежной организации.
  Судя по всему, жена Рашида и проститутка знакомы. Может быть, они и раньше были знакомы. А, может, познакомились во время предварительного следствия, когда проститутка давала показания, а жена сидела в зале суда на одном из мест, отведенных для родственников и знакомых обвиняемого, а также для просто любопытных. Если бы проститутка была одной из законных жен Рашида, наряду с «первой женой», то в этом совместном визите не было бы ничего необычного для мусульман. Но в нашем случае это великий позор для законной супруги Рашида. Проститутка переговаривается с ним, а жена молчит. По всей видимости, на глаза ее, блестящие за приподнятой чадрой, навернулись слезы. Чадра эта смахивает на занавес в провинциальном театре во времена былые, когда занавес не раздвигался в стороны, а, скручиваясь, поднимался вверх. А Рашид стоит себе внизу, в тюремном дворе.
  На следующий день родственники Рашида передали для него в мактаб 150 палестинских фунтов – на покрытие судебных издержек. По требованию Рашида тюремное начальство передало 10 фунтов той проститутке.
  
* * *
  
  У арестантов имеются две темы для бесед: «воля», то есть жизнь, текущая по ту сторону решетки, и половая жизнь. О том, почему они оказались здесь, говорить не принято. Разговоры о «воле» находятся в обратной связи со сроком, который предстоит провести в тюрьме. А разговоры о половой жизни находятся с этим сроком в прямой связи.
  
* * *
  
  «Мистер Виски» – кличка, вполне подходящая мистеру Маттисону, заместителю начальника тюрьмы. Мистер Маттисон с юных лет увлекается боксом, о чем красноречиво свидетельствует его перебитый нос. Постарев и ослабев – как от течения лет, так и от течения виски, влившегося в него за эти годы, – он не желает, однако, забывать боксерское искусство и время от времени тренирует свои ручищи на арестантских телах. Если мистер Маттисон долго никого не бьет, в руках у него начинается зуд. Битие – его вторая натура. И, слава Богу, есть кого бить. В его распоряжении четыреста арестантов. Если мистеру Маттисону мало тех, что попадаются ему под руку во время прогулки во дворе или в мардабане, ему достаточно молча кивнуть головой, и надзиратель, стоящий на вахте в той части коридора, где находится в данный момент мистер Маттисон, бежит ему навстречу со связкой ключей. Отпирается дверь, и «Мистер Виски» в сопровождении «Хашиш-эфенди» (то бишь «инспектора» Мухаммада-эфенди, ассимилировавшегося среди арабов курда) входит в камеру. И происходит обмен ролями. Голос – голос Ишмаэля, а руки – руки Эйсава… Акция проходит с полным успехом. Невзирая на возраст, «Мистер Виски» полон сил. После визита заместителя начальника тюрьмы нескольких арестантов отправляют в мусташфу. И пока санитар останавливает кровотечение у только что обработанного арестанта, «Мистер Виски» заботится о том, чтобы санитар не остался без работы. Он работает крепко сжатыми кулаками и ногами, обутыми в тяжелые, подбитые гвоздями солдатские ботинки. Хотя «Мистер Виски» уроженец Британских островов, он поклонник «американского бокса», в котором позволяется бить не только руками, но и ногами, и не только выше пояса, но по любой приглянувшейся части тела противника.
  
* * *
  
  Врач тюремной больницы – араб-христианин. Понятно, что если можно раздобыть туземного врача из христиан или мусульман, мандатные власти не будут прибегать к услугам еврея. Работа тюремного нрава связана, в основном, с процессом повешения. Он в письменном виде подтверждает, что повешенный переправлен из этого мира в мир лучший. В отношении же больных арестантов тюремный врач выполняет свои функции без особого энтузиазма. Во-первых, большинство арестантов – феллахи и бедуины. Во-вторых, тюремное начальство требует от него не баловать своих пациентов. Когда ему все же приходится в виде исключения подвергнуть больного основательному осмотру, тюремный врач брезгливо прикрывает нос платком. На все болезни, включая легочные, у него одно лекарство –мильх инглизи («английская соль»).
  Но вот наш врач-араб уходит в отпуск. Замещает его какой-то молодой врач-еврей. Из тех евреев, что хотят отличиться. Слабым арестантам, которые нуждаются в тепле солнечных лучей, он не выдает больше записок с разрешением провести несколько часов вне камеры. Понятно, что еврей, находящийся на службе у гоев, хочет отличиться.
  
* * *
  
  Сержант Фатхи впал в немилость у тюремного начальства. Эту весть принесли арестанты, работающие в тюремной типографии. Кому-то из работников дали набирать приказ, согласно которому Фатхи понижен в звании и ему надлежит спороть одну из трех нарукавных нашивок. Сержанта разжаловали в капралы. Причем есть опасность дальнейшего разжалования.
  Египтянин Фатхи и ливанец Джабар – худшие из всех надзирателей Центральной иерусалимской тюрьмы. Оба они неместные уроженцы и поэтому стоят, естественно, на стороне властей, а не на стороне туземцев. Царь Давид прибегал к услугам иностранных наемников, чтобы править своим народом. И к тем же методам прибегает мистер Стилл, царь Центральной иерусалимской тюрьмы, да не будет он упомянут рядом. Фатхи и Джабар входят в число наиболее завзятых любителей мордобоя среди надзирателей. Во время избиения арестанта Фатхи любит вставлять в свою речь искореженные английские слова. В эти минуты он демонстрирует не только мощь своих кулаков и широту размаха дубинки, но и лингвистический кругозор. А избиваемые арестанты-арабы имеют возможность расширить свои познания в английском языке, используя языковедческие и педагогические таланты Фатхи. Этот египтянин попал на службу к мандатным властям еще во времена завоевания Эрец-Исраэль англичанами, когда в страну хлынул поток иммигрантов из Египта.
  Фатхи опытный надзиратель. Ему дают ответственные поручения. А в тюрьме нет более ответственного поручения, чем доставка «почты». Когда переправляют арестантов из Яфо или Рамле в Иерусалим, без Фатхи не обойтись. На него можно положиться в таком важном деле. Нет большего специалиста по заковыванию арестантов в цепи. Операция эта проводится следующим образом. Берут длинную цепь и по обеим сторонам парами пристегивают арестантов. Фатхи пристегивает их так, чтобы один упирался носом в затылок другого. Получается нечто похожее на связку рыб. «Легким» арестантам достаточно заковать только руки. «Тяжелым», тем, кого обвиняют в убийстве, заковывают ноги тоже. Тех же, кто уже осужден за убийство, перемещают из одной тюрьмы в другую по одиночке. У этих, понятно, закованы и руки и ноги.
  В прошлом году Фатхи вез на суд в Яфо группу «тяжелых» арестантов: братьев Хинди (приговоренных в конце концов к пожизненному заключению), братьев Лямдани (владельцы кафе в Яфо, убившие одного из посетителей; одному брату дали десять лет, другому – пять). С той же «почтой» ехали два субъекта, посаженные за убийство жены одного из них. Муж-убийца был приговорен к смертной казни, а его помощник – к пятнадцати годам тюрьмы.
  Целую неделю пропел Фатхи в Яфо вместе со своими подопечными. Он отвечал за то, чтобы они не сбежали. Из камеры предварительного заключения он препровождал их в суд, а из суда – в камеру. В Яфо Фатхи чувствовал себя отлично. Местные надзиратели относились к нему с величайшим уважением, ведь яффское узилище ниже по разряду, чем Центральная иерусалимская тюрьма, а Фатхи – не просто надзиратель из сиджан Эль-Кудс: Фатхи пребывает здесь с личной миссией от его величества мистера Стилла. Его зычные крики, в которых отчетливо слышится египетское произношение, разносятся по «улице Буструс», как называют в Яффской камере предварительного заключения мардабан. Здесь Фатхи может себе позволить орать сколько его душе угодно, не то что в родном мардабане Центральной иерусалимской тюрьмы.
  Каждое утро, проверив, что его драгоценные подопечные на месте, Фатхи, словно уважаемый эфенди, усаживается на низенькую скамеечку и погружается в сосание наргиле. Из резиновой трубки исходит дым воскурений, вода пузырится, когда Фатхи тянет воздух, а вокруг него толпой стоит обитающая в яффской каталажке шушера, в том числе и жалкие тамошние надзиратели. Вся эта публика только и ждет, чем можно услужить Фатхи, и разражается громким смехом при каждой его «шутке». Жалкие эти надзиратели из Яффской камеры предварительного заключения, эти «провинциалы» убеждены почему-то, что сержант Фатхи есть лицо, приближенное к царскому престолу, то бишь к мистеру Стиллу, и вернувшись после успешного исполнения своей миссии, он, конечно же, поведает об их достоинствах его величеству мудиру, да будет прославлено имя его! Сержант Фатхи, египетский уроженец, принадлежит к тому же типу, что и известный чеховский герой унтер Пришибеев, бывший во времена не столь отдаленные притчей во языцех у русской читающей публики.
  И после всего этого величия такое падение! В чем причина падения Фатхи, никому не известно. В приказе об этом нет ни слова. Вот уже несколько недель, как не слышно зычного голоса Фатхи в мардабане Центральной иерусалимской тюрьмы.
  
* * *
  
  Скука. Серые дни. Безвременье тянется уже несколько месяцев, с той самой поры, когда повесили Али Рабиа. В тюрьме нет облаченных в красные одежды преступников, приговоренных к смертной казни. Арестанты не гадают: повесят такого-то или изменят приговор? И если изменят, то на что? На пожизненное? На десять лет? На пятнадцать? Приговоренный к смертной казни надолго занимает умы арестантов. Начинается все с того момента, когда в тюрьму доставляют закованного в цепи человека, обвиняемого в преднамеренном убийстве. А кончается, когда он, одетый в свою собственную одежду, лежит в гробу… Нет лучшего способа «убить время» в тюрьме и лучшего средства борьбы с серыми буднями, чем обсуждение вопросов, связанных с казнью.
  И вдруг нудное течение серых будней нарушено: из Аккской крепости привезли шесть осужденных на смертную казнь. В Иерусалиме будет слушаться обжалование их приговоров. Пятерых обвиняют в том, что они соучастни ee iaiiai oaeenoaa; oanoie iaaeiyaony a ioaaeuiii oaeenoaa. Eiaaa anao oanoa?uo, ninoaaea ec ieo o?e ia?u, auaaee ia i?iaoeeo, eoi-oi ec iaoeo aineeeeioe: «E?aniay a?iey i?eaee?aaony!». Iu, yaienou (anee aai aa?oa aca?aaao a aieiao, ?oi iu ?ai-oi ioee?aainy io i?inouo nia?oiuo), ia eniuouaaai ie nino?aaaiey ii ioiioaie? e yoei oaeeoai, ie ?oanoaa oaiaeaoai?aiey i?e aeaa iaaaeaa?uaainy ia ieo aiciacaey. Iai i?inoi e?aiiuoii. E ia aieaa oiai. Neeoeii na?a iaoa ?eciu a yoeo noaiao. Iaoaeny aa?a iaeoi, au?aceaoee ni?aeaiea i oii, ?oi anee i?eaiai?u ooaa?ayo, oi eo aa?ioo a Aei e iiaanyo oai, a ia caanu…
  Aiiaua, ia?eiaaony iiaue nacii nia?oiuo aa?aeeoia. Aio yoa oanoa?ea ec Aei. Nei?i aoaao auianai i?eaiai? ?aoeao e oaeeoa iiei?ieea ec ?aiao-Aaia. E yoi aua ia ana. Ei?i?a, «aanaei».
  
* * *
  
  Ea?aia oo?i aieuoeinoai a?anoaioia ioi?aaeyaony ia ?aaioo. Ii naaiaiy ii?oe ana inoaeenu a eaia?ao. A ?ai aaei? Ieacuaaaony, ?ane?uo caaiai? n oaeu? iiaaaa. Iaeee a?anoaio ecaioiaee ee??e. Ii, eae e a ea?aii caaiai?a, aaei ia iaoiaeony aac eciaiieea-aiiin?eea. Oaeiaa o?anou e?aiai caaiai?a, a oai aieaa a o??uia, aieuoay ?anou ia?iaiianaeaiey eioi?ie – nuiu Ainoiea. Aicieeaao niiiaiea, niiniaiu ee aiiaua yoe e?ae ni?aaieciaaouny ia ?oi-eeai.
  Ii neooai, caoaaaeny ianniaue iiaaa. Ecuyoi naiu ee??ae: io aaa?ae ceicaiu, io aoiaiuo aaa?ae a o??uio e io ai?io aai?a. Aa?aou niae?aeenu oa, eoi iaaayeny, ii ia iieo?ee iiieeiaaiea a nayce n aaaaoaou iyoie aiaiaueiie ainoi?aaiey ia i?anoie aiaeeeneiai ei?iey. Iaecaanoii, a eae?e noaiaie ii?aaaaiu auee yoe eo iaaa?au, ii ?aci?a?iaaiea ianooieei aeoaieia. E?aiio a?anoaioo oi?aony, iiiyoii, aueoe ia naiaiao. Iiyoiio noieu i?eaeaeaoaeai caiunae iiaaaa. Ii ia iaiaa i?eaeaeaoaeuia naia iiaaioiaea e iiaaao. ?ac?aaaouaaiea ieaiia, iiaaioiaea, ia?aaiai?u – ana yoi eae iaeucy eo?oa ioaa?aao iano?iaie? a?anoaioia, no?aiyueony ne?aneou na?ia iaiiia?acea naiae ?ecie. Anou a?anoaiou, ana iunee eioi?uo e?ooyony aie?oa iaiie eaae – iiaaaa. E anou oaeea, ?oi i?aaaiu niaa?uae i?aaaiiinou? iaeoaao e ioae?o. Ia?aua naycuaa?o ana naie iaaa?au n iiaaaii. Aoi?ua – n aiciaa?a?aaieai, eioi?ia iie iieo?ao ca nai? aa?iinou o??aiiiio ia?aeunoao.
  Ii neo?a? ?ane?uoey caaiai?a «Oaoeo-yoaiae», ii ?a «einiaeoi?» Iooaiiaa-yoniae, i?iaa?ee, iiaoiayo ee iiaaaeuiua ee??e e caieai, aey eioi?uo iie i?aaiacia?aeenu. Iai ?a, iinoi?iiiei iaae?aaoaeyi, ia i?eieiaaoei o?anoey a caaiai?a, inoaaaeinu oieuei ni?aeaou, ?oi «eeii» ia oaaeinu. Aaau iiaei auou «aanaei». Eae a?a?aaiei, ou aie?ai aue au, eacaeinu, ?aaiaaouny oiio, ?oi caiunae yoeo i?anooiieeia ni?aaeny. Ii eae caee??aiiiio, ionou aa?a iieeoe?aneiio caee??aiiiio, oaaa ?aeei, ?oi caaiai?ueeia iinoeaea iaoaa?a. Iauiinou noauau, iauea oneiaey ?ecie iauaaeiy?o oaay ni anaie yoeie i?anooiieeaie, ianeeuieeaie, ioa?inaie ?aeiaa?aneiai iauanoaa. Aii?aee naiaio e eo ?aeaie?, ou ana-oaee i?ioiaeou aianoa n ieie eonie ?eciaiiiai iooe.
  
* * *
  
  Ii neooai (a aoiinoa?a o??uiu ?aneaeaia io neooia), o iaiiai a?anoaioa, iieo?eaoaai aaaaoaou eao, iaoee aaa ee??a (ii a?oaie aa?nee – naiu). Yoiio a?anoaioo iiaacei – ii ecaa?ae aenaeeou aeaaiaa?y naiaio ia?iiio aic?anoo. Ia aai aaoneii eeoa caiaoiu neaau io?a?uae aai aieacie – ?aoioee. Ionoaoo, aai a?oaa e nio?anoieea i?anooieaiey, iiaaneee, e oai naiui oio ecaaaeeny io eniieiaiey naiie oy?aeie caiiaaae – caiiaaae ?eou. Yoiio ?a iieiaiio i?anooiieeo caiaieee nia?oiue i?eaiai? aaaaцатью годами тюрьмы. Чтобы дать ему возможность пожить арестантской жизнью. Казалось, он меньше всего склонен к подобного рода авантюрам. И вот на тебе… Если бы у него хватило терпения провести в этой каменной могиле десять лет, то неисключено, что о нем вспомнили бы в мактабе и дали помилование. Теперь же участь его решена.
  После вынесения приговора уходят в небытие все прегрешения против закона, которые ты совершил «на воле». Отношение к тебе в тюрьме никак не зависит от твоих деяний за ее стенами. Твоя жизнь в тюрьме определяется исключительно твоим поведением здесь. С тем арестантом, у которого нашли ключи, все кончено, и в один из дней, когда будут составляться списки досрочно освобождаемых, его фамилию в них не внесут. Он отсидит весь свой срок до конца. Все это верно в том случае, если его не атакует туберкулез. Пока же – до истечения срока или до обнаружения «палочек Коха» – он будет сидеть.
  
* * *
  
  Подавляющее большинство приговоренных к длительным срокам заключения освобождается досрочно. Так, осужденный на пятнадцать лет не сидит в тюрьме пятнадцать календарных лет. Прежде всего, год в тюрьме и год за ее стенами имеют разную длительность. За пределами тюрьмы год – «арабский», и насчитывает он 12 месяцев. В тюрьме год – «английский», и в нем 9 месяцев. В тюремном языке нет понятия «год», есть либо «английский» год, либо «арабский». Если арестант ведет себя как положено, годы его отсидки «английские». Но если он что-нибудь натворил, ему добавляют «очки»: к каждому «английскому» году срока администрация тюрьмы имеет право добавить три месяца, и таким образом «английский» год превращается в «арабский».
  Однако большинство арестантов не отсиживает полностью даже и назначенных им «английских» лет. Ведь каждый год отмечается день коронации английского монарха, в честь чего издаются указы о помиловании. «Английский» год и надежда на помилование – верные орудия в руках тюремного начальства. Арестант знает, что срок его будет сокращен, если он будет вести себя подобающим образом. Что значит «подобающим образом»? Делать как можно меньше troubles тюремному начальству. Но этого мало: арестант может оказывать содействие начальству, донося на других арестантов.
  Тюремное начальство заинтересовано в том, чтобы арестанта не покидала надежда на досрочное освобождение, ибо это заставляет его вести себя прилично. Есть и еще одна причина досрочного выхода на волю: необходимо освободить место для новых арестантов… На строительство дополнительного корпуса тюрьмы нет денег, старое здание переполняется, и не остается ничего иного как отпускать старожилов тюрьмы раньше срока.
  
* * *
  
  Освободился парализованный арестант – феллах, осужденный на пятнадцать лет за убийство. Его отправили в Нур-Шамс, работать в каменоломне. Там он упал со скалы и был почти полностью парализован. Казалось бы, на него должны распространяться те же законы, что и на рабочего, получившего травму на своем рабочем месте, и работодатель обязан выплатить ему компенсацию. Однако наш работодатель, управление тюрьмы, считает, что к нему эти законы не относятся.
  Парализованный феллах передвигался, держась руками за стену. Какие мучения он испытывал, перетаскивая свое тело из камеры в уборную и обратно! Во время ходьбы он напоминал грузчика с тяжелым грузом на плечах. Мы, здоровые люди, с легкостью носим свое тело. Этому же парализованному феллаху словно взвалили на плечи тяжеленный мешок, лицо его багровело от напряжения. Ходьба была для него не лучше каторжной работы. Случалось, что кто-нибудь из арестантов жалел его и, взвалив себе на плечи, относил в уборную и обратно. Так часто поступал Двири. Я же, по застенчивости, ни разу.
  В день освобождения он был одет в обычную одежду феллахов. Один из родственников взвалил его на плечи, и таким манером он покинул тюрьму. Мухаммад-эфенди крикнул ему на прощание:
  – Маас силами! (Иди с миром!)
  Для этого парализованного и для Али, слепого, не так давно вышедшего на свободу, «воля» – довольно-таки сомнительное удовольствие. Кто знает, не было ли им в тюрьме комфортное, чем на воле…
  
* * *
  
  Уволен со службы надзиратель Хусейн. Мы привыкли видеть его в полицейской форме, а этим утром он покинул тюрьму в обычной арабской одежде, в абайе. Надо сказать, что полицейская форма не очень-то была ему к лицу. Уволен он из-за того, что от него сбежали два арестованных «нелегальных» репатрианта. Хусейн успел выучить несколько ивритских слов и, стоя на вахте в нашей части мардабана, изнурял меня языковыми упражнениями. Он без передыху задавал один и тот же вопрос:
  – Ма шломха? (Как поживаешь?) И тут же сам себе отвечал, заменяя отсутствующий в арабском языке звук «в» на «ф»:
  – Тоф, тоф меод. (Хорошо, очень хорошо.)
  Это упражнение он проделывал всякий раз, когда подходил к нашей камере, чтобы проверить, все ли в порядке.
  Рот его был постоянно раскрыт – дабы каждый мог собственными глазами увидеть, что у Хусейна во рту есть два золотых зуба.
  Что он будет делать теперь, после увольнения из полиции? В былые времена в галутных местечках уволенный полицейский мог стать шабес-гоем и зимой растапливать печи в еврейских домах. Кто был знаком с еврейским образом жизни лучше, чем полицейские и шабес-гои! Но нынче в Стране Израиля, где нет ни местечек, ни печей, которые топят дровами, ни зимы, и где все мы, слава Богу, живем как гои – как в будние дни, так и в субботы и праздники, – чем заняться уволенному полицейскому Хусейну? И чем заняться арестанту, отсидевшему свой срок и вышедшему на свободу, если евреи не прибегают к услугам шабес-гоев?
  
* * *
  
  Юсуфу Абдель-Хади Акелю дали пятнадцать лет за убийство. И не просто убийство: убийца и его жертва были друзьями. Поди знай, что творится в душе арабского феллаха, да и вообще в душе восточного человека! Что-то там, в этой душе, перевернулось, и араб убил собственного друга. Юсуф разрубил труп на шесть частей. Видимо, для верности. Он так объясняет свой поступок:
  – Мишин алла!
  То есть: «Бог подсунул мне его под руку».
  Вот его возвращают после суда в тюрьму и тут же ведут на склад – чтобы выдать арестантскую одежду. Его одеянию арабского феллаха предстоит пятнадцать «английских» лет лежать на складе. Отсидев срок, он снова в них облачится.
  Юсуф весь сияет от радости:
  – Иль хамду лелла! Хамисташ! (Слава Богу! Пятнадцать!)
  А вот другой убийца, Мухаммад Исмаиль Эль-Хадж, оправдан на суде и возвращается домой. Он мухтар (староста) большой арабской деревни Дура, что неподалеку от Хеврона, и возвращается на свой высокий пост и к четырем своим женам. Очутившись «на воле», он быстро забудет о своем сахарном диабете. Он и не подозревал о своей болезни, пока здесь, в тюрьме, врач-еврей не сообщил ему об этом. Врач этот – сам арестант, сидящий, по его словам, за аборты. От нечего делать, а также из желания облегчить условия отсидки, он занялся медицинским обследованием всех подряд, арестантов и надзирателей. Не составило большого труда обнаружить у каждого из них две-три болезни. И уж совсем нетрудно было обнаружить сахарную болезнь у богатого мухтара большой арабской деревни.
  
* * *
  
  Вот уже несколько дней как не видно Герберта, единственного надзирателя-англичанина, постоянно работающего в тюрьме. Уже несколько дней как он не прохаживается взад-вперед около нашей камеры размеренным шагом, не сгибая колен. Руки его при этом мерно двигаются, словно маятник больших старинных настенных часов. Тонкие светлые губы сжимают pipe, от которой подымается кверху сизоватый дымок и растворяется в тихом воздухе прохладного иерусалимского утра. Герберт исчез! Оказывается, он взял отпуск и уехал в Англию. Странно думать, что у Герберта, кроме duty, есть еще и родина. Может быть, у него есть старенькая мать, а то и невеста. И это у Герберта, тюремного «цербера»!
  У Герберта нет в тюрьме определенных функций. Наряду с прочим, он доставляет «тяжелых» арестантов в здание суда, зажав подмышкой папки с их «делами», в которых значится: «Преднамеренное убийство». Спустя несколько часов он возвращает их обратно. В папках теперь значится: «Приговорен к повешению», «Приговорен к пожизненному заключению», «Приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения». Иногда, правда, суд постановляет: «Освободить». Герберт сопровождает также приговоренных к смерти в их последнем пути – к виселице. В восемь утра во вторник Герберт вместе со специально по этому поводу приглашенными в тюрьму англичанами-полицейскими входит в зинзану. Кивает приговоренному. Тот понимает, что за ним пришли, подымается и идет. В «камере исповеди» Герберт в два счета нахлобучивает на голову приговоренного черный колпак.
  Герберт исполняет важную роль не только в отправке арестантов в лучший мир. Он – главный тюремный экзекутор. Он сечет провинившихся арестантов по оголенным спинам кожаным ремнем, который загодя отменно отмечен в соленой воде. Короче говоря, Герберт – центральная фигура в тюрьме.
  Что же может рассказать Герберт престарелой мамаше и невесте о сноси «работе» в палестинской тюрьме? Что ему рассказывать? Ничего он не расскажет. Наверняка его мамаша – старая ведьма, а невеста – женская копия самого Герберта. Обе они отлично знают, что Герберт –человек ищу и что он кое-что отложил на черный день. Не стоит пренебрежительно относиться к Герберту. Это общечеловеческий, вечный тип. Один из столпов, на которых держится человеческое общество. Будущему Царству Израиля герберты будут нужны не меньше, чем нужны они сегодня Британской империи.
  В этих строках я не собирался излагать свое кредо в области общественной философии. Я хотел лишь нарисовать образ человека, более или менее смахивающего на меня самого и на вас, читатель.
  
* * *
  
  Из Яфо доставили Джорджа Тауфика Халаби, приговоренного к году тюрьмы за попытку изнасилования. Он христианин, уроженец Ливана, шофер по профессии. Речь его быстра, понимает иврит. Короче говоря – левантинец. Девушка, которую он изнасиловал или пытался изнасиловать (если верить полиции, которая снисходительно относится к преступнику-гою, если его жертва еврей), покончила с собой. Тауфик подцепил ее на удочку в своем такси – этой современной мышеловке для девушек.
  
* * *
  
  Послезавтра выходит на свободу Нуби. На протяжении того «английского» года, что он провел в тюрьме, Нуби был «комиссаром» уборной. Свои обязанности он исполнял: усердием и огорчался до глубины души при виде арестантов, которые без всякой жалости к нему, Нуби, пачкают то, что он чистил при помощи обильных вод. Ведь это же иерусалимская вода, которой так мало в летние месяцы! Надо было видеть ранним утром или ближе к вечеру лицо Нуби, на котором зафиксировано чувство удовлетворения, когда он стоит у входа в уборную и не может налюбоватья на творение своих рук – блестящую чистоту этого заведения. И надо было видеть разочарование, написанное на его лице, когда по завершении послеполуденной, последней в этот день прогулки он разглядывает пачкотню, устроенную арестантами за истекший период. За день здесь побывали все: муауфин (подследственные) и махкумин (осужденные), замми (сидящие за долги) и химайя (привилегированные), арестанты-шавиши («сержанты») и арестанты-умбачи («капралы»). Побывали здесь и приговоренные к смертной казни, которые завтра утром отправятя на виселицу. Все прошли здесь. Никто не остался в стороне. И грязища стоит немалая. Даже маленькие кувшинчики для воды, заменяющие туалетную бумагу, и те загажены этими проклятыми арестантами! Но ничего. Время еще есть, и Нуби тщательно все помоет и почистит. Воды здесь вдоволь, не то что в его родной деревне, прилепившейся к обращенному в сторону Мертвого моря горному склону. Все тюремное дерьмо будет удалено с глаз долой, и если будет на то воля Аллаха, мудир, совершая свою inspection, во время которой его стек зажат подмышкой, а pipe покоится в углу рта, непременно заглянет и в уборную. А заглянув, увидит Нуби, стоящего у входа. И не исключено, что при виде чистоты, которую наводит Нуби, и при виде проявляемой им изо дня в день ответственности мудир изречет на своем ломаном арабском какую-нибудь похвалу Нуби. И будет это для Нуби лучшей наградой за труды его.
  Нуби отсидел свой «английский» год в Центральной иерусалимской тюрьме, а точнее в ее уборной, за кражу курицы. Воры бывают разных «профилей». Нуби специализируется на краже куриц. Если ваш дом полон золота и серебра, вы смело можете дать ключи Нуби и быть уверены, что он ни к чему пальцем не прикоснется. Но спокойно пройти мимо курицы выше его сил. Душа его не может остаться равнодушной.
  Нуби – вор – «пролетарий». А есть воры – «буржуи». Шмуэль Штейн, например. Если судьба занесет его в курятник какого-нибудь кибуца, Шмуэль Штейн и не подумает стащить курицу, потому что он – специалист по подделке банковских чеков, на которых проставлены четырехзначные цифры. С меньшими суммами ему возиться невыгодно. Шмуэль Штейн совершенно справедливо считает, что «третий сын», то бишь простофиля, обитает не только на страницах пасхальной Гагады, но встречается и среди банковских клерков. Шмуэль Штейн останавливается в лучших отелях Тель-Авива и Нью-Йорка. Его имя, фотографии и отпечатки пальцев имеются в полицейских управлениях всех крупнейших городов мира.
  Давид Швили (сокращение от Папиашвили) относится, подобно Нуби, к воровскому пролетариату. Он ворует по мелочам. Например, белье, которое вывешивают для просушки на крышах домов. Причем он не переборчив в выборе. Так, он не брезгует такой мелочью, как, скажем, женские трусы. Зачем тебе, Давид, женские трусы? У тебя что, есть жена? На такой вопрос Давид отвечает, как это у него водится, притчей:
  – Если кот видит, что на крыше болтается на веревке колбаса, неужели он ее не сожрет?
  Ясно дело, что сожрет.
  Нуби – специалист по краже куриц. Можно с уверенностью сказать, что он ни разу в жизни не попробовал мяса сворованной им курицы. Нуби продает куриц на базаре. Воровство – многопрофильная профессия, каждый специализируется в своем узком секторе.
  Послезавтра срок отсидки Нуби заканчивается. Словно уходящий в отставку министр, он уже передал другому арестанту свой «портфель» – миссию уборки отхожего места. Теперь он наведывается в это заведение исключительно для того, чтобы справить нужду. Все прочее время он загорает на солнышке. Нуби переживает переходный период: от чистки нужника он уже освобожден, но на тропу свободы, которая немедленно приведет его к краже куриц, еще не выпущен.
  
* * *
  
  Коммунисты (тут их все еще называют «большевиками») начали вчера голодную забастовку. Причины ее мне до конца не ясны. Скорее всего, тюремное начальство намеревается отменить привилегии, которыми пользуются коммунисты, и уравнять их в правах с прочим населением тюрьмы.
  Забастовка началась следующим образом. После того, как «инспектор» Мухаммад-эфенди закончил проведение у них тамама (поверки), коммунисты разразились пением «Интернационала». Несколько десятков молодых евреев с помощью двух-трех армян и пары арабов, сынков богатых родителей, восторженно распевали официальный русский гимн. Мухаммад-эфенди не принадлежит к числу людей, на которых такие штуки производят впечатление. Да это и неудивительно. Вся его биография свидетельствует о том, что он человек невпечатлительный. Учитывая, что Мухаммад-эфенди служит в тюрьме с тех пор, как англичане завоевали страну, и дослужился до двух нашивок на рукавах; учитывая, что гашиш и прочие наркотики составляют постоянную и весьма существенную часть его рациона; учитывая, что он участвовал в повешении нескольких десятков преступников, – учитывая все это, действительно трудно себе представить, чтобы этакий пустяк вывел Мухаммада-эфенди из себя. Он даже внимания не обратил на эти демонстративные песнопения и отправился по своим служебным делам. Словно ничего и не случилось.
  Но вечером, совершая последний за этот день томам, Мухаммад-эфенди опередил коммунистов и, кривляясь, сам затянул «Интернационал». Вроде того шабес-гоя, который, напившись, передразнивает молитвы евреев, со стола которых кормится. Одним, что ли, большевикам можно заниматься демонстрациями, распевая «Интернационал»? Я, Мухаммад-эфенди, тоже могу демонстрировать! Я, Мухаммад-эфенди, о котором никто не может с уверенностью сказать, в чью пользу я шпионил – в пользу Турции или в пользу Британии. Или во вред обеим. Я, Мухаммад-эфенди, приговоренный в свое время за шпионаж к смертной казни, теперь, с Божьей помощью, имею звание «инспектора» и считаюсь своим человеком в Дамаске! И на меня вы хотите произвести впечатление какими-то песнями?! Плохо вы, большевики, меня знаете!
  Мухаммад-эфенди кое-чему научился у своих английских хозяев: англичане считают, что лучше сделать из врага посмешище, чем святого мученика.
  
* * *
  
  Один из арестантов рассказывает:
  – У султана Абдул Хамида было семьдесят две жены (какая точность!) и столько-то (не помню точно, какая была названа цифра) мальчиков, в основном из армян и греков. А всеми ими заведовало столько-то и столько-то евнухов. Когда какой-нибудь мальчик султану надоедал, его казнили.
  Арестанты слушают, и у них слюни текут. Они завидуют султану не потому, что тот обладал неограниченной властью, а потому, что он осуществил их собственные сокровенные мечты.
  
* * *
  
  Событие в тюремной жизни: в сопровождении «нашего» врача тюрьму посетила молодая врачиха. Она прошла по коридору. Визит этот широко обсуждался в арестантских кругах. Ведь женщина здесь – явление столь же редкое, как и в мужском монастыре.
  
* * *
  
  Нередко малолетние преступники проводят какое-то время в тюрьме до, а иногда и после суда. Затем их переправляют в заведение, именуемое «школой для малолетних преступников». Этих подростков содержат в тех же камерах, что и взрослых. С чем можно сравнить пребывание подростка в одной камере со взрослыми? С пребыванием здесь женщины…
  
* * *
  
  Время от времени «Ваад Леуми» проводит пропагандистскую кампанию под лозунгом: «Евреи, принимайте палестинское подданство!». Однако тот, кто «удостоился» отсидеть срок в одной из тюрем мандатного правительства, едва ли посоветует своим знакомым принимать палестинское подданство. Ведь они могут ненароком попасть в тюрьму, от участи сей никто не застрахован. А попав в тюрьму, они быстро обнаружат, что иностранцы и туземные подданные содержатся в разных условиях. Иностранца есть кому защищать: для этого существует консул его страны. Палестинский же подданный – это native. Для англичан все человечество делится на три категории: англосаксы, европейцы и natives. Если тебе на дано подняться до высокого звания британца, то в качестве поляка, например, ты считаешься, по меньшей мере, европейцем.
  
* * *
  
  Шестьдесят процентов обитателей Центральной иерусалимской тюрьмы – убийцы. То есть преступники, совершившие тяжелые преступления. Здесь собраны самые «тяжелые» арестанты со всей страны. Кроме них, Центральную иерусалимскую тюрьму населяют «большевики», химайя, муауфин (подследственные) и какое-то число «легких» преступников. Правонарушителей же среднего калибра – воров, хулиганов и т. п., срок отсидки которых не превышает трех лет, иногда чуть больше, – этих, как правило, отправляют на каторжные работы в Нур-Шамс, в государственные каменоломни. Нур-Шамс – предприятие, где на практике осуществляются идеи этатизма. Продукцию каменоломен, щебень, полиция продает управлению железных дорог. «Тяжелых» преступников держать в Нур-Шансе нельзя. Могут сбежать. Их место здесь, в Центральной иерусалимской тюрьме. «Легких» преступников невыгодно посылать в Нур-Шамс. На деле получается, что наказание «тяжелых» преступников сурово в том, что касается длины срока. Но менее сурово, чем наказание «легких» преступников, в том, что касается его «качества».
  
* * *
  
  История эта произошла во время войны. Некий молодой грек, отец которого работал в русском консульстве в Иерусалиме, служил в турецко-немецком военном лагере на Суэцком фронте. А грек этот был электриком и отвечал за всю систему электроснабжения в лагере. В одну из ночей что-то там поломалось, и лагерь, затерянный в сердце пустыни, в непосредственной близости от фронта, погрузился во тьму египетскую. Командир лагеря, немецкий генерал, разозлился на молодого электрика, отвесил ему пощечину и припомнил его матушку. Оскорбленный грек поклялся своему другу-еврею, что отомстит этому немцу за унижение. На протяжении нескольких недель он тайком проделывал какие-то фокусы с электричеством и провел электропровод на склад боеприпасов. Завершив эти операции, он в ближайшую ночь нажал на нужную кнопку и склад взлетел на воздух. Трудно описать разразившиеся в лагере хаос и панику. Снаряды взрывались, люди в ужасе, словно посходил с ума, бежали куда-то в глубь пустыни… И все это – ночью, недалеко от позиций врага. А враг, то есть англичане, при виде всей этой неразберихи подверг турецкий лагерь воздушной атаке. Что, конечно, только усилило кавардак. Грек и его друг-еврей прятались в это время в заранее облюбованной ими яме-укрытии.
  Деяния грека-электрика стали известны властям, он бежал и спрятался в Иерусалиме. Но его все-таки разыскали и арестовали. Когда два солдата вели его по улице Яфо, он заметил несколько прислоненных к фонарному столбу мотыг – в то время ремонтировали проезжую часть улицы. Наш грек схватил мотыгу, размозжил голову одному солдату и погнался за вторым, который бросился наутек. Он догнал его и тоже убил. После чего ушел в подполье и скрывался до тех пор, пока англичане не вошли в Иерусалим.
  После прихода англичан он стал работать шофером, женился. Сегодня это добропорядочный гражданин, отец семейства. Живет он в Яфо.
  
* * *
  
  В царской России применялся кнут. Британская полиция использует деревянную дубинку. И эта британская дубинка вытеснила во всем мире русский кнут.
  
* * *
  
  Слава Богу, «нелегальные» репатрианты имеются во всех общинах сынов Израиля. Вчера, в субботу, во время молитвы появилось вдруг трое фалашей.
  
* * *
  
  На северной границе отловили трех «нелегальных» репатриантов: мать и двое детей. Они прибыли из России. Как они добрались сюда? Дорога заняла у них несколько лет. Поймали их у самой границы. Сначала они сидели за решеткой в Цфате, потом их перевели сюда – мать и маленького сына отправили в Бейт-Лехем, в женскую тюрьму. Второго сына, тринадцатилетнего, оставили здесь. Весь день он пролежал, словно звереныш, в углу «перевалочной» камеры, где происходит сортировка новых арестантов. Вечером его заперли в камере, в которой ему предстоит теперь обитать.
  Я не видел, как вырывали этого подростка из рук матери, а ее вместе с маленьким сыном отправляли на полицейской машине в Бейт-Лехем. В тюрьму, не к могиле праматери нашей Рахели. Те, кто это видел, говорят, что сцена была ужасная. Однако никакие происшествия, какими бы исключительными они ни были, не могут произвести впечатления на старожилов тюрьмы, как надзирателей, так и арестантов. Нервы мистера Стилла, Маттисона, Герберта безупречны. В сердцах этих людей нет и тени сострадания. Они способны проявить сострадание к собаке, но не к человеку.
  Со своей точки зрения тюремное начальство правильно обошлось с этим «нелегальным» подростком. Как иначе оно могло с ним поступить? Не отправлять же его вместе с матерью в женскую тюрьму! Это было бы аморально с точки зрения пуританского ханжества. Как видно, более морально разлучить сына с матерью и запереть его в одной камере с десятком преступников, единственная мечта которых – удовлетворить свои гомосексуальные страсти с ребенком.
  
* * *
  
  Телесные наказания – обычное здесь дело. «На воле» бьют провинившихся подростков, в тюрьме – провинившихся арестантов. Как наказывают провинившегося арестанта? Отправляют в карцер – «тюрьму в тюрьме». Можно также превратить «английский» год в «арабский». А если этих мер недостаточно, то в нашем бренном мире существуют еще и телесные наказания.
  Подростков порют не так, как взрослых арестантов. Присудить подростка-арестанта к телесному наказанию может только судья. Обычно подростка, совершившего преступление, отправляют на определенный срок в тюрьму для малолетних преступников. Но случается, что судья не ограничивается этим и приговаривает подростка также и к телесному наказанию. Иногда он приговаривает его к одному лишь телесному наказанию.
  Наказание это производится следующим образом. Арестанта-подростка отводят в мактаб. Здесь стоит длинный стол, за которым раз в неделю начальник тюрьмы или его заместитель принимают арестантов. Но на этот раз стол предназначен для иных дел. Один надзиратель спускает с подростка штаны, а другие укладывают его на стол. Лицо наказуемого обращено к столу, спина – к потолку. Начальник тюрьмы (или его заместитель) держит в руке длинный упругий прут. Этим прутом он быстро стегает пять, восемь или двенадцать раз. И это все. Подросток плачет. Если суд постановил отправить его в тюрьму для малолетних преступников, то после порки он остается здесь еще некоторое время, а затем его отправляют в прописанное ему «учебное заведение», откуда он выйдет законченным преступником. Путь из школы для малолетних преступников обратно в тюрьму не слишком долог…
  Но если подросток приговорен только к телесному наказанию, то надзиратель протягивает ему штаны и отворяет дверь, ведущую в тюремный двор. Подросток, хлюпая носом, торопливо покидает камеру и выбегает во двор, держа в руках штаны. Он спешит оказаться на воле, опасаясь, как бы его не задержали в этом ужасном месте. Дорогу к внешним воротам он проделывает бегом, каким-то образом умудряясь при этом натянуть на себя штаны.
  Порка взрослых арестантов – это совсем другое дело. Начальник тюрьмы и его заместитель имеют право подвергать арестантов телесным наказаниям – кроме тех, кто совершил убийство в стенах тюрьмы. Начальник тюрьмы и его заместитель могут отправить арестанта в зинзану или добавить ему «очки», то есть «английский» год превратить в нормальный, «арабский». Но кроме того, они могут присудить арестанта к телесному наказанию. Приговоренных к смерти преступников вешают вдали от посторонних глаз, в специальной камере. Порка, напротив, производится публично, во время хакуры, дабы зрители убоялись. Арестантам велят усесться на землю, подобно тому, как мусульмане сидят на корточках во время молитвы. Они рассаживаются рядами, лицом к «гильотине для порки». Тюремная администрация рассматривает процедуру порки в качестве меры устрашения. В глазах арестантов – это представление, аттракцион, «кино», если выражаться их языком. Теряя самообладание, восточный человек забывает не только о том, что существует порка, но и о том, что есть такая штука как виселица. Экзекуция производится во время прогулки обычных, рядовых арестантов. Но надзиратель сообщает также и обитателям камер для химайя, что они имеют право выйти во двор и полюбоваться интересным зрелищем.
  Как-то раз я воспользовался этим «правом». Чувство любопытства возобладало над чувством отвращения, и я вышел во двор. Сидя на земле, арестанты миролюбиво переговариваются, словно зрители в кинотеатре перед началом фильма. Тем временем несколько арестантов тащат, под наблюдением надзирателей, «гильотину для порки». Сооружение это имеет форму треугольника, острие которого обращено кверху. Разговоры сидящих на земле арестантов затихают. Возле «гильотины» ставят ведро с соленой водой. В этом ведре целые сутки провел длинный кожаный ремень, на котором завязаны узлы. К концу ремня приделана короткая рукоятка. После того, как все готово – установлена «гильотина», принесены ведро с соленой водой и ремень, – появляется начальник тюрьмы со своей свитой. В состав свиты входят заместитель начальника тюрьмы, «инспектор», англичанин-надзиратель (наш знакомец Герберт или другой) и врач. Последним появляется главное действующее лицо, то бишь арестант, из-за которого развернулась вся эта деятельность. Его ведут несколько надзирателей. Арестант шагает с гордо поднятой головой. Он знает, что за ним наблюдают сотни глаз, следя за каждым его движением. Поэтому он должен вести себя как шатр (герой). К арестанту подходит надзиратель, чтобы снять с него рубаху, но арестант опережает его и снимает рубаху сам. Затем надзиратели привязывают арестанта к «гильотине». Его раздвинутые ноги привязывают к крюкам, вбитым в нижние углы треугольника, а воздетые к небесам руки – около вершины «гильотины». Особым поясом прикрепляют к «гильотине» чресла наказуемого. Бьют по спине, не ниже пояса. Поэтому штаны наказуемый не снимает. Для того, чтобы длинный ремень, обвивающий во время экзекуции все его тело, не бил по груди, грудь арестанта прикрывают похожим на седло кожаным щитом. Приговоренный к наказанию привязан крепко-накрепко.
  Во дворе воцаряется полная тишина. Если не считать ободряющего возгласа, который издает один из сидящих в последних рядах арестантов, и щебетания птиц, копошащихся где-то на крыше тюрьмы. Надзиратель (как правило, это Герберт) вынимает из ведра ремень и, словно упражняясь, щелкает им в воздухе. Затем раздается свист, и ремень опускается на спину привязанного арестанта, змеей обвиваясь вокруг его тела. Толпа издает легкий вздох. Поперек спины наказуемого вспухает темная полоса. Начальник тюрьмы произносит: «Два!», и снова слышится свист ремня. Герберт отлично знает свое ремесло. Темные полосы ложатся одна возле другой, строго параллельно, словно дюжина змей обвилась вокруг тела. Темные полосы довольно быстро становятся багровыми. Кожа лопается, начинает сочиться кровь. Лицо врача принимает серьезное выражение. Он обязан следить за тем, способен ли наказуемый получить всю прописанную ему дозу наказания. Не знаю, какова максимальная доза. Кажется, 24 удара. Бывает, что врач велит прекратить экзекуцию после шести или десяти ударов. Он опасается за здоровье, а то и за жизнь наказуемого. В этом случае порку прекращают, а недополученное арестант получает через несколько недель.
  По окончании экзекуции наказуемого отвязывают от «гильотины». Санитар смазывает исполосованную спину какой-то мазью, после чего арестанта отводят в мусташфу. Когда раны начинают заживать, его переводят в карцер, где он отсиживает назначенный ему срок.
  Во время экзекуции на лицах арестантов-зрителей написана гордость за товарища, выстоявшего в испытании. Но вот порка закончена. Начальник тюрьмы и его свита покидают двор и отправляются по своим делам. Выполняя приказ надзирателей, арестанты демонтируют «гильотину». Тюремный двор снова приобретает свой обычный вид. В нормальное русло возвращается и жизнь арестантов. Тишина, царившая во время порки, сменяется привычным шумом и гамом, обитатели тюрьмы возвращаются к своим занятиям. Еще несколько минут – и впечатление от публичной порки начинает меркнуть, становясь достоянием истории.
  
* * *
  
  В свое время Каину пришлось немало потрудиться, пока он нашел способ, при помощи которого ему удалось убить брата своего Авеля. С тех пор человечество кое-чему научилось. Сегодня люди точно знают, каким способом проще всего умерщвлять себе подобных. Таких способов два: при одном используется шея, при другом она не используется. Когда используется шея? При повешении, отсечении головы, перерезании глотки, при казни на гильотине. Для расстрела и казни при помощи электрического стула шея не нужна. Большая часть убийств совершается с применением второго способа. Но в большинстве случаев при приведении в действие смертных приговоров применяется первый способ.
  
* * *
  
  Утром Али Хамдана, араба-мусульманина из Рамаллы, отвели на суд. Его обвиняют в убийстве брата. Днем он возвращается: ему дали 15 лет. Брата он убил, не поделив с ним наследство. Али Хамдан – гражданин США. Там он отсидел неполных пятнадцать лет в наказание за то, что занимался гангстеризмом. По его словам, его освободили, потому что выяснилась его полная невиновность.
  С суда Али Хамдан вернулся в слегка угнетенном состоянии духа. Но именно слегка. Примерно в таком настроении возвращается с суда еврей, приговоренный к трем месяцам тюрьмы.
  Вчера некоего арестанта приговорили к смертной казни. Сегодня он, облаченный в «марксистского» цвета одежды, прогуливался вместе с нами по двору. Рядом с ним шествовал Али Хамдан, зажав в кулаке палец приятеля – у арабов это знак большой дружбы. Али необычайно доволен:
  – Он убил и я убил. Его отправляют на виселицу. А я? Время пролетит, не заметишь…
  По лицу приговоренного к смертной казни блуждает легкая усмешка:
  – Плевать мне на весь мир!
  Очевидно, плевать на «весь мир» (никак не меньше!) может лишь тот, на кого наплевать всему миру.
  В эти дни многие из обитателей тюрьмы ожидают приговора: кого-то из них приговорят к смертной казни, кого-то – к пожизненному заключению, кого-то – к двадцати, пятнадцати годам, кого-то освободят. Вся эта публика –отнюдь не мелкая сошка. Все они обвиняются в убийстве. И разнообразны не только способы убийства человека человеком. Разнобразны также обстоятельства, при которых один человек убивает другого. Если это преднамеренное убийство, сопровождавшееся изнасилованием или грабежом, – то убийцу наверняка ждет веревка. Если же преднамеренное убийство было совершено в качестве мести, по следам оскорбления, в рамках защиты чести семьи и т. д., – то убийца будет приговорен к смертной казни в суде по особо тяжелым преступлениям. Но приговор этот может быть заменен на пожизненное заключение в кассационном суде или решением верховного комиссара.
  Настроение Али Хамдана улучшается с каждым днем. Из пятнадцати «английских» лет он уже отсидел четыре дня. Уже после того, как он был арестован, жена родила ему сына. Вчера, в пятницу, она была у него на свидании и заявила:
  – Надеюсь, что ты больше не будешь делать глупостей.
  Произнесла она это без тени иронии в голосе. Младенцу добавили еще одно имя, которое означает по-арабски «победа». Ведь его папеньке дали всего пятнадцать лет тюрьмы, а могли бы повесить.
  Али Хамдану, уроженцу Рамаллы, помог его американский паспорт, поэтому он относится к разряду химайя. Он американец, то есть «демократ» до мозга костей. Городской араб не унизится до того, чтобы прогуливаться рука об руку даже с феллахом. А вот Али Хамдан прогуливается с этим бедуином с юга страны.
  Как-то раз темной ночью бедуин этот вместе со своим товарищем отправились кое-что украсть. И были неприятно удивлены появлением полицейских. Завязалась перестрелка, в ходе которой пуля, выпущенная нашим бедуином, вместо того, чтобы попасть в полицейского, убила его приятеля. Бедуина приговорили к смертной казни. Как мы видим, он собирался совершить кражу, а не убивать, и если бы не этот неудачный выстрел, отделался бы легкой отсидкой в несколько месяцев. Но поскольку он в ходе совершения преступления выстрелил и убил человека, ему предстоит закончить свой жизненный путь на виселице. Правда, защитник будет утверждать, что убийство было совершено по ошибке: ведь он собирался убить полицейского, а вовсе не своего приятеля. Аргумент довольно слабый. Но не с юридической точки зрения.
  Нашему бедуину, отличающемуся стройной фигурой, весьма идут красные одежды осужденных на смерть. Он похож на кондотьера, предводителя наемной дружины в Италии эпохи раннего Ренессанса, когда красные одежды были в моде и носили их не только приговоренные к смертной казни, как сейчас. Бедуин гладко выбрит, а кончики его усов торчат кверху, словно у кайзера Вильгельма. Глаза его искрятся смехом. Он герой. Центральная фигура в Центральной тюрьме.
  
* * *
  
  Настоящее несчастье, если среди шести твоих соседей по камере найдется один, который время от времени, с четко определенными промежутками, будет подходить к кардалю (параше) и плевать в него. Причем плевок производится с размахом, «от всей души». И не столько сами плевки раздражают, сколько их точно размеренный ритм – и неважно, сколько времени проходит от плевка до плевка, минута или полчаса. Ты себе лежишь и точно знаешь: через четверть часа он поднимется со своего матраса, подойдет к кардалю и плюнет. Проходит несколько минут и ты знаешь, что плевок состоится через десять минут, через пять минут… И действительно, вот он поднялся, подошел к кардалю, и ты слышишь смачный плевок. Может ли быть что-нибудь более раздражающее, чем это периодическое плевание? Было время, когда тебя раздражало шарканье подошв по полу или скрежет железа, которым кто-то царапает стекло. А сейчас тебя раздражают плевки в парашу. Бессмысленно просить сокамерника прекратить плеваться. Нет в мире силы, которая могла бы заставить человека отказаться от застарелой привычки. Он привык плеваться, и ему это важнее даже, чем принимать пищу. Он отвешивает символический плевок в адрес всего мира. На «весь мир» можно плевать, разумеется, только символически.
  
* * *
  
  Судья Корри отправился в Яфо и провел там около недели. За это время он успел вынести приговоры братьям Лямдани: одному десять лет тюрьмы, другому – пять. Братьев Хинди и еще какого-то Мухаммада (город Яфо переполнен Мухаммадами), убившего свою жену-прелюбодейку, судья Корри приговорил к смертной казни. Короче говоря, неплохой урожай для одной недели.
  
* * *
  
  Как уже упоминалось, вместе с нами, химайя, выводят на прогулку приговоренных к смертной казни и больных венерическими болезнями. Представители трех этих разновидностей арестантов немногочисленны. Поэтому на хакуру их выводят всех вместе. За приговоренными к смерти надлежит хорошенько присматривать, и поэтому их выводят подышать свежим воздухом отдельно от многочисленных обычных арестантов. Сифилитиков выгуливают отдельно по той причине, что в тесном дворе они легко могут заразить широкие массы обычных обитателей тюрьмы. Нас же, химайя, выводят отдельно потому, что мы – «знать», пользуемся особыми привилегиями и отношение к нам особое. Поэтому на прогулку мы выходим не с обычным арестантским контингентом, а с приговоренными к смерти и венерическими больными. С точки зрения тюремной администрации, так лучше.
  У каждой из этих трех категорий арестантов своя униформа. Мы, химайя, носим собственную одежду, принесенную из дому. Приговоренные к смертной казни разгуливают в красных одеждах – так их проще будет опознать в случае бегства. Венерические облачены в доходящие до колен халаты серого цвета со светлыми полосами. На самом деле не все арестанты, больные венерическими болезнями, классифицируются в качестве таковых. Тюремный врач не торопится обследовать вновь поступающих арестантов. А до тех пор, пока обследования не производилось, новый обитатель тюрьмы, который вполне может оказаться сифилитиком, проживает в общей камере. «Лечение» сифилитиков в тюрьме на самом деле лечением называется чисто условно. Сифилитиков и прочих венерических больных просто-напросто собирают в одну камеру, чтобы они не заразили остальных арестантов. Этим и ограничивается все «лечение». Врач брезглив и боится к ним приближаться.
  
* * *
  
  Хитрый одессит Ванька Семятис, «белый» русский, ставший греческим гражданином, увидев, как приговоренные к смертной казни арестанты прогуливаются парами, весело смеется: «Красная армия на марше…».
  
* * *
  
  Мухаммада приговорили к повешению. Сегодня ему лет двадцать пять. До ареста он был рабочим на одной из хайфских фабрик и влюбился там в некую работницу, но его родители были против этого брака. Мухаммад перебрался из Хайфы в Яфо, где и женился на своей возлюбленной. Жил он себе поживал, работал и зарабатывал, любил свою молодую жену. Как-то раз вернулся он вечером домой, зашел в полутемную комнату, и показалось ему, что в комнате этой находится какой-то чужой человек. Пока Мухаммад ходил за лампой, незнакомец исчез. Или Мухаммаду показалось, что он исчез, точно так же, как ему показалось, что в комнате кто-то есть. Соседи подлили горючего в пылающий костер его ревности. Мухаммад начал слежку за женой и, действительно, в один прекрасный день застал ее в ситуации, которую никак иначе, кроме как однозначной, не назовешь.
  Ареной преступления служил берег моря недалеко от тель-авивского казино. Мухаммад набросился на них, твердо порешив их обоих убить, но любовнику жены удалось удрать. Жене удрать не удалось, и Мухаммад нанес ей двадцать пять ударов ножом. За точность этой цифры мы ответственности не несем. Лишняя пара ударов картины не меняет. Иногда и одного удара вполне достаточно, чтобы убить.
  Прикончив жену, Мухаммад отправился в полицию. На суде, по совету своего адвоката, он отрицал все, что говорил, давая показания в полиции. Его приговорили к смертной казни. Он же был уверен, что получит пятнадцать лет, и поэтому приговор показался ему излишне жестоким и –что еще важнее – оказался для него полной неожиданностью.
  Все арестанты, с которыми он вступает в беседу, стараются утешить его. Он же любит поговорить о своем приговоре, зная, что его будут утешать. Ко мне он обращастся при любой позможности, считая меня знатоком законов. (По этому вопросу д-р Цви-Элиягу Коген, адвокат Мухаммада, придерживается другого мнения.) Мухаммад размышляет вслух:
  – Мне двадцать пять лет. Если бы мне дали пятнадцать лет (он имеет в виду «английские» годы, то есть одиннадцать нормальных, «арабских» лет), я бы освободился в возрасте тридцати шести лет…
  Слушая эти речи, ты про себя завершаешь ход его мысли: «… Родственники помогли бы мне купить другую жену, честную, не такую, как эта шармута, из-за которой я угодил сюда…».
  
* * *
  
  «Красная армия» растет изо дня и день. Сегодня приговорен к повешению араб, в течение нескольких месяцев выполнявший функции тюремного банщика. Суда он ждал несколько месяцев. Ни у него, ни у полиции не было причин торопиться с судом – арестанту, словно мухе, запутавшейся в паучьей паутине, деваться некуда. А тем временем он добросовестно обслуживал обитателей тюрьмы, не скупясь на холодную и горячую воду. Этот убийца думал, по своей наивности, что если он будет обслуживать посетителей бани по высшему разряду, то начальник тюрьмы замолвит за него словечко перед судьями. Наивность взрослого, но первозданно примитивного человека. Я, конечно, не хотел бы, чтобы вы, уважаемый читатель, оказались на месте этого банщика. Но если вы все же окажетесь на его месте, то скорее всего проявите не меньшую наивность. Вернемся, однако, к нашему герою. Посетители бани им довольны. Даже в разгар засушливого лета он обильно льет воду из своих ведер. А его радостный голос, перекрывающий голоса купающихся, лишь усиливает их веселье.
  И вот сегодня утром банщика отвели на суд. Днем его вывели на полуденную прогулку. Не то чтобы он так уж нуждался в свежем воздухе – просто судьи утомились и сделали перерыв на обед. Послеполуденную прогулку наш банщик совершал уже в компании красноуниформенных арестантов, осужденных, как и он, на смертную казнь.
  
* * *
  
  Повели на суд араба знатного происхождения, который в поле, неподалеку от Герцлии, изнасиловал красавицу-арабку и там же ее бросил. Помогали ему трое его слуг. Я не выяснял, в чем, собственно, заключалась их помощь.
  Английский суд не знает никаких хитростей: он рассматривает только то, что полиция представляет ему в виде обвинительного заключения, и показания свидетелей. Западное, а уж тем более английское правосудие признает только «сухие» факты и руководствуется исключительно законом. Причины и побуждения его не интересуют. Английский суд рассмотрит сам факт насильственного удержания и изнасилования. Остальное не входит в его компетенцию. Главный обвиняемый получит то, что ему положено, то есть пятнадцать лет тюрьмы, и дело с концом. Но что произошло там, в поле около Гсрцлии, с точки зрения сына Востока? Попробуем взглянуть на это дело глазами восточного человека, а не британского судьи.
  В одном из знатных арабских семейств выросла дочь-красавица, гордость всей семьи. Отец затребовал за нее громадный калым, а кроме того поставил условием, чтобы жених происходил из аристократического рода. Среди молодых людей по всей округе началось соревнование: кому из них достанется эта красавица? У кого больше денег? У кого более знатное происхождение? Но отец красавицы не торопится. Годы идут, и страсти среди женихов накаляются все больше. Красавица тем временем «перезрела»: ей уже целых 22 года! А отец все еще не решил, за кого ее выдать. И пока он колеблется и обдумывает-передумывает, некий молодой человек предпринимает решительный шаг. Если бы дело происходило где-нибудь на Западе (а там такого рода дела обделываются, как правило, с согласия девицы), похититель заранее пригласил бы какого-нибудь священника из захолустной деревни, хорошенько заплатил бы ему и напоил бы его, а уж тот обвенчал бы молодую пару по всем правилам христианской религии. Родители невесты, конечно, гневались бы вплоть до того момента, когда узнают, что их дочь забеременела, и в конце концов смирились бы с фактом. Первой смирилась бы мать, а затем отец.
  Но насильник из окрестностей Герцлии вовсе не собирался жениться на этой девице в соответствии с законами своей религии. Несколько лет назад он был в нее влюблен и хотел на ней жениться. Но сейчас любовь сменилась ненавистью. Ненавистью к отцу этой красавицы и ко всему ее семейству. Поэтому он ее умыкает, насилует и бросает в поле, где под звездами воют шакалы. А означает все это вот что: да, ты действительно красавица и твой отец горд тобою, но я даю тебе пинок под зад точно так же, как я даю пинок под зад какому-нибудь четвероногому.
  Таков образ мышления восточного человека «благородных» кровей с берегов Яркона. Английский суд вынесет ему приговор в полном соответствии с английским законом. Тюремные ворота распахнутся перед этим молодым джентльменом, захлопнутся за ним и раскроются снова через 165 месяцев, то есть через 15 «английских» лет. Молодой аристократ войдет в тюрьму с гордо поднятой головой. А годы отсидки будет ему скрашивать мысль, что теперь отцу этой девицы придется выдать ее замуж без калыма, ибо ни один из знатных молодых людей жениться на ней не захочет. Отцу придется выдать ее за кого-нибудь из своих слуг или за какого-нибудь старика из числа своих приятелей, если тому захочется добавить к своим женам еще одну. А, может, он выдаст ее за феллаха из какой-нибудь далекой деревни, дабы позор семьи не обитал слишком близко от дома. Ведь честь семьи осквернена. А молодые аристократы из окрестностей Герцлии будут ходить с гордо поднятыми головами: глядите, мол, на что мы способны! Мотайте себе на ус, отцы красивых девушек! Если Аллах дал вам дочерей-красавиц, торопитесь выдать их замуж и не завышайте цену. И не унижайте достоинства молодых джентльменов, а не то они превратятся в псов, у которых в жаркие летние дни язык свисает из разинутой пасти…
  
* * *
  
  Утвержден смертный приговор (через повешение) одному из арестантов. Кассационный суд заседал три часа. На протяжении трех часов уважаемые люди со всей серьезностью решали судьбу какого-то жалкого феллаха. Теперь ему остается только надеяться на милость верховного комиссара. А милость верховного комиссара зависит от различных юридических нюансов и противоречивых аргументов и контраргументов юридического советника мандатных властей. Настроение арестантов, облаченных в красные одежды, падает до нижайшей точки. Им кажется, что судьба одного из них отразится на судьбе остальных.
  
* * *
  
  Вот каковы на самом деле обстоятельства, при которых Мухаммад убил свою жену. (Пересказываю то, что мне недавно рассказали.) Араб – не индивидуалист. Он не любит ничего делать в одиночку. В том числе и совершать преступления. У любого араба-преступника есть соучастник. Так и этот Мухаммад отправился на дело, прихватив с собой приятеля. Вдвоем они ее и схватили. Приятель всадил ей нож прямо в половой орган и, не вынимая его оттуда, рванул нож вверх, до самого горла. Короче, все было выполнено в чисто фрейдистском стиле.
  Обоим убийцам вынесены приговоры: Мухаммад приговорен к смертной казни через повешение, его приятель – к пятнадцати годам тюремного заключения. Мухаммад с трепетом ожидает решения кассационного суда. Его помощник тем временем уже «трудоустроен»: он работает в кузнице и начал «отматывать срок». Мухаммад будет рад любому приговору, кроме смертной казни. Он хочет жить. Пусть даже это будет жизнь арестанта, осужденного на пожизненное заключение.
  
* * *
  
  11-е ноября. День капитуляции Германии, который отмечается во всем мире. Включая Центральную иерусалимскую тюрьму. Без четверти одиннадцать дважды прозвенел звонок, оповещая о прекращении работы. Обычно этот двойной звонок раздастся без четверти двенадцать.
  Все арестанты выведены во двор. В сопровождении Мухаммада-эфенди появляется мистер Стилл и произносит краткую речь, посвященную этому памятному дню. Завершается речь требованием стоять в течение двух минут по стойке «смирно». Мистеру Стиллу вся эта затея явно не по душе, поскольку ему не по душе любое нарушение тюремного распорядка жизни. Это его раздражает, как раздражало бы министра путей сообщения внезапное изменение расписания движения поездов по всей стране. Однако мистер Стилл получил указание «сверху». А поскольку он человек duty, прежде всего в отношении самого себя, то он пришел на тюремный двор и произносит речь, а арестанты стоят навытяжку, не шевелясь и не разговаривая. Да и как еще вести себя арестантам в присутствии мудира!
  Итак, пока арестанты внимают речи мистера Стилла и его призыву стоять в течение двух минут по стойке «смирно» в память о павших в боях, из зинзаны раздается вдруг голос Али Рабиа: «За эти две минуты я бы успел тебя зарезать!».
  Но вот раздается одиночный звонок – сигнал, что настала пора двухминутного молчаливого стояния. Вытягивается и распрямляет спину мистер Стилл, за ним – Мухаммад-эфенди и все стоящие во дворе арестанты. И в этот торжественный момент молчания из зинзаны доносится вдруг трубный звук, сопровождающий испускание газов. Жертвы мировой войны будут, конечно, снисходительны к Али. Ему терять нечего. У него не осталось никакой надежды. Ведь с ним собираются проделать самую неприятную из вещей, которые в нашем мире один человек может проделать с другим: его собираются повесить. И вот Али использует возможность подразнить тех, кто в ближайшем будущем отправит его на тот свет. В их распоряжении практически неограниченные технические возможности для осуществления своей цели – до виселичной машины включительно. В распоряжении же Али весьма ограниченные возможности: самое большее, что он может, это в торжественную минуту громогласно испустить газы, как бы плеснув ложку дегтя в эту переполненную дисциплиной бочку тюремного регламента. Али весьма далек от «политики». Его демонстрация направлена не против войны и военных побед. Он слыхом не слыхивал о пацифизме. Его демонстрация направлена против тюремной администрации. Он знает, что арестантам эта его выходка доставит громадное удовольствие и что его престиж в их глазах резко возрастет. А терять ему нечего. До чего печальна судьба человека, потерявшего все – и прежде всего собственную жизнь. Ему не остается ничего, кроме того, чтобы портить воздух. В прямом смысле этого слова.
  
* * *
  
  Во всех городах нашей страны – большинство из которых можно назвать городами лишь чисто условно – имеются камеры предварительного заключения. Во всех городах, кроме Тель-Авива, поскольку, по мнению британских властей, Тель-Авив городом не является. Итак, камеры предварительного заключения есть повсюду, но тюрем в стране всего две – Центральная иерусалимская тюрьма и Аккская крепость. И еще имеются каменоломни в Нур-Шамсе, что неподалеку от Туль-Карема, – содержащиеся там арестанты заняты на каторжных работах.
  Разница между камерой предварительного заключения и тюрьмой – та же, что между гостиницей и пансионом. В камере предварительного заключения, как и в гостинице, человек проводит обычно несколько дней или недель, реже – несколько месяцев. В тюрьме же, как в пансионе, счет идет на недели, а чаще на месяцы и годы.
  Здание Центральной иерусалимской тюрьмы составляет восточную часть комплекса так называемого Русского подворья, представляя собой своего рода «Кремль» новых районов Иерусалима. В центре подворья возвышается типичная русская церковь – типична ее архитектура, типичен звон ее колоколов, типичны прочие ее атрибуты. Стоишь и удивляешься: чего вдруг эта церковь выстроена здесь, а не в каком-нибудь Архангельске, например? Но звон ее колоколов не наводит на тебя ужас, как то было в городах и местечках черты оседлости. Когда тебя ведут на допрос и ты огибаешь церковь, случается, что у входа в нее ты замечаешь пузатого ленивого попа. У входа в церковь в Архангельске стоит сейчас наверняка не поп, а комсомолец – ведь в России не христианство, а другая религия является нынче государственной.
  Русское подворье застроено длинными зданиями с множеством узких окон – копия присутственных мест в небольших русских губернских городах.
  До войны, когда в Эрец-Исраэль правили турки, а в России – Романовы, Русское подворье было вотчиной служителей православия. Секулярные турецкие власти косо смотрели на Русское подворье и его обитателей. Не менее косо смотрели на этот объект греческий патриарх и его камарилья. После того, как англичане подчинили себе Эрец-Исраэль, а большевики – Россию, подворье это превратилось из вотчины русского православия в обитель британских мандатных властей. Здания Русского подворья служат теперь не интересам религии, но интересам правосудия. В турецкие времена здесь толпились монахи в длиннополых одеждах и крестьяне в тулупах, не слишком подходящих для весенних иерусалимских дней, когда христиане празднуют свою Пасху. Сейчас в этих зданиях размещаются центральные судебные инстанции мандатных властей, начиная с Верховного суда и кончая полицейским управлением и Центральной тюрьмой. Путь из суда в тюрьму весьма короток, после вынесения приговора арестант преодолеет его пешком быстрее, чем судья доберется на своей машине до дому.
  Тюрьма располагается в одноэтажном здании. В первые после английской оккупации годы ее называли «Москобийе», то есть «московская», «русская». До войны в этом здании помещалась гостиница для русских паломниц. Судьба зданий бывает не менее удивительна, чем судьбы людские: из временного пристанища благочестивых женщин, ежеминутно осеняющих себя крестным знамением, строение это превратилось в место постоянного обитания преступников мужского пола.
  Превращение гостиницы для русских крестьянок в тюрьму для арабов не потребовало большой перестройки здания. Устройство в православной церкви комсомольского клуба вынуждало производить более существенные работы. На окна и двери бывшей гостиницы поставили решетки – вот и вся реорганизация. Длинные коридоры имеются и в гостиницах, и в школах, и в тюрьмах. В общественных помещениях стоит свой запах, запах необустроенности и какого-то особого холода. Англичане повсюду правят, применяя одни и те же средства. Ведь над просторами империи его королевского величества никогда не заходит солнце… Меняется лишь декорация: она может быть китайской, индийской, арабской. Англичане оставляют восточную декорацию, но правят исключительно по своему усмотрению и в соответствии со своими понятиями. Они не подстраиваются под чужую декорацию и не меняют ее в зависимости от своих вкусов. Английское правление весьма контрастирует с восточным фоном.
  Английская вывеска, укрепленная на здании тюрьмы, выглядит довольно скромно. Недалеко от нее висит русская вывеска, оставшаяся с прежних дней. Это напоминает первые дни после большевистского переворота, когда в государственных учреждениях «старорежимные» и новые вывески висели вперемежку. Различен лишь порядок событий: англичане терпеть не могут революций…
  
* * *
  
  Раскольников из «Преступления и наказания» Достоевского был типичным русским студентом. Типичность его выражалась не в самом преступлении, а в проблемах, с ним связанных. Ибо какой студент в старой России был в состоянии убить человека? И хотя студенты эти были не в состоянии убивать, тем не менее вопрос убийства занимал их весьма сильно. Но занимал он их чисто умозрительно, подобно тому, как наши раввины изучают законы о «легких жертвоприношениях», отдавая себе отчет в том, что законы эти станут актуальны лишь после прихода Машиаха. Вместо действий был интерес к теории. И между теорией и практикой есть противоречие. Интересующийся теорией не способен действовать, а тот, кто способен действовать, не нуждается в теории, которая бы его действия оправдывала. Противоречия между теорией и практикой намного глубже, чем это нам представляется. И имеется сильное подозрение, что Достоевский обманывает читателя: его Раскольников не убивал, он всего лишь много философствовал об убийстве.
  Мы сказали, что русские студенты не убивали, а философствовали. Но правильнее было бы сказать, что вместо них философствовали о проблеме убийства их вожди, причем большинство этих вождей считали убийство делом оправданным. Достоевский был против убийств, исходя из своих нравственных принципов, но был за убийства, исходя из принципов национально-религиозных. Разрешал убивать Ницше (плюс полдюжины его переводчиков на другие языки и дюжина его комментаторов) – исходя из абстрактных идей; разрешал Владимир Соловьев – исходя из национальных интересов; и свободнее всех разрешали убивать Маркс, Энгельс, Бакунин, Лассаль, Кропоткин, Михайловский, Плеханов и иже с ними – во имя осуществления идей социализма; но разрешал но какой-то причине Толстой, этот раби Меир русской интеллигенции, в величии которого никто не сомневался. Но не его мнение восторжествовало. В вопросе убивать или не убивать восторжествовало мнение Ницше и школы Маркса.
  Однако Раскольников, о котором я хочу рассказать, существенно отличается от героя Достоевского. Да и что бы я мог своим жалким пером добавить к образу, созданному Достоевским? Он, правда, обещал рассказать не только о преступлении, но и о наказании. Но тут с ним приключилась та же история, что и с большинством романистов, которые детально повествуют о всех перипетиях любовного сюжета до свадьбы, – и читатель закрывает книгу в тот самый момент, когда за молодоженами закрывается дверь их нового дома. Мировая литература еще не знает романа, который рассказывал бы о влюбленной паре после свадьбы. Так и Достоевский обещал рассказать о наказании своего героя – обещал, но не исполнил.
  Вернемся, однако, к нашему герою. Наш Раскольников – не бедный русский студент из Петербурга, а молодой араб-христианин из Иерусалима и тезка того еврея-прорицателя, который жил и умер в этой стране около двух тысяч лет назад и который советовал подставлять вторую щеку любому обидчику. Как выяснилось, народы, провозгласившие этого еврея-прорицателя своим богом, не в состоянии жить в соответствии с его учением. Спустя тысячу девятьсот лет после того, как в Иерусалиме тот еврей был распят, некий молодой иерусалимец по имени Иса, то есть Иисус в арабском произношении, не только не был готов подставить другую щеку обидчику, но, напротив, был вполне готов бить первым. И нанес девяносто с чем-то ударов ножом одной старухе, возжелав присвоить себе те несколько десятков фунтов стерлингов, которые ей удалось скопить за свою жизнь. Этим и схожи Раскольников Достоевского и наш Раскольников – оба убили старуху. Но старуха из романа русского писателя была ростовщицей, а наша старуха – хозяйкой дома, в котором жил ее будущий убийца. Ибо, как мы уже говорили, наш герой – это совершенно другой тип.
  Автор этих строк не может поручиться, что «холодным колющим предметом» наш Иисус нанес старухе именно девяносто ударов. Полиция обнаружила примерно девяносто ударов. Но круглые цифры выглядят красивее.
  По мнению судей, обилие нанесенных ударов лишь подчеркивает жестокость иерусалимского Иисуса образца 1931 года. Но автор этих строк, который не собирается брать на себя роль судьи, пришел к прямо противоположным выводам относительно характера убийцы. Не только Каину пришлось здорово потрудиться, пока он нашел то место, через которое душа покидает бренное тело, – Иса тоже не знал, где находится это место. Прежде, чем он его нашел, его ножу пришлось испробовать девяносто вариантов. Только нанеся девяносто с чем-то ударов, нашему Иисусу удалось лишить старуху жизни.
  Раскольников Достоевского, русский человек из Петербурга, живший в 60-е годы XIX века, воспользовался топором. Иерусалимский Раскольников, действовавший в 31-м году XX века, применил нож. Топор – национальное орудие русских убийц. Это оружие сынов молодого народа, обладающего широким кругозором и могучим размахом, народа, чье мировоззрение претендует на всеохватность, народа, чей главный герой – царь Петр – был любителем столярных работ, которые производятся топором. Нож же – это оружие старого народа с невысоким полетом фантазии, народа, предпочитающего курить продукцию китайского производства, а не ту, что поступает из Турции и Греции. В Стране Израиля, раскинувшейся по обе стороны Иордана, в Сицилии и Андалусии тоже используют в хозяйстве топоры, но в этих странах убийцы, пользующиеся холодным оружием, отдают предпочтение ножу.
  Раскольникова Достоевского, убившего ведьму в образе старой процентщицы, больше интересовал не топор, но «проблемы». Достоевский приговорил его к нескольким годам каторжных работ. Йоханана-водовоза, который тоже убил топором ведьму, Ицхок-Лейбуш Перец оправдывает в мире грядущем. Арабского же Раскольникова не занимают «проблемы», все свое внимание он сосредоточил на ноже. Завершив работу этим инструментом, он отправился из Иерусалима в Хайфу, а телу почти испустившей дух старухи предпочел тело вполне живой проститутки.
  Проститутка была настоящая, нарумяненная и напомаженная, – не как те проститутки с духовными румянами и помадой, которых изображал Достоевский и которые вообще густо населяют русскую литературу – все эти Мармеладовы Достоевского, Масловы Толстого и т. д. Таких проституток русские студенты встречали только в русских романах. Мы не хотим здесь вдаваться в вопрос, были ли русские публичные дома населены проститутками того типа, что описан у Достоевского и Андреева. Даже если бы наш Раскольников нашел проститутку типа Сонечки Мармеладовой, он не способен был бы постичь ее трагедию. В Хайфе, расположенной в пределах владений древнего Тира, наш герой искал и нашел жрицу Астарты. В объятиях этой жрицы его и нашли полицейские.
  На этот раз палестинская полиция нашла убийцу. В конце концов убитая в Иерусалиме старуха не занимала никакого официального поста. Ее убийство и поимка убийцы не могли вызвать никаких общественных осложнений. Если наш Иисус и допустил какой-нибудь промах, то состоял этот промах отнюдь не в том, что на месте преступления он оставил улики, а в Хайфе бросался деньгами направо и налево. Он дал маху, убив никому неведомую рядовую старуху, а не какого-нибудь видного общественного деятеля… И поскольку он зарезал обычную старуху, его вырвали из рук жрицы Астарты, заключили его собственные руки в наручники и доставили из Хайфы обратно в Иерусалим.
  Суд приговорил нашего Раскольникова к смертной казни. Раскольников вел себя вежливо. Он молча выслушал приговор и не пытался обучать судей судебному искусству. Закончив заседание, судьи поднялись со своих кресел, по-джентльменски распрощались друг с другом и расселись по своим автомобилям, чтобы поспеть к обеду. Наш Раскольников тоже поднялся со своего места и тоже уселся в автомобиль. Пока судьи снимали свои красные судейские мантии, нашего героя облачили в красные одежды приговоренных к смерти. А когда судьи входили в свои дома, нашего Раскольникова водворяли в карцер.
  На следующий день его, как и положено, вывели во двор. Солнце, соблюдая нейтралитет, согревает всех, не интересуясь, благодарен ли ему тот, кого оно согревает, или он вовсе не способен чувствовать. С безразличием щедрого богача солнце озаряло своими лучами и нашего героя. Но иерусалимского Раскольникова согревало не только солнце. Его окружили теплом и заботой все обитатели тюрьмы, начиная с соседа по карцеру, который угодил туда за курение сигары. Мудир позволил нашему Раскольникову выйти во двор вместе со всеми арестантами. Начальник тюрьмы давно уже не юноша, но любовь к позе и самолюбованию свойственна, очевидно, всем возрастам. Начальник тюрьмы словно демонстрировал своим жестом: «У меня даже приговоренные к смертной казни не убегают!». И если это качество не чуждо выходцу из туманного Альбиона, которому перевалило уже за пятьдесят, то тем более не чуждо оно нашему герою – молодому левантинцу. Он разгуливает по тюремному двору в красных одеждах и всем своим видом провозглашает: «Посмотрите-ка на меня! Я человек непростой, мною занимались важные судьи, которым платят жирные зарплаты! Я убил старуху, я был у дорогой проститутки – а вы что? Жалкие воры! Торопитесь полюбоваться мною, через несколько недель меня повесят». Не уверен, что в голове нашего героя бродили именно эти мысли. Но как бы то ни было, красные одежды приговоренных к смертной казни очень выгодно подчеркивали стройность его фигуры.
  Иса был прав, щеголять в красном одеянии ему довелось недолго. Стояло утро ранней весны. А весна – везде весна, даже в Стране Израиля. Более того, она остается весной даже в центральной тюрьме Страны Израиля. Каменистая почва внутреннего тюремного двора не может покрыться травой. Не только весна Страны Израиля, но и настоящая, европейская весна, приходящая на смену суровой зиме, даже эта северная весна потерпела бы полное фиаско, если бы ей вздумалось выращивать траву на этих камнях. Зато тюремный двор, представляющий собой пологий склон скалы, усеянный там и сям мелкими камнями, был отлично вымыт последним в этом году торопливым дождем.
  В те минуты, когда в тюремном коридоре ночь вела арьергардные бои с утром, прозвучало четыре звонка – сигнал арестантам, что пришла пора распрощаться с ночными грезами, грезами молодых мужчин, изолированных от внешнего мира кто месяцы, а кто годы. Это была не просто ночь, а ночь начала весны в тюрьме, до отказа набитой мужчинами, у которых нет возможности отведать вкус греха, и потому они много размышляют и рассуждают о том предмете, который, согласно устаревшему мировоззрению, считается грехом.
  На смену весенней ночи приходит весеннее утро. Умытый дождем двор заполняется арестантами. Так в начале весны пчелиный рой впервые после зимы покидает улей. А в сторонке, прислонившись к стене, стоит наш Раскольников – и одет он не в красные одежды смертников, а в обычные серые. Смертная казнь через повешение заменена ему, стало быть, на срок заключения. А взглянув на его голову и обнаружив на ней черную арестантскую шапочку, ты понимаешь, что срок этот – пожизненное заключение. Если бы его повесили, он бы враз закончил все свои счеты с этим миром, но ему оказали милость и приговорили к пожизненному заключению.
  Еще много счетов будет у тебя, сын человеческий, с этим безобразным миром. А посему радуйся, сын человеческий! Ибо только те, кто не отведал вкуса смертного приговора, могут сомневаться, что замена повешения на пожизненное заключение с каторжными работами это действительно милость. И наш герой радуется. Это не безудержное веселье, но тихая радость, когда по лицу бродит широкая улыбка. Радость жениха накануне свадьбы.
  Каждый арестант, выходя из уборной во двор, пожимает Исе руку. Руки арестантов мокры – по восточному обычаю, завершив отправление естественных потребностей, принято пользоваться водой. Многие одаривают Ису поцелуями – кто в губы, кто в плечо: это зависит от важности персоны арестанта и от степени его приближенности к нашему герою…
  И весна бушует: весна в природе и в душе. Ведь иерусалимский Раскольников родился для новой жизни. Стоит ли вспоминать, что за этим вот каменным забором идет другая жизнь? Лучше, сын человеческий, думать, что нет никакой иной жизни, кроме той, что течет здесь, среди этих стен, жизнь заземленная, сжатая тесными тюремными пространствами, жизнь абсолютно бездуховная и абсолютно разнузданная с нравственной точки зрения. Отбрось, сын человеческий, любые мысли о жизни иной, оставь любые мечты о жизни там, за стенами тюрьмы. Этим весенним утром началась новая жизнь со своими правилами. Пожизненное заключение с каторжными работами ограничивается двадцатью годами. Двадцатью «английскими» годами, каждый из которых насчитывает всего девять месяцев. Сегодня тебе, Раскольников, двадцать лет. Аллах велик. В тридцать пять ты выйдешь на свободу и еще успеешь свить себе гнездо.
  Тюрьма в лице надзирателей и арестантов встретила Раскольникова приветливо. Да и он принимает судьбу с легкостью. Говорят, что на исходе второго десятилетия жизни и на пороге третьего люди склонны впадать в мрачное умонастроение и что именно в этом возрасте многие кончают жизнь самоубийством. Чепуха! Никто не заподозрит нашего Иисуса в том, что он прочел хотя бы одно сочинение, пронизанное духом «мировой скорби». Нашего героя не волнуют проблемы исправления мира. Никогда он не рассматривал себя в качестве помощника Бога по вопросам исправления того, что было неправильно сделано в шесть дней Творения. Он принимает жизнь такой, какая она есть. Так относится к жизни бедуин, так относится к своему стойлу осел. Мы отмечаем этот факт вовсе не для того, чтобы принизить личность нашего героя. Конечно, он знает, что он убийца. Но он понятия не имеет, что убийца обязан страдать от угрызений совести. А если его не терзает этот недуг, то он обязан по крайней мере иметь некое «право» убивать, получив своего рода современную индульгенцию в виде «Преступления и наказания», писаний Ницше или Маркса. Нашего героя не обуревали ни чувства того шотландского короля из драмы Шекспира, ни чувства русского студента из романа Достоевского. Наш герой – простой иерусалимский шейгец.
  Тюрьма радушно приняла Ису, и было тому несколько причин. Во-первых, за пределами тюрьмы у него были покровители. Благодаря своему христианскому вероисповеданию он не был повешен, католическая община постаралась, чтобы приговор был смягчен: мало того, что эти апостаты-протестанты захватили Святую страну, они еще имеют наглость судить члена католической общины! Посланцы «преемника святого Петра» интересуются даже маловажными вопросами. Убийство забыто, перед глазами стоит лишь горькая судьба арестанта, принадлежащего к католической общине. Это, конечно, возмущает начальника тюрьмы. Если верить католикам, то на земле нет никого выше наследника св. Петра. А если верить фактам, то в тюрьме нет никого выше начальника тюрьмы. Но над землей есть Некто, Кто выше даже самого наследника Петра, а за пределами тюрьмы есть некто, кому начальник тюрьмы подчиняется. И на каждом плече этого некто разместились не три звездочки, но корона и звездочки. Причем звездочки эти несравнимы с теми звездами, что бессмысленно блестят в небесах. Эти звездочки обеспечивают их обладателю весьма недурной оклад и большой почет. Так что начальник тюрьмы может негодовать сколько ему вздумается, но при этом он обязан подчиняться приказам, поступающим свыше.
  Такова выгода, которую извлекает Иса из того факта, что он христианин. И не просто христианин, а католик. Это, так сказать, внешние причины, благодаря которым он удостоился определенных привилегий в тюрьме. Но есть также причины внутренние. Наш герой не относится к разряду мелкой тюремной сошки – он не какой-нибудь там вор, должник-неплательщик, насильник или дебошир, нанесший ранение другому участнику драки. Наш герой входит в число «китов» тюремного мира, ведь он совершил преднамеренное убийство! Нигде так легко не прощается преступнику его преступление, как в тюрьме. Сам факт его пребывания здесь уже свидетельствует о том, что он понес наказание. В тюрьме этого достаточно. Здесь не копаются в деталях преступления и не стесняются содеянного. В тюрьме не говорят о преступлении, здесь говорят о наказании, да и то лишь в одном контексте: «Когда уже это наказание закончится?». В тюрьме никто не будет считать тебя человеком второго сорта из-за того, что ты неудачник и попался в лапы правосудия. Тюремное заключение это вопрос удачи или неудачи, везения или невезения. И вовсе не нужно быть восточным человеком, чтобы верить в это. Достаточно оказаться в тюрьме, и ты начнешь с уважением относиться к астрологии. «На воле» не интересуются вопросом: «Как такой-то сколотил себе состояние?». В тюрьме не задаются вопросом: «Почему ты здесь оказался?».
  Начальник тюрьмы – англичанин и в качестве такового знает, что этой «республикой», этой «Ватиканией», располагающейся в центре Иерусалима, недостаточно управлять с помощью одного лишь страха. У арестантов должна быть надежда. Они остаются в тюрьме потому, что отгорожены от внешнего мира толстыми стенами, решетками, замками, потому что их охраняют надзиратели. Но они остаются здесь также и потому, что у них есть надежда. Тебя осудили на пожизненное заключение – веди себя хорошо, и начальник тюрьмы даст рекомендацию своему начальству сократить твой срок до двадцати лет. А пока срок не сократили, продолжай вести себя хорошо: работай, доноси на других арестантов, и к рукаву твоей рубахи пришьют две или три нашивки, ты освободишься от обычных арестантских работ и будешь наблюдать за тем, чтобы твои товарищи по несчастью, то бишь арестантская мелкота, работали добросовестно. Став «начальником», ты получаешь право бить нижестоящих арестантов, когда никто этого не видит. А даже если надзиратели и замечают случайно, как ты используешь свое право бить, то делают вид, что ничего не видят и украдкой подмаргивают тебе.
  Всю эту науку наш герой хорошо усвоил. Хотя прошло уже два года, от вечности не убыло даже единого мгновения. Но на рукаве у Иисуса красуются нашивки. Благодаря принадлежности к христианскому миру и особому свойству совершенного им преступления наш герой быстро поднялся по тюремной иерархической лестнице. «На воле» он был вполне заурядным молодым человеком, безликой частицей шабаба, обитающего в святом городе. Здесь же, в тюрьме, он важный человек, один из тех, кто определяет общественное мнение, его соображения имеют вес в жизни этой «Ватикании», разместившейся в сердце Иерусалима. Даже легкая усмешка, пробегающая по его лицу, не остается незамеченной мелким арестантским людом, теми обитателями тюрьмы, чьи соображения не принимаются в расчет: ибо какое они могут иметь значение, если через несколько месяцев, через год-два перед этими людьми распахнутся тюремные ворота и они выйдут на свободу?
  Тем более важно мнение нашего героя в вопросах «большой политики»: христианин в среде арабов подобен члену партии в среде служащих совучреждения. Находясь среди христиан, он с брезгливостью отзывается о мусульманах – в его глазах они являются чем-то вроде «третьего сословия» в старой Франции. А по отношению к евреям он – сама льстивость: «Мы и они». То бишь: «Мы – христиане и евреи, и они – мусульмане». В компании городского мусульманского шабаба он с пренебрежением высказывается в адрес деревенских мусульман.
  Иисус работает в тюремной типографии. В России типографские рабочие считались рабочей аристократией. То, что было верно для дореволюционной России, верно и для главной тюрьмы современной Страны Израиля: арестанты, работающие в типографии, относятся к привилегированной части тюремного населения. А наш герой не просто относится к разряду привилегированных – до ареста он был учеником в одной из христианских типографий.
  В Центральной иерусалимской тюрьме типография существует в качестве ответа на вопрос: «Как убить время?». Вопрос этот стоит не только перед арестантами, не менее важен он и для тюремного начальства. Кроме таких надежных средств удержания арестантов в тюрьме как решетки и надежда, есть и еще одно – работа. Арестанта надо чем-то занять. «На воле» тоже легче держать в узде работающего человека, нежели безработного. Тем более это верно в тюрьме. Безделье ведет к возникновению различных нежелательных, с точки зрения администрации, мыслей. Поэтому начальник тюрьмы рад, что в тюрьме работает типография и это не стоит налогоплательщику ни копейки.
  Автор этих строк не слишком крупный специалист в истории типографского дела. Каждому известно имя человека, который изобрел печатный станок. И этим обычно ограничивается эрудиция в этой области. Принято считать, что типографское дело возникло в результате распространения просвещения. Однако это мнение ошибочно, как и большинство общепринятых мнений. Не запросы многочисленных читателей и не требования многочисленных писателей породили типографское дело. Его вызвала к жизни графомания. Типографское дело неразрывно связано с графоманией. Для переписывания трудов писателей вполне достаточно было усилий писцов. Но для того, чтобы удовлетворить запросы графоманов, нужны типографские мощности.
  Типография в Центральной иерусалимской тюрьме тоже обязана своим возникновением некоему графоману, а именно одному из высших чинов палестинской полиции мистеру Орзею. Ему захотелось стать писателем и редактором – и в тюрьме была создана типография. А история ее практического возникновения схожа с историей создания русского флота. У Петра I родилась идея построить флот, когда ему на глаза попалась какая-то лодка. Как-то раз начальник иерусалимской тюрьмы заметил на полицейском складе груду типографских литер. Вот и решение проблемы для простаивающих без дела арестантов! Уже довольно долго начальник тюрьмы ломал голову, чем бы еще занять своих подопечных, а тут пожалуйста – типографские литеры…
  Может возникнуть вопрос, каким образом типографский шрифт оказался на полицейском складе. Ответ таков: шрифт этот был куплен на еврейские деньги, как, впрочем, и вообще все в Палестине. Правда, деньги на его покупку поступили не из частных источников и не из таких национальных фондов как Керен-Кайемет или Керен-Га-йесод. Покупку шрифта оплатил фонд, именуемый «Красная помощь Коминтерна». Когда была обнаружена подпольная типография Палестинской коммунистической партии (ПКП), это обрадовало не только полицейских чинов. По перечисленным выше причинам не меньше радости этот факт доставил начальнику Центральной иерусалимской тюрьмы. Старая дева из «Армии спасения» или депутат парламента от Лейбористской партии, посетив Церковь гроба Господня, конечно же, пожелают посетить также Центральную тюрьму, и ее начальник, обладатель диккенсовского живота, держа в руке тонкий полицейский стек, проведет их прямехонько в типографию. Вот вам, господа, современная тюрьма, где есть все – от камеры, в которой помещается виселица, до камеры, в которой помещается типография. А в типографии этой печатается газета палестинской полиции.
  По воскресеньям и христианским праздникам Иса исполняет во время молебнов роль церковного старосты, а до и после молебнов – роль начальника служек. Как мы уже знаем, он и «на воле» был приближен к делам церковным. В тюрьме же он стал прямо-таки посредником между Богом и людьми. Утром он одевается по-праздничному: треть наряда принадлежит к гардеробу феллахов – кафия, белыми волнами ниспадающая на плечи; треть – к европейскому гардеробу, а треть – к левантийскому, включая блестящие лакированные штиблеты. Всем своим видом он заявляет: «Поглядите, какой я красавец и щеголь!». Словно русский солдат, который, отправляясь в воскресенье на прогулку, надраивает сапоги: «Даже если она и не согласится, то хоть задумается…».
  Так вот и прогуливается наш Иисус по тюремному двору, а сердца наблюдающих за ним арестантов преисполняются уважением. Завершив прогулку, он начинает заниматься обустройством временного храма: надо выбрать подходящую камеру, перевести в другие камеры обитающих там мусульман и евреев, вычистить камеру и принести туда стол и скамейки из камер, где содержатся арестанты-европейцы. Зачем нужны стол и скамейки? Дабы показать этим мусульманам, что мы, христиане, люди культурные.
  В городе, где когда-то был распят еврей, озабоченный судьбой религии своих предков, действует около дюжины христианских церквей, но только католическая церковь проявляет заботу о душах арестантов-христиан. При этом она не делает различия между христианами, принадлежащими к разным вероисповеданиям. Каждое воскресное утро в тюрьму приходят две монашки. Одна из них – старуха, другая – в процессе увядания, глаза ее опущены вниз. Не будем углубляться в тайны католической церкви и задаваться вопросом, почему в тюрьму направляют именно монашек. Около полудня приходит протестантский священник, проводит молитву и читает проповедь. Однако ни на него, ни на его проповедь никто не обращает внимания. Утренний католический молебен, совершаемый двумя монашками, больше говорит сердцам арестантов.
  Так идут себе дни, один за другим. Для счастливцев там, за стенами тюрьмы, они мелькают как телеграфные столбы в вагонном окне. Для арестанта, недавно прибывшего в тюрьму, дни ползут медленно, тяжело, словно красные клопы по стене тюремной камеры. Арестант со стажем не замечает течения времени. Так не обращает внимания на течение дней правоверный мусульманин, раскачиваясь на горбе верблюда, который шагает по пустыне, держа направление на Мекку. Круговороты жизни обходят стороной эту именуемую Центральной тюрьмой арабскую пустыню в центре Иерусалима. Арестант живет надеждой на будущее. А пока это далекое будущее придет, его настоящее серо и бесцветно. И серость эта вместе с недостатком еды и отсутствием нормальной половой жизни медленно, но неуклонно, с математической точностью разрушает тело и душу арестанта.
  Но не умерла еще надежда твоя, арестант! Не только на небесах есть звезды, есть они и на погонах офицеров. Арестант не видит звезд небесных, для него блестят и ему подмигивают те звезды, что на британских плечах. Ибо арестанты не отличаются от прочих сынов человеческих: они тоже живут надеждой.
  
* * *
  
  Пять выстрелов малогабаритной пушки, наследия турецкой эпохи, оповестили мир о том, что у мусульман начался рамадан – месяц поста. Эти пять выстрелов нарушили тишину зимней ночи, сгустившейся над тюрьмой. Случилось это в четыре часа утра. «Первый обвиняемый» ( Аврагам Ставский, обвиненный вместе с Цви Розенблатом и Абой Ахимеиром в убийстве X. Арлозорова.), который еще и года не успел прожить в стране, но успел уже провести полгода в тюрьме, вскочил на ноги и крикнул двум своим друзьям: «Одевайтесь!».
  «Первый обвиняемый» не знал, что пушечные выстрелы сообщают о начале рамадана. Он был уверен, что арабы атакуют тюрьму и рядом с нею рвутся снаряды. Вся тюрьма пришла в движение. Не из-за пушечных выстрелов, а из-за бурной деятельности «первого обвиняемого», который заботился не только о себе, но и о своих товарищах по движению, по навету, по тюрьме. Он принялся криками звать надзирателя, чтобы тот открыл двери. Поскольку от надзирателя не поступило никакого ответа, он стал призывать на его голову проклятия, будучи уверен, что надзиратель испугался и убежал вместо того, чтобы спасать арестантов. «Первому обвиняемому» наверняка припомнилась история, приключившаяся с обитателями тюрьмы в Мессине во время землетрясения в декабре 1908 года.
  Утром «третий обвиняемый» (Аба Ахимеир) обнаружил, что большинство арестантов-мусульман как ни в чем не бывало едят свой казенный завтрак. На своем ломаном арабском, которому он обучился «со слуха» точно так же, как до того обучился идишу, «третий обвиняемый» спросил у своего приятеля, повара Мухаммада (совершившего непреднамеренное убийство и уже пять лет сидящего за это в тюрьме): «Не рамадан ли на дворе?».
  – В тюрьме нет рамадана, – был ответ.
  И «третьему обвиняемому» стало ясно, что вопреки усилиям иерусалимского муфтия, старающегося в двадцатом веке играть роль папы римского тринадцатого века, дух вольномыслия не обошел стороной адептов учения Мухаммада. «Третий обвиняемый» размышлял об этом, сохраняя полную беспристрастность. Было время, когда он усмотрел бы в этом факте признак прогресса рода человеческого. Но это было давным-давно, когда «третий обвиняемый» знал англичан только по книгам Бокля и Джона Стюарта Милля. Сегодня же он знаком с такими англичанами как тот сержант, что приказал построить себе отдельный сортир, дабы не пользоваться общим отхожим местом, которое посещают надзиратели-туземцы, уроженцы Шхема или Волыни. Так вот и размышлял себе «третий обвиняемый»: в месяце рамадан вы уже не поститесь; когда же вы начнете дискутировать о «периоде первичного накопления капитала», согласно терминологии г-на Маркса? И сможет ли Маркс заменить для мусульман Мухаммада, основателя их религии, как он заменил для еврейской молодежи Моше?
  Размышления эти были прерваны перезвоном цепей на ногах двух обвиняемых, которых вели в суд.
  В один из дней или в одну из ночей прошлого года был убит некий араб. А сегодня окружной суд проводит третье заседание по делу двух обвиняемых в убийстве и в огребпении на сумму в 13 (тринадцать) грушей. Будь «третий обвиняемый» склонен к мистике, он усмотрел бы причину неудачи двух этих грабителей в роковом числе присвоенных ими грушей. Менее всего он склонен, конечно, усматривать причину их провала в талантах палестинской полиции. Виноваты ли эти двое, что в кармане убитого они нашли тринадцать грушей, а не двенадцать? В конце концов, тринадцать это все же больше, чем двенадцать.
  Итак, утром первого дня месяца рамадан двух этих преступников отвели в здание суда, а в три часа пополудни вернули в тюрьму. Одного приговорили к повешению, другого – к двадцати годам каторжных работ. И вот сейчас они прогуливаются по тюремному двору, палец одного зажат в кулаке второго. В глазах у этого второго отражается легкая тень смущения: он избежал смертного приговора благодаря своему нежному возрасту. Он утешает приятеля, говоря, что есть еще надежда: верховный комиссар может его помиловать. Приговоренный к смерти – низкорослый субъект с грубой физиономией, его соучастник – стройный юноша с мягкими чертами лица. Среди арабских мужчин распространены два типа: ярко выраженный мужской и ярко выраженный женский. Поэтому среди них весьма популярна любовь мужчины к мужчине, начиная от любви того типа, что связывала Давида и Иегонатана, и кончая любовью той разновидности, которая процветала в известном древнем городе, что на берегу Мертвого моря.
  А за воротами тюрьмы выла в голос старая на вид, но молодая годами женщина. Я не выяснял, мать ли это приговоренного к каторжным работам или жена осужденного на смерть. Когда женщина притомилась от вытья, а кроме того, поняла, что этим делу не поможешь, она разом прекратила выть, присела на скамейку, засунула руку под платье и достала оттуда пару мужских шерстяных носков. Она передала носки надзирателю, охраняющему ворота, а тот вручил их двум этим арестантам, которые принялись щупать и мять носки, излучающие тепло этой женщины, матери одного из них или спутницы жизни другого. Ноги кого из них будут согревать эти носки?
  В этот момент с минарета донесся фальцетный голос муэдзина, призывающего «правоверных» на первую предвечернюю молитву рамадана. Приговоренный к повешению расстелил циновку, на которой он спит по ночам и которая постоянно, и днем и ночью, является обителью блох и клопов, уселся на ней, приняв характерную позу, и погрузился в молитву. Слова этой молитвы были первыми звуками, которые он произнес после вынесения приговора. Во время молитвы он менял позу – то уподобляясь лежащей египетской мумии, то превращаясь в везира, падающего ниц перед своим султаном, то обращаясь в раба, целующего полы одежды своего господина. И с каждым изменением позы раздавался звон кандалов на его ногах…
  Когда «третий обвиняемый» возвращался в свою камеру с послеполуденной прогулки, электрические лампочки, обвившие в честь рамадана весь минарет, сверкали изо всех сил. А далеко-далеко отсюда, в установленном на тель-авивской башне светильнике зажигали огни последнего дня Хануки…
  
* * *
  
  Случилось это в тот самый день, когда на правительственном заседании один «юнион джек» был заменен другим. Старый флаг истрепался, и в государственном бюджете пришлось изыскать средства, чтобы купить новый, того же качества. Один из «трех обвиняемых» поднял склоненную голову и увидел новенький «юнион джек». И в его мозгу пробежала мысль о том, какие технические сложности поджидают человека, которому нужно спустить флаг, развевающийся над высоким зданием…
  Затем, все еще погруженный в свои мысли, он произнес: «На повестке дня сейчас флаги другого народа…». Это были чисто теоретические размышления. А нововывешенный флаг, надо полагать, даже и не догадался, что кто-то о нем думает. Он полностью предал себя в руки свежего ветра, прилетевшего с моря и напевающего свои напевы.
  Автору этих строк положительно нечего рассказать о флаге, развевающемся над правительственным зданием. Есть вещи, которые составляют неотъемлемую часть жизни, но никто не обращает на них внимания, – например, флаг на правительственном здании или нищий, расположившийся у входа в это здание. Если же вы, читатель, спросите, зачем написано все это предисловие, то ответа не получите. Предисловие это и на самом деле излишне, и его автор просит у уважаемых читателей прощения. Но хотя оно и излишне, вычеркивать его автор все же не хочет.
  Итак, в то утро, когда на правительственном здании меняли флаг, в самом здании шло судебное заседание по делу некоего араба, обвиняемого в убийстве жены, у которой он был третьим по счету мужем. Эта «амазонка» сменила двух мужей, а третий взял да и убил ее. Утром, когда свежий ветерок поглаживал новый флаг, три узника Сиона не обратили внимания, как этого араба повели на суд. По утрам человек занят самим собой. Никогда мы не уделяем себе больше внимания, чем утром. И неудивительно, что утро мы любим больше другого времени суток.
  Три узника Сиона не заметили, как араба отвели на суд, но зато видели, как его вернули обратно в тюрьму. Было это в три часа дня, в тот час, когда люди успели уже позаниматься собою и могут позволить себе такой «альтруизм» как разглядывание того, что их окружает. В это время дня флаг над зданием развевался уже не от легкого морского ветерка, а от назойливого сухого зимнего ветра, дующего из пустыни. После шестичасового пребывания в правительственном здании «обвиняемый в убийстве» превратился в «убийцу».
  Убийца, то есть приговоренный к смертной казни, – деревенский араб. Судя по выражению его лица, осанке и одежде, он житель одной из тех богатых деревень, что располагаются вблизи от еврейского города или еврейской сельскохозяйственной колонии. Состоятельный крестьянин, в России таких называют кулаками. Местный уроженец, но при этом у него отсутствуют такие качества как уныние феллаха, дикость бедуина и присущие городскому арабу признаки вырождения. Входя в тюремный двор, он держал в руках, скованных цепью, корзину. Казалось, что о корзине и ее содержимом он беспокоится больше, чем о самом себе. Несколько раз переспрашивал он полицейских, не пропало ли чего из корзины во время проверки, которую произвел надзиратель, стоящий на воротах.
  Полицейские, которые водили его на суд и обратно, с видимым удовольствием передали его в руки тюремных надзирателей. Лица этих последних посерьезнели ввиду ответственности за сохранность и невредимость столь ценного залога, переданного им на некоторое время – пока не прибудут надзиратели-англичане и не препроводят осужденного на смерть в карцер, располагающийся рядом с виселичной камерой. Хотя замки и решетки надежно охраняют «ценный залог», все же с осужденными на смерть принято обращаться как с дорогим хрусталем – бережно и аккуратно.
  Надзиратели разговаривают с ним не так, как обычно они разговаривают с арестантами, то есть резко и безапелляционно, но как собеседники, обсуждающие некий очень серьезный предмет, одинаково важный для обеих сторон. В отношении надзирателей к нему нет ненависти, которую средний человек испытывает к убийце. Нет у них и того интереса, который проявляют к убийце арестанты-новички, недавно угодившие в тюрьму. Надзиратели относятся к нему с той осторожностью, с какой подросток, исполняя поручение матери, несет стеклянную посудину в канун Песаха, когда на улицах местечка снег и лед еще не растаяли окончательно, и того и гляди можно поскользнуться, разбить посудину и перепачкать новую одежку.
  Надзиратели исполняют любую просьбу осужденного на смерть. А просьбы его скромны: кувшинчик с водой, пита. Ибо что нужно человеку, заболевшему болезнью, более опасной, чем рак, болезнью приговоренного к смертной казни?
  Надзиратели говорят с ним тихо, словно находятся в комнате, где лежит тяжело больной. Они стараются обращаться с ним предельно нежно и аккуратно: нежно вручили ему его корзину и аккуратно сняли кандалы с ног. После этого его препроводили в камеру, закрыли дверь и замкнули замок.
  И «на воле» и в тюрьме «третьему обвиняемому» случалось раздумывать о высоком качестве товаров, на которых стоит печать Made in England. «На воле» на него производили впечатление четкая печать, тонкая плотная бумага и легкие прочные обложки отпечатанных в Англии книг. Теперь же, в тюрьме, он снова убедился в добротности британской продукции, разглядывая применяемые в тюрьме замки: небольшого размера, тяжелые, крепкие, автоматически защелкивающиеся. «Третий обвиняемый» – не надзиратель, но почему-то его мысли были заняты замком, защелкнувшимся за осужденным на смерть.
  Через некоторое время пришли два надзирателя-англичанина – светлокожих, высоких и спокойных. С тем же характерным британским безразличием, с той же абсолютной отстраненностью, с какой они по утрам отводят арестантов чистить конюшни, где содержатся их кони, они отвели приговоренного к смертной казни в его камеру.
  Если бы автор этих строк был лет на пятнадцать моложе и увлекался теми идеями, какими он увлекался, когда ему было двадцать лет, он мог бы писать об этом приговоренном к смертной казни в стиле гениального старца из Ясной Поляны и завершить свое описание следующим образом: в то время, когда надзиратели-англичане, чья совесть чиста, как у ребенка, вели приговоренного к смертной казни из здания суда обратно в тюрьму, председатель суда ехал в ведомственной машине домой. Он велел шоферу ехать побыстрее: «Судебное заседание затянулось, но ничего, главное, что вынесен справедливый приговор. Мы, англичане, даем возможность этим natives, привычным к кровной мести, воспользоваться преимуществами британского правосудия…». И так далее.
  Так наверняка закончил бы свое описание автор этих строк пятнадцать лет назад, когда он находился под влиянием старца из Ясной Поляны…
  
* * *
  
  «Третьему обвиняемому» помнится, что три года назад, когда он сидел в Яффской камере предварительного заключения, куда был водворен за то, что осмелился освистать д-ра Шилса (Заместитель британского министра по делам колоний, посетивший Эрец-Исраэль в 1930 г.), тюремный двор имел совершенно иной вид. Окруженный тюремными строениями, он представлял собой кусок серой выжженной солнцем каменистой почвы. Типичный кусок земли в Стране Израиля, которого по меньшей мере год не касался плуг. В центре двора росла жалкая запущенная сосна, землю вокруг которой не окапывали испокон веков. Те ее ветви, к которым может дотянуться рука человека, были обломаны, а остальные покрыты слоем пыли. Дерево имело столь же жалкий вид, как и те люди, что кишели вокруг него. И ежели дерево обладает чувствами, то эта сосна тоже наверняка ощущала себя арестантом. Но если дерево лишено чувств и не может оплакивать свою судьбу, то это делал за него арестант, мечтающий наяву, ибо не все обитатели тюрьмы суть воры и реалисты.
  И вот теперь, три года спустя, снова очутившись в Яффской камере предварительного заключения, он не узнал этот двор. Произошедшими с ним изменениями двор обязан, конечно, новому английскому офицеру. Новая метла чисто метет. Офицер этот осмотрел двор и процедил несколько слов, которые были выслушаны палестинскими полицейскими (уроженцами Шхема или Волыни) с предельным вниманием, во-первых, потому, что перед ними стоял офицер и, во-вторых, потому, что говорил он на иностранном языке. Прошло несколько дней и с помощью рабов двадцатого века, то есть арестантов, двор стал покрываться травой. Обломанные ветви сосны срезали, землю вокруг нее вскопали и посадили цветы. А в нескольких шагах от сосны устроили небольшой бетонированный бассейн. Вокруг стенок бассейна тоже посадили цветы, а в самом бассейне поселили около тридцати золотых рыбок.
  «Трех обвиняемых» выводят во двор отдельно от прочих арестантов, в другое время. В первые недели после ареста надзиратели были уверены, что этих троих повесят или приговорят к каторжным работам. У арабов-надзирателей не было в этом сомнений, хотя они и не читают «Давар». И в эти недели они тщательно следили за тем, чтобы «трое обвиняемых» не могли во время прогулки вступить в контакт с прочими арестантами. Прошел месяц. Арабы-надзиратели не читают «Хазит гаам», но тем не менее пришли к заключению, что этих трех евреев не повесят и не отправят в Нур-Шамс или в Центральную иерусалимскую тюрьму на пятнадцать лет. А придя к этому заключению, они решили выводить этих троих на прогулку вместе с прочими арестантами. Заботились они при этом о самих себе: наблюдать за отдельным выгуливанием этих трех – дополнительная работа.
  Сами же «трое обвиняемых», когда их выводили отдельно, видели в этом не наказание, а привилегию: во время прогулки им не наступают на ноги и не дышат в затылок около сотни небритых арестантов, одетых в свои «служебные» одежды. Прогуливаясь в пустом дворе, ты можешь разглядывать поросшую вьющимися растениями стену, остановить взгляд на зеленом покрове двора, и воспоминания уносят тебя в прошлое, лет на двадцать назад. Ты провалился на экзамене по латыни. Из гимназии ты несешься домой, вбегаешь в сад и, уткнувшись лицом в ладони, бросаешься на землю. И вдыхаешь свежий запах травы. Травы, которая выросла не в Стране Израиля, а в Белоруссии…
  Где приятнее всего проводить время, как не возле бассейна? Ты можешь долго разглядывать золотых рыбок, а они не обратят на тебя внимания. И что удивительно: тот самый факт, что ты пристально рассматриваешь этих существ, а они этого не замечают, только усиливает чувство твоего одиночества. Рыбки снуют без устали, и тебе кажется, что они передвигаются в воде без всякой цели, просто так, словно дети, бессмысленно перебегающие с места на место. Рыбки снуют, не ощущая никакой опасности, не зная забот о пропитании. Но случается, что идиллия нарушается. Рыбок вылавливают, помещают в ведро с водой, открывают пробку и успевшая загрязниться вода стекает туда, куда стекают все грязные воды… Затем в бассейн залезает арестант и принимается чистить его дно и стенки метлой и щеткой.
  Счастливы ли рыбки оттого, что им не нужно заботиться о хлебе насущном и что им не угрожает никакая опасность? Знают ли они, что им некуда деваться, что неведомыми им силами они приговорены к пожизненному заключению только потому, что они – маленькие золотые рыбки? Эти вопросы весьма занимали одного из трех обвиняемых, который стоял, согнувшись над бассейном. Хотя и нельзя сказать, что у него не было других забот… Ничто не говорило, что золотые рыбки чувствуют присутствие странного существа, размышляющего о них. Они вели себя совершенно обычным образом, сновали в воде туда и сюда, и казалось, что они никогда не устанут. Рыбы – существа общественные. Не только человека можно назвать общественным животным, рыб – тоже. И не только человек ощущает потребность в уединении, случается, что и рыба отделяется от стаи и уединяется среди «скал» где-нибудь в углу бассейна.
  Лучи солнца пронизывают тонкий слой воды и упираются в дно. Ты бросаешь крошку хлеба, и рыбки, все как одна, бросаются за добычей. Кажется, что солнечные лучи слепят их, но это не мешает им вытянутыми вперед ртами выхватывать крошку друг у друга. Борьба происходит беззлобно, без ожесточения, с холодным рыбьим безразличием. А если ты бросаешь зернышко, наиболее проворные рыбешки ныряют на дно быстрее, чем оно достигает дна. Но не успевают они, оттолкнув товарища, подхватить зернышко, как царапают морды о камни на дне бассейна и, обиженные и пристыженные, возвращаются в стаю, чтобы выслушать мораль от рыбьего старейшины: нельзя верить людям, верить можно только рыбам…
  Но вот раздается голос надзирателя:
  – Алу лемала, лахедер! (Поднимайтесь наверх, в комнату!)
  Это единственные ивритские слова, известные этому надзирателю-арабу.
  Тяжело ступая, арестант поднимается по ступенькам. Чтобы размышлять о судьбе рыб, нет никакой необходимости стоять около бассейна, это можно делать и в запертой камере. Да и не только о рыбах можно там размышлять…
  
* * *
  
  19 июня 1933 года. Этот день «первый обвиняемый» будет помнить всю жизнь. Состояние здоровья «первого обвиняемого» заставляет думать, что ему обеспечены долгие годы жизни. Офицер полиции Шиф утешает его: «Евреев они не вешают». На это «первый обвиняемый» отвечает: «Особенно если они ни в чем не виноваты». Но это так, между прочим.
  Итак, 19-е июня началось для «первого обвиняемого» в пять утра. В то летнее утро в оконном проеме барака, стоящего в одном из окраинных кварталов, возникла голова полицейского. Сосед по комнате, ныне именуемый «третьим обвиняемым», не смог сдержать улыбки: несмотря на трагичность момента, ему припомнился рассказ Гоголя о свиной голове, внезапно появившейся в окне… Но ему пришлось быстро посерьезнеть: он вспомнил, как в 1917 году ехал на поезде по России. Вчерашние солдаты пытались влезть в вагон, один из них прикладом винтовки высадил стекло и просунул голову в окно…
  Затем был обыск и арест, причем все население квартала толпилось вокруг (эта картина окончательно вытравила из сердца «третьего обвиняемого» унаследованное с детских лет представление о том, что «люди добры по природе своей»). Потом настал черед многочасового ожидания в тель-авивской полиции, первого допроса и пронизывающих, распивающих взглядов, когда те, кто их кидает, полностью уверены, что именно ты «это сделал».
  Яффская камера предварительного заключения. «Первый обвиняемый» давится от смеха. Его окружают полицейские-англичане, которые обеими руками сжимают винтовки, держа их наперевес. Вторым кругом, за спинами полицейских, стоят офицеры, и среди них – офицер Шиф, на плечах которого красуются две пары звездочек. «Первый обвиняемый», стоящий в центре этого круга, вспоминает, надо полагать, об охоте на медведя, которую любили устраивать в лесах его «старой родины», в Полесье, польские помещики. Медведя уже изловили и охотники суетятся вокруг связанного зверя. «Медведь» обращается к главному егерю, офицеру Шифу:
  – Зачем все это? Я ведь не убегу…
  – Попробуй у меня убежать! – отвечает тот и делает угрожающее движение ружьем.
  Затем было опознание… Маленькое хищное животное впивается глазами в громадного «медведя»…
  Но вот наконец наступает вечер. Полицейские и офицеры отправляются по домам, оставив каталажку на попечение полицейского И. (Полицейский И. – это особая история.) Он немедленно поднимается на второй этаж и вешает еще один замок на дверь камеры №8, в которой сидит «убийца». Проделав эту операцию, он усаживается на стул и погружается в размышления о несчастной своей судьбинушке: ведь надо же чтобы именно в его дежурство сюда доставили такого преступника! Заметим в скобках, что через несколько недель ему стало стыдно за эти свои мысли. Но сейчас он предавался раздумьям о несчастной своей доле.
  А «преступник» тем временем размышлял о вещах более прозаических и вспомнил, что целый день ничего не ел. Поэтому он немало обрадовался, когда ему принесли банку сардин. Отведав любимое яство, он распластал свое гигантское тело на твердой подстилке и накрылся серым тюремным одеялом, на котором были вышиты две латинские буквы «Р», означавшие, что одеяло принадлежит Palestine Police.
  Когда час спустя полицейский пришел посмотреть, что поделывает «преступник», он увидел некий длинный серый холм, покоящийся на подстилке. А увидев, как подозрительно спокойно проводит время «ужасный преступник», он решил этой ночью не спать, несмотря на два замка и на то, что сам Спайсер, начальник всей палестинской полиции, позволяет дежурным полицейским в Яффской камере предварительного заключения спать по ночам. Но решение решением, а привычка привычкой. И дежурный полицейский начал медленно, но неуклонно засыпать.
  И вдруг, сквозь навалившуюся уже дремоту он услышал, как наверху кто-то кричит. Охваченный ужасом, полицейский несется по лестнице, и тут ему навстречу… черная кошка, постоянная жительница каталажки. Кошка скачет вниз по лестнице, а полицейский скачет ей навстречу, вверх по лестнице. Что же там произошло? Кошка унюхала запах сардин из открытой банки, а «преступник», поняв ее намерения, поднял крик. Ему жалко было, что пропадут португальские сардины. Надо доесть их и лечь спать. Маленьким хищникам с горящими глазами не под силу выбить этого добродушного великана из колеи, нарушить обычный распорядок жизни и испортить ему всегдашнее его настроение, в котором юмор является весьма существенным компонентом.
  
* * *
  
  Джонни – это кличка пса. Вернее, щенка. Подвижного длинноногого щенка со светло-серой короткой шерстью. Говоря, что его шерсть была короткой, мы смотрим с нашей, людской точки зрения. С точки же зрения блох его шкура представлялась первобытным лесом. Джонни молод, он родился в начале лета. Когда его маменька сложила с себя обязанности по его выкармливанию, он отправился на поиски человека, хозяина. И попал в яффское узилище. Такова собачья судьба: сначала он привязан к матери, потом – к человеку. Надо полагать, что он привязался к какому-нибудь арестанту, которого вывели на работу, или к надзирателю, наблюдавшему за работой арестантов. Обладай Джонни даром речи, он мог бы рассказать, как именно из-за этого своего легкомыслия оказался он здесь.
  Во всей Яффской камере предварительного заключения Джонни – самое свободное существо. Он может покидать ее, когда ему вздумается (в этом плане он даже свободнее надзирателей). Но зная, что он волен сделать это в любое время, Джонни не спешит покидать тюрьму. Да– и зачем бы ему это? Пропитание имеется у него здесь в избытке, нигде люди не относятся к нему лучше, чем здесь. Его любят и арестанты и надзиратели.
  Будь у Джонни более развитый мозг, он понял бы, что местные обитатели относятся к нему лучше, чем те, что живут «на воле», потому, что они весьма дурно относятся друг к другу и потому вынуждены хоть на кого-нибудь изливать свое чувство сострадания. Особенно если этот кто-нибудь, не человек, а живой игривый щенок, легконогий и легкомысленный. Еще не было случая, чтобы арестант бросил в Джонни камень. Этот щенок с серой шерстью скрашивает серую тюремную жизнь, внося в нее хоть какое-то разнообразие.
  И все же Джонни не хватает двух вещей: собачьего общества и хозяина. Как-то раз в Яффскую камеру предварительного заключения пришел какой-то полицейский-англичанин с большим псом. Джонни хотел было познакомиться с гостем, но пес отреагировал на этого native-щенка с тем же презрением, с каким его хозяин реагирует на natives-людей. Джонни отошел не солоно хлебавши.
  Но еще больше страдает Джонни оттого, что у него нет хозяина. Людей вокруг полно, но не каждый, кто хочет взять на себя роль хозяина щенка, достоин этого. Так христианство изначально возникло как религия рабов, а затем стало религией европейских народов, хозяев мира… Но вернемся к Джонни.
  Ему хочется быть чьим-нибудь рабом, но желающих стать его господином нет. Большинство арестантов и надзирателей – мусульмане, небольшая часть – евреи. А встречающиеся среди арестантов христиане – тоже восточные люди. Объединяет всех их то, что они семиты, ненавидящие собак. А надзиратель-англичанин не станет, разумеется, брать на попечение щенка, выросшего среди natives. Джонни попробовал было сделать своим хозяином некоего сутенера, который, выучив дюжину ивритских слов, считает, что знает иврит. Сутенер этот избивает тех арестантов, которых избивают надзиратели или которые сами хотят, чтобы их избивали, и раболепствует перед теми, к которым уважительно относятся надзиратели. Итак, Джонни попробовал прибиться к этому сутенеру, но он ошибся, подумав, что если тот умеет кричать и отвешивать тумаки, то обладает качествами хозяина. В конце концов сутенер освободился и вернулся к своим проституткам.
  Тогда Джонни остановил свой выбор на одном из надзирателей, который решил, что если надзиратели-англичане держат собак, то и ему, арабу-семиту, это тоже будет к лицу. Надзиратель этот не слишком заботился о Джонни, поручая одному из арестантов кормить его. Поступал он так, чтобы лишний раз дать кому-нибудь приказ и убедиться, что приказ его выполняется. К сожалению, в человеческом обществе власть нередко попадает в руки людей, по своему духовному развитию не отличающихся от рабов или обезьян. Взяв Джонни к себе на воспитание, этот надзиратель-араб первым делом обрубил ему хвост, и операцию эту он проделал собственными руками. Раскалил на огне ножницы и приказал двум арестантам крепко держать щенка, а третьему – оттянуть ему хвост. Затем раскаленными ножницами он отрезал Джонни хвост.
  При виде этой операции «первый обвиняемый» в гневе набросился на надзирателя. Случилось все это вскоре после ареста, когда даже надзиратели были еще уверены, что «первый обвиняемый» и на самом деле убийца. Теперь же, оставив воющего от боли Джонни, все уставились на «убийцу», которому невмоготу смотреть, как обрубают хвост щенку… С этого момента уверенность надзирателей и арестантов в виновности «первого обвиняемого» начала резко ослабевать. Всем стало очевидно, что главное качество этого великана – доброе сердце.
  Как-то раз прошел слух, что араба-надзирателя, взявшего Джонни под опеку, переводят в Нур-Шамс. Надзиратель впал в уныние, потому что Нур-Шамс – место, где несладко приходится не только арестантам. Лица арестантов все больше сияют, а лицо надзирателя все больше мрачнеет. И вот наконец наступает день прощания. Арестантам, которых по той или иной причине не отправили на работу, приказано выйти во двор, разбиться на четверки и пасть на колени. На балкон выходит уезжающий в Нур-Шамс надзиратель и начинает декламировать прощальную речь, которую написал для него какой-то специалист по высокому штилю. Надзиратель декламирует, а один из арестантов время от времени произносит потусторонним голосом: «Клянусь Аллахом!», что еще больше воодушевляет надзирателя.
  По завершении речи кое-кто из арестантов стал подходить к уезжающему и целовать ему руку. Ту самую руку, что неоднократно проверяла крепость носов и затылков этих целовальщиков. А после столь трогательного прощания к нему подвели, держа за цепочку, Джонни…
  Так, с низко опущенной головой, Джонни покинул яффское узилище. Точно так же был бы опущен и хвост, но от него остался лишь обрубок.
  В тюрьме, как и «на воле», вещи, которые, казалось, занимают столь важное место в жизни, забываются очень быстро. Место уехавшего надзирателя занял другой. Был забыт и Джонни, хотя его место никем не было занято.
  Прошло два дня. И вдруг у одного из «трех обвиняемых» вырвалось: «Джонни!». Да, это был Джонни, но как жалко он выглядел! Усталый и угрюмый, он направился прямо к груде арестантских одеял в углу двора и улегся у ее подножия. «Первый обвиняемый» подошел к нему, чтобы погладить, но Джонни не обратил на него ни малейшего внимания. Что случилось?!» Первый обвиняемый» приподнял лапу щенка – она вся оказалась стертой. Стертыми оказались и три остальные лапы – ведь Джонни проделал немалый путь, возвращаясь из Нур-Шамса, что возле Туль-Карема, в Яфо.
  «Первый обвиняемый» решил, что, когда освободится, возьмет щенка к себе. Но ему не суждено было взять Джонни. Щенок проделал путь от Нур-Шамса до Яфо не для того, чтобы завести себе нового хозяина. Он пришел, чтобы умереть от усталости.