free web hosting | free website | Business Web Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
АХАД ГААМ.
ИЗБРАННЫЕ СТАТЬИ

Не тем путем.

Перевод Х.Гринберга

Нарекания друга.

Перевод Я.Клебанова

Учение сердца.

Перевод Л.Яффе

Рабство в свободе.

Перевод Н.Василевского

Преждевременное и запоздавшее.

Перевод О.Румера

Два мира.

Перевод О.Румера

Жрец и пророк.

Перевод О.Румера

Национальная этика.

Перевод И.Румера

Моисей.

Перевод Л.Бабкова

Не тем путем.(Lo seh hadereh).

  
  После ряда столетий, отмеченных страданьями и унижением – извне, верой и надеждой на милость небес – изнутри, зародилась в наше время новая и богатая последствиями идея, стремящаяся низвести с небесной выси веру и надежду и превратить их в живые, творческие силы, – сделать Землю основой надежды, самого Израиля – объектом веры.
  Внезапно возникая и как бы самозарождаясь, такие исторические идеалы, идя навстречу запросам времени, сразу подчиняют себе наиболее восприимчивые сердца, а затем уже распространяются и охватывают широкие круги народа, подобно искре, разжигающей вначале легко воспламеняющееся предметы и перебрасывающейся затем на дерево и камень. Наш идеал также зародился подобным образом, не скрепленный ничьей печатью, и сразу же завоевал себе место и в стоящих на распутьи кругах, в которых, с одной стороны, уже ослабела былая вера и сила выжидания чудес обетованных, а с другой – сохранилась еще связь с народным организмом, а равно и сознание нашего права на существование в качестве отдельной национальной индивидуальности. Развернувши свое знамя, первые «националисты» вступили в открытую и смелую борьбу за новый идеал, и их прочувствованные речи стали мало помалу проникать в народное сердце. Как справа, так и слева стали стекаться к ним все новые и новые адепты, и можно было, таким образом, надеяться, что в непродолжительном времени они достигнут внушительной количественной силы.
  Тем временем наш идеал вступил в новую фазу развития; он воплотился в палестинском колонизационном движении и принял характер практического дела. Это необычайное явление вызвало изумление как у друзей, так и у недругов. Первые победоносно ликовали: «не замечательное ли это явление, чтоб столь юный идеал сумел так быстро пробить себе путь в мир практической действительности? Не служит ли это ясным доказательством его жизненной реальности?» – Последние же, вначале относившиеся к нему с презрительной иронией, считая его плодом досужего воображения мечтателей и утопистов, волей-неволей должны были признать за ним наличность жизненных признаков и право на внимательное отношение.
  С того времени наш идеал вступил в новую стадию развития, и, оглядываясь теперь на его дальнейшую судьбу, мы снова встречаемся со странным и удивительным явлением. В то время, как вначале он все более и более усиливался, обнимая различные слои народа, а его адепты, преисполненные широких надежд, бодро смотрели будущему в глаза, он теперь, после одержанной им победы, лишился своей притягательной силы, причем даже сторонники его как бы приуныли духом и ни к чему более уже не стремятся, кроме как к дальнейшему сохранению уже существующих немногих и убогих колоний, – этого скудного наследия их былых увлечений. Но даже это их скромное стремление не осуществляется, постоянные интриги, дрязги и неурядицы, которыми изобилует жизнь в Палестине – все как будто во имя и во славу «великого идеала» – не дают им успокоиться и причиняют изо дня в день все новые хлопоты и заботы… Кто может предсказать, к чему все это приведет?
  Если, по словам одного ученого, наше сердце сжимается болью при виде агонии одряхлевшей религии, служившей чашей утешения для ряда предшествовавших поколений, то как велика должна быть боль при виде того, как после первых своих шагов, изнемогая, падает полный юных соков идеал, служивший надеждой для уходящего и опорой для восходящего поколения! Если мы вспомним притом, что это тот же самый идеал, который на наших глазах творит чудеса в жизни других народов, то перед нами всплывает старый вопрос: чем же мы хуже других народов и племен? Неужели правы те из наших братьев, которые утверждают, что мы уже более не представляем собою отдельной нации, и религия есть та единственная связь, которая еще скрепляет нас? Но ведь эти утверждения показательны лишь для них одних, свидетельствуя о том, что они уже действительно не имеют с нами ничего общего, кроме религии и ненависти наших врагов. В нас же самих, ощущающих в себе свою еврейскую национальность, всякая попытка отрицания, путем чисто внешних доказательств, того, что мы внутренне ощущаем, вызывает лишь заслуженный смех. Отчего же, несмотря на это, идеалу возрождения не удалось упрочиться и в нашей среде и оправдать наши надежды своим мощным развитием?
  В еврейской печати мы находим два различных ответа на этот вопрос. Одни обвиняют "Халуку" и представляющих ее раввинов и писателей, другие – "известного филантропа" с его исполнителями и уполномоченными в Палестине. Оба эти ответа характерны своей тенденцией возложить вину на определенных лиц, служащих, будто, единственным препятствием делу еврейского возрождения. Расходятся они лишь в различном указании тех конкретных лиц, которые задерживают наше национальное избавление. Такие ответы далеко, однако, не удовлетворительны для разрешения интересующего нас явления. Ибо неизбежно возникает вопрос: как это отдельные лица, что бы они собою ни представляли, в состоянии ставить преграды на пути целого народа, и какова вообще цена национальному движению, успех которого зависит от милости филантропа и добросовестности его исполнителей, которое не способно устоять перед жалкой «Халукой», употребляющей последние усилия на борьбу за свое существование?
  Причину всего этого кризиса нам следует поэтому искать не в отдельных случайностях и не в действиях тех или иных лиц, а гораздо глубже. Более глубокий анализ приведет нас, как мне кажется, к заключению, что действительная причина коренится в самом «успехе», преждевременно одержанном нашим идеалом но вине его адептов. Несвоевременно стремясь к крупным делам, они оставили длинный путь естественной эволюции и чисто искусственными средствами толкнули в жизненный водоворот юную, слабую, еще недостаточно созревшую идею, не дожидаясь надлежащего развития ее сил. Стараясь искусственно ускорить «наступление сроков», они бесплодно тратили свою энергию, и их дело не увенчалось успехом.
  Многие, несомненно, почувствуют себя уязвленными этим заключением, и я поэтому постараюсь в дальнейшем изложении мотивировать его по мере моих сил и поскольку это допустимо характером самого вопроса.
  Всякая вера или идея, побуждающая к каким-нибудь действиям, обязательно зиждится на следующих трех положениях: а) достижение намеченной цели есть внутренне ощущаемая потребность, в) известные действия служат средствами для достижения этой цели, и с) эти –действия не превышают наших возможностей, а сопряженные с ними усилия не представляются нам чрезмерными по отношению к ценности самой цели. Первое положение основано на внутреннем чувстве и не нуждается в доказательствах, меж тем как второе и третье опираются на знании вещей и явлений, вне нас лежащих, и они нуждаются, вследствие этого, в санкции нашего разума.
  Бывает иногда, что новая идея, побуждающая к новым действиям, открывает нам поэтому только новые средства к осуществлению давно лелеемой цели, будучи притом в состоянии убедить нас ясными доказательствами, – теоретическими ли или практическими, – что эти средства действительно ведут к достижению цели, соответствуя как ценности самой цели, так и размерам наших сил. Такого рода новая идея становится всецело достоянием одного лишь разума, и ее провозвестникам остается только обратиться со своими доказательствами к мыслящим и способным ориентироваться слоям народа. Если они признают целесообразность этой идеи и разовьют свою деятельность в требуемом ею направлении, то ее успех обеспечен и в среде народных масс, у которых, с течением времени также раскроются глаза для понимания собственного блага. Совершенно другое положение создается при отсутствии в новой идее одного из этих условий, а именно, если поставленная цель не составляет предмета давнишнего стремления, или степень стремления к ней не соответствуем трудности ее достижения, или же если эта идея не в состоянии, путем убедительных доказательств, заставить наш разум согласиться с верностью ее суждений о взаимоотношении между целью и средствами, а равно и о сопряженных с этими средствами трудах и усилиях. В этом случае проводником идеи в среду народа является не разум, а живое чувство. Ибо, по мере усиления в сердцах любви и вожделения к цели, усиливается не только волевое побуждение добиваться ее осуществления, вопреки лежащим на пути многочисленным трудностям, но и вера разума в возможность ее достижения, несмотря на отсутствие удовлетворительных в этом смысле доказательств Вот почему адептам такой идеи, на первых порах своей деятельности, нет никакого дела до специфически-интеллектуальных элементов народа, до людей сухого разума и холодного рассчета, ибо не на них они могут строить свои надежды. Они должны обращаться лишь к тем, кто обладает непосредственным чувством и подчиняется власти этого чувства, – ими они будут услышаны. Требуется поэтому, чтоб и они, сами глашатаи идеи, были людьми живого чувства, способными по своей природе сосредоточить всю свою духовную жизнь в единой точке, – на единой идее и едином стремлении, служении которому они должны посвятить всю свою энергии и всю свою жизнь, до последнего издыхания. Ибо только положительный и самоотверженный деяния с их стороны, свидетельствующая о наличности в них самих безграничной веры в правоту своего идеала и беззаветной готовности служить ему, способны стать надежными средствами для пробуждения любви и веры в сердцах других людей. Лишь такими деяниями, а не одними лишь речами, возможно придать идее авторитетную силу в глазах народа. Лишь идя таким путем, путем привлечения сердец, они могут надеяться, что их идеал (если он только имеет какую-нибудь опору в запросах своего времени) будет постепенно распространяться и завоевывать многочисленных, душой и телом преданных ему адептов… Хотя эти адепты, большей своей частью, и не способны, при всем своем добром желании, проявлять сложные действия, сопряженные с большими усилиями, знанием и опытом, – сущности дела это обстоятельство, однако, не меняет. С течением времени идеал пустит глубокие корни в народной жизни, он станет достоянием каждого дома и каждой семьи и, в конце концов, проникнет также в сердца высших слоев народа, его ученых и вождей. Волей-неволей и они начнут испытывать влияние охватывающей их со всех сторон новой силы, степень их сопротивления будет все более и более понижаться, пока и они, наконец, не покорятся и сами займут, в движении руководящее место. Тогда лишь идея выступит на арену практической жизни; с уверенностью и энергией, вооруженные знанием и способностями, ее приверженцы приступят к ее реализации и будут выполнять по временам задания исключительно широкого размаха, вопреки предположениям тех трезвых рационалистов, которые когда-то подтрунивали над «утопистами».
  В истории идей и религий имеются живые иллюстрации ко всему вышесказанному, но пора нам вернуться к нашему вопросу.
  Хотя цель, выдвинутая идеалом, о котором у нас идет речь, не нова для нас, но в виду чрезвычайных усилий, с которыми сопряжены пути реализации этого идеала, и вследствие того, что нет возможности подкрепить верность его положении ясными и логически-вескими доказательствами, он нуждается в укреплении веры и пробуждении воли силой любви и вожделения к цели. Такая любовь (т.е. преданность индивидуума благу коллектива) хотя и не чужда нашему народу, но для того, чтоб установить, насколько она в состоянии вызвать к жизни необходимую нашему идеалу веру и волю, мы должны предварительно обратиться к прежним фазисам ее развитая, а также к ее состоянию в настоящее время.
  Во всех своих заповедях и законах, благословлениях и заклятиях, Моисеево Учение имеет перед собою единую и исключительную цель: благо национального коллектива на его исторической земле. Индивидуальное же счастье совершенно его не занимает. Каждый израильтянин рассматривается им исключительно как член народа Израильского, а благо, достигаемое всем коллективом, есть награда за деяния личности. Единая длинная цепь скрепляет воедино все поколения, начиная с Авраама, Исаака и Якова, вплоть до «скончания времен». Бог соблюдает в отношении к отдаленнейшим линиям потомства свой завет, заключенный с праотцами, и если отцы ели неспелые плоды, то у детей – получится оскомина на зубах. Народ един во всех своих поколениях, а отдельные личности, живущие в каждом данном поколении, подобны тем маленьким клеточкам в животном организме, которые, ежедневно обновляясь, ничем не изменяют присущего всему организму общего единства.
  Действительно ли чувство национальной привязанности когда-либо достигло у нашего народа столь высокой степени, или же оно являлось только нравственный идеалом его наиболее культурного слоя, – трудно сказать с достоверностью. Ясно только, что после разрушения первого храма, в эпоху глубокого национального падения, когда положение народа до того пошатнулось, что даже лучшие из его сынов уже не находили в себе больше сил надеяться на будущее, когда старейшины Израиля восседали перед Иезекиилем и говорили: «будем подобны другим народам и племенам земли, иссохли наши кости и пропала надежда», – в это время среди народа стали особенно часто раздаваться жалобы на жребий праведной л и ч н о с т и, «погибающей в своей праведности», и зародилась известная проблема о «страждущем праведнике», которая встречается у Иезекииля, Экклезиаста и во многих Псалмах. (Существует мнение, что появление книги Иова также относится к этому времени.) Многие из тех, которых все эти ответы не удовлетворяли, дошли до заключения, что «служение Богу – напрасный труд», а «услужение господину без всяких расчетов на вознаграждение» –совершенно бесцельное дело. Получается впечатление, что лишь тогда, когда благо народа уже не было в состоянии воспламенять и воодушевлять сердца, личность вдруг вспомнила о том, что, помимо национальной, существует еще и индивидуальная жизнь с ее особыми потребностями и запросами счастья, и что в этой именно жизни ее праведность должна вознаграждаться.
  Что же сделали мудрецы тех поколений? Они возвестили, что «мир земной подобен преддверию в потусторонний мир», что вожделенное индивидуальное счастье может быть достигнуто лишь по вступлении в чертог («traklin»), если человек приуготовит себя к этому в «преддверии» («proisdoir»). Вместо национальной цели, уже не удовлетворявшей народа, наши мудрецы, уступая требованиям своего времени, придали религиозным велениям новое, индивидуальное назначение и освободили их, таким образом. из-под власти национального чувства. Тем не менее, и это чувство долго еще не переставало жить и проявляться в политической жизни народа, живое подтверждение чему мы находим во всей истории этой великой эпохи, вплоть до войны Тита и Адриана. Но так как политическая жизнь все более и более оскудевала, то религиозная жизнь, напротив, крепла и развивалась, а параллельно с ней индивидуальное начало усиливалось в народных переживаниях за счет национального начала, пока последнее не оказалось изгнанным и из своей последней твердыни, – из надежды на грядущее избавление.
  Надежда эта, воплотившая в себе надежды национальной души, которая искала в далях Грядущего восполнения того, чего не доставало народу в настоящем, перестала с течением времени успокаивать народное сердце своей первоначальной формой, согласно которой «порабощение царств есть единственное различие между нынешним мировым порядком и месианскими временами». Люди того поколения не удовлетворялись больше всем тем благом, которое достанется их народу «по истечении сроков», и которого они сами воочию не увидят. Каждая отдельная личность требовала для себя самой своей доли от обетованного общего счастья. Религия им в этом не отказала, объявив идеал национального избавления чем-то второстепенным по сравнению с грядущим воскресением мертвых…
  Так изменилась народная душа. Национальная привязанность потеряла свой бескорыстный характер, благо народа перестало служить той высшей целью, ради которой отдельные личности жертвуют своими индивидуальными интересами. Наоборот, основною целью всякого индивидуума становится с того времени его личное – вечное или временное – счастье; преуспеяние же всего народа занимает его лишь постольку, поскольку ему самому достанется доля народных благ. До какой степени изменился с течением времени весь строй народных чувств, можно судить по тому, как «таннаиты», удивляясь выражению Священного Писания «Земля, которую Бог обетовал даровать вашим предкам», хотя на самом деле она была дарована лишь потомству, утверждали, что само Писание намекает тут на воскресение мертвых (см. «Sifri», отдел «Ekew»). Все это доказывает., что глубокое чувство единства народного организма во всех его поколениях – чувство, которым проникнуто все Священное Писание – до того уже ослабело в их время, что они уже не способны были понимать выражение «им» (предкам) иначе, как в буквальному смысле, в смысл в индивидуальностей самих предков.
  Дальнейшее развитие событий, всевозможные мытарства и беспрерывные скитания, до бесконечности увеличивавшие жизненные заботы каждого отдельного еврея, еще более способствовали падению и без того уже слабого национального чувства, сосредоточивая основную сферу чувств на интересах семейного обихода, а избыток: этих чувств на интересах общинной жизни, удовлетворяющей потребности объединенных в ней личностей, и ничего почти не оставляя для национальной жизни всего коллектива. Даже те немногие личности, которые еще способны почувствовать в себе порою порыв к служению национальным интересам, большей частью уже не в состоянии возвыситься в достаточной степени над своими частными интересами и подчинить национальным требованиям свое себялюбие, общественное положение и семейное или общинное благополучие. Это именно индивидуальное и узкообщественное «я» служит у нас камнем преткновения для всякого национального начинания, и, пользуясь превосходством своих сил, оно угашает редко разгорающейся пламень общенациональной любви.
  И силой такого чувства мы хотели вызвать к жизни веру и сильную волю, необходимые для воздвижения столь грандиозного национального здания!
  Как же мы должны были поступить?
  На основании всего вышеизложенного, не подлежит сомнению, что вначале мы должны были направлять нашу деятельность на оживление сердец, на усиление любви к национальной жизни, на углубление стремления к преуспеянию всего народа, пока не пробудится в нас воля, и наши работники не проникнутся верой. – Правда, такая работа тяжела и очень длительна; она рассчитана не на год и не на десятилетия, и проявляться она должна не в одних только речах, но и во всех тех деяниях, который являются залогом «привлечения сердец». Возможно и даже очень вероятно, что при таких условиях нам до сих пор не удалось бы, поэтому, осуществить в Палестине какие-либо конкретные начинания, в виде отсутствия у нас сил для плодотворных действий и достаточной осмотрительности но отношении к вредным делам. Но это отсутствие «дел» окупалось бы тон особой энергией, с которой мы вербовали бы «творящих дело» среди еврейства, постепенно расширяя власть идеи над народом, пока не появились бы настоящее деятели, способные на разностороннюю работу, необходимую для ее реализации.
  Иначе поступили глашатаи нашего идеала. Не будучи сами и/ильными национальными евреями, они не могли примириться с темь, чтобы стеречь смоковницу, плоды которой достанутся другим в такое время, когда их самих уже не будет в этом мире. Они не довольствовались работой среди народа, направленной к подготовив активных сил для работы в стране: собственными глазами они хотели увидеть и самую работу и ее результаты. Вот почему, убедившись, что их первому кличу, вещавшему о национальной цели, не удалось тотчас же пробудить народную волю к работе в этом направлении, они, подобно нашим древним мудрецам, обратились к помощи другой, индивидуальной цели и провозгласили свой лозунг от имени голодного желудка, зная, что такой лозунг во всякое время обратить на себя внимание. С этой целью они стали распространять «радостные вести» и выкладывать красноречивые «цифры», из которых с очевидной ясностью вытекало, что такого-то количества «дунамов» земли, стольких-то голов скота и известного числа орудий, по такой-то и такой-то цене, вполне достаточно для прокормления и благоденствия целой семьи в Палестине. Пусть, следовательно, всякий, желающий устроить свою жизнь и имеющий возможность приобрести все вышеупомянутое по общеизвестным ценам, отправится в благословенную страну, где он обретет счастье и для себя и для семьи своей, и принесет еще, вдобавок, косвенную пользу своему народу. В ответе на этот клич действительно отозвались люди с разных сторон и отправились в благодатную страну за благополучием и счастьем, а проповедники нового идеала наблюдали это и ликовали, не пытаясь даже разобраться в том, что, собственно, представляют собою эти «паломники», и во имя чего они туда «паломничают». Люди эти, в большинстве своем, совершенно не готовившиеся к любовному восприятию страданий во им» общенациональной цели, прибывши в страну и убедившись, что они стали жертвой фантастических сообщений и цифровых расчетов, не перестают все время шуметь, суетиться и домогаться своих личных целей всеми имеющимися в их распоряжении средствами, не проявляя при этом особой разборчивости и не считаясь с достоинством оскверняемого ими идеала… Подробности этого явления ни для кого не составляют тайны, и вряд ли стоило бы на них останавливаться.
  Следует ли теперь удивляться тому, что такая великая идея, облекшие в столь недостойную форму, лишилась своей привлекательной силы; что национальное здание, основанное на хорошем раз-счете и личном эгоизме, рушится и превращается в развалины, как только становится известным всему народу, что расчет не оправдался, а человеческое себялюбие предостерегающе советует ему оставаться в стороне?…
  Не по тому пути нам надлежит идти. Что же касается развалин, то раз они уже имеются, мы, конечно, не вправе отказаться от их восстановления.
  Но вместе с тем мы должны помнить, что, не в этой работе залог успеха нашего дела вообще, что сердце народное есть тот фундаменте, на котором может быть воссоздана наша страна, – сердце народа, ныне разобщенного и распыленного.
  Вернемся же на тот путь, на который мы стали в самом начале, в дни зарождения нашего идеала, вместо того, чтоб обогащать его еще новыми «развалинами»; будем стараться, чтоб он. сам пускал корни и распространялся вширь и вглубь, «не воинством и не силой, а одним лишь духом», и тогда придет тот день, когда и дела наши будут увенчаны успехом…
  «Я узрю его, но не теперь, буду видеть его, но не близко».
  4-го марта 5649 г. (1889).

Нарекания друга.(«Pizei ohew»). 

  
  В то самое время, когда римляне осаждали Иерусалим, когда извне разил меч, а внутри губил голод, и еврейские юноши напрягали последние силы в безнадежной борьбе с врагом, – в это самое время ученые старейшины сидели в Явне и обсуждали законы о ритуально «чистом» и «нечистом». Правда, воины возмущались этими «перушим», этими «людьми не от мира сего», выделившими себя из общества и отдавшимися интересам «вечной жизни» в то время, как братья их были обречены мечу, грабежам и пленению. Но мы знаем теперь, что правы были именно «перушим», что не герои Израиля, пожертвовавшие собою за жизнь преходящую и праведной смертью своею заслужившие себе память нетленную, – спасли народ наш от гибели и уничтожения. Спасли его именно те мирные «перушим», рассудительные и дальновидные, которые, поняв, что нет уж для народа надежды на восстановление его былой материальной жизни, обратились к жизни вечной и стали строить новый мир, для будущих поколений, дабы они могли сохраниться в рассеянии среди чужих народов.
  Ныне, в наше время, наблюдается совершенно обратное явление: еврейские юноши предаются интересам вечной жизни, а старики попрекают их за невнимание к требованиям жизни реальной. Изменились и самые понятия того и другого: то, что считалось некогда вечным, ныне почитается преходящим, и наоборот. Но самая крупная перемена произошла в том отношении, что тогда и те и другие готовы были жертвовать собою, теперь же ищущие вечных благ большей частью сидят сложа руки, а радетели реальной жизни ограничиваются брюзжащем и упреками по адресу своих противников, будто по их, мол, вине наше общество лишилось своих благотворителей-меценатов и радетелей общественного блага, оскудела литература, прекратилось в ней обсуждение важных практических «вопросов» и т. д.
  Упреки в этом роде пришлось нам выслушать в последнее время от одного почтенного писателя, действующего, как он сам признается, по тайному наущению других и находящего нужным, несмотря на свою преданность палестинофильству, выступить с этими упреками в печати.
  В самом факте такого выступления можно, пожалуй, усмотреть хороший признак для нашего дела: наши противники, видно, чувствуют невозможность бороться с нами в открытом бою и посему избирают окольные пути, пользуются чужим рупором. Видя, что открытой враждой им не достигнуть цели, они обращаются к одному из наших единомышленников и, как некогда Валааму, говорят ему: пойди, прокляни их, – авось удастся нам нанести им поражение дружеской рукою.
  Но дело-то в том, что и ложное обвинение, дабы заслужить доверие к себе, должно опираться хоть на какие-нибудь факты, имевшие место в действительности, – пусть и произвольно истолкованные и освещенные. Обвинение же, которое сейчас предъявляется нам, столь необосновано, что достаточно напомнить лишь кое-какие факты из недавнего прошлого, чтобы стало очевидно, что нет налицо никаких улик, хотя бы даже искусственно подобранных и произвольно истолкованных.
  Борьба за существование обладает тем замечательным свойством, что в процессе своего развития она сама снабжает животное тем оружием, которое необходимо ему для отстаивания своей жизни: бык получает рога, птица – крылья, пчела – инстинкт роения, человек – разум, а народ – особые духовные свойства и общественные навыки, соответствующие его состоянию и положению в среде других народов. И наш народ, в своей долгой борьбе за существование, приобрел этим же путем особые свойства и известный жизненный уклад, соответствовавшие его положению в рассеянии и помогавшие ему защищаться от гибельного яда вражды и ненависти окружающих. Из этого источника и берут свое начало наша безграничная выносливость, спаянность общества в целом, несмотря на разлад между отдельными лицами, отсюда возникли все наши разнообразные учреждения, вся эта разносторонняя благотворительная деятельность отдельных лиц и целых коллективов, – короче говоря – наша крепкая организованность внутри и постоянное прибегание к заступничеству вовне. Все эти свойства нашей общественной жизни, дурными сторонами которых попрекают нас наши враги, и хорошими сторонами которых мы имеем обыкновение гордиться – на самом деле не могут быть поставлены нам нам ни в плюс, ни в минус, ибо они явились сами собою, как необходимый результат условий нашего существования на чужбине и дурное и хорошее мы получили от них, от этих условий – в виде оружия для борьбы за наше многострадальное существование.
  Так как все упомянутые свойства были нам привиты извне условиями нашей жизни, в целях самозащиты, то за последнее время, когда условия изменились, и мы поторопились сделать вывод, что наступило уже время иного и безмятежного мира, и нет уже более нужды в средствах самозащиты, – мы поспешно сбросили с себя все наше оружие, не дожидаясь, пока и враги наши перекуют свои мечи в орала. Таким то образом мы в короткое время лишились всех тех положительных качеств, которыми отличались наши предки: единения, благотворительности, сострадания, почитания родителей и учителей, радения об общественном благе и т. п. По той же причине мы лишились и нашего умения обращаться вовне за заступничеством, и в конечном счете мы остались без всякой защиты и покровительства на случай беды и несчастья. Вместо всего этого оружия мы создали себе в новейшее время целую литературу по поводу различных «вопросов», о которых наши предки и не подозревали.
  Да и дело-то мы имеем не с вопросами, действительно коренящимися в душе народа и в условиях его жизни, с вопросами, действительно уже требующими немедленного решения и могущими притом быть разрешенными нашими силами и в нашей же литературе; просто, увидев, что их литература усердно занимается обсуждением «вопросов жизни», мы попросту решили последовать чужому примеру, чтобы ни в чем не отстать от других…
  Сидя так в полной, казалось бы, безопасности от вражеских козней и занимаясь постановкой и разрешением нами же самими вымышленных вопросов, мы услышали вдруг грозный шум битвы и почувствовали на себе град неприятельских стрел и камней… Война возгорелась с новой силой, мы же оказались слабыми и безоружными.
  Тогда-то и наступил тот страшный кризис, которого не запомнит вся история нашего изгнания. Ибо во все века своих странствовании наш народ все же бывал подготовлен ко всяким бедам и злосчастьем, иногда мог даже предотвращать их и уже во всяком случае умел терпеть и сносить зло, находить утешение и искать поддержки друг в друге. Ныне же мы лишены всего этого. Народ разбит на партии и кружки, ведущие междуусобную борьбу из-за злополучных «вопросов», радетели о благе ближнего ушли со сцены, оттесненные господствующим в нашем обществе материализмом, не стало честных деятелей, ибо сама полезность таких деятелей поставлена уже у нас под знаком вопроса новым «свободным» поколением, считающим позором для себя идти по стопам своих предков. Где уж там говорить о «заступниках», самое название которых вызывает презрительную усмешку на устах наших просвещенных. современников, уверенных в своей силе и не желающих обращаться ни к чьему заступничеству. А что касается надежд и упований наших предков, – то ведь с этом у нас уже давно покончено…
  Старинное предписание: «познай самого себя», как и всякое предписание морали, остается непонятым и непрочувствованным до тех пор, пока сама горькая действительность не.укоренит его в сознании народа.
  Но то, что это предписание проповедывалось еще в глубокой древности, доказывает, что уже тогда мудрецы замечали, как часто человек не познает себя самого, несмотря на всю свою близость к «объекту» познания. Бывает, что человек представляет себе в определенном виде свои душевные свойства, свои взгляды, наклонности и запросы, и в соответствии с этим представлением он строит всю свою жизнь, ставит себе известные задачи и долгим годами живет в полной уверенности, что он идет по правильному пути – и вдруг одно какое-нибудь обстоятельство сразу изменяет весь его внутренний мир: у него раскрываются глаза, и он видит, что все время ошибался, что он себя не знает, что цели, которые он себе ставил, вовсе не соответствовали его внутренним потребностям, а являлись подражанием чужому, – одним словом – что под всем этим, созданным его воображением, миром скрывался совсем другой мир, о существовании которого он и не подозревал.
  Нечто подобное случилось и с нами в описанный выше момент отчаяния и смертельной опасности. Когда мы осмотрелись кругом и увидели грозящую поглотить нас бездну, когда мы почувствовали, как ускользает почва из-под ног, и мы не можем устоять против надвигающихся бедствий, – тогда вдруг пробудилось с нас сильное желание жить, проявился инстинкт самосохранения и – мы сразу познали себя. Наши глаза раскрылись, и мы увидели, что жили до сих пор в мире воображения и фантазии, что наши взгляды и ощущения были вовсе не тем, чем они нам казались, что мы преследовали цели, совершенно не соответствовавшие нашим действительным душевным качествам, а все наши деяния и усилия являлись простым обезьянничаньем, подражанием чужие образцам…
  И вот с тех пор – жалуется упомянутый выше писатель – сошли с очереди занимавшие нас прежде «вопросы», потеряла всякий вкус литература, замолкли велеречивые писатели – и все сосредоточилось в узком кругу интересов «палестинского праха», и на все больные вопросы мы имели лишь единственный ответ: «любите Сион!».
  Да, скажем мы, единственный ответ. Ибо все, столь излюбленные нами вопросы сами по себе не существуют, а входят в состав одной коренной проблемы: проблемы самосохранения. А эта проблема имеет только один ответ, одно решение: «любите Сион!».
  На очередь дня стал вопрос о всем нашем существовании, основной вопрос, настойчиво требующий решения, а наш наивный писатель с тоской вспоминает надуманные вопросы, на которые мы некогда тратили наши дни и ночи! Благо ему, у которого сердце так обширно, что может объять противоречивое и не чувствовать и не страдать от этого. С одной стороны он тоскует но вопросам, заполнявшим столь недавно нашу литературу, а с другой стороны он жалуется на исчезновение всех добрых традиций старого поколения и готов обвинять и в этом палестинофильство, вовсе не задумываясь над тем, что если уже где-нибудь следует искать козла отпущения за грехи нашего поколения, то уже скорее всего в самой литературе, которая только умела ставить вопросы, но не умела отвечать на них. которая своими вопросами и сомнениями только увеличивала распад нашего общества, содействовала разрыву связи между отцами и детьми и нарастанию пренебрежительного отношения со стороны нового поколения к духовным ценностям народа и к его скромным запросам и убогим интересам. При чем же тут палестинофилы? Они ведь явились, когда все уже кончилось, когда наступивший в нашем воображении мир разрушил до основания наши твердыни, когда новая война разметала наши воздушные замки, и народ очутился без старых устоев и без новых путей, утопая в море отчаяния и слез. Ведь лишь после всего этого появились палестинофилы и стали будить дремлющих и звать их к разрешению основной проблемы нашего существования…
  
  Не буду спорить с нашим писателем по поводу его заблуждения, будто палестинофилы насчитываются тысячами и десятками тысяч, в то время, как их на самом дели имеются только единицы в каждом городе. Не буду спорить и по поводу его утверждения, что палестинофилы совершенно забросили заботы о реальной жизни народа, – все ведь прекрасно знают, что именно они стоят впереди во всяком общеполезном деле. Я готов ему простить эти второстепенные ошибки, но не могу обойти молчанием, основного его заблуждения, а именно, что они смешивают воедино два совершенно различных понятия: любовь к еврейству и любовь к евреям, общественные интересы, действительно являющееся интересами народного коллектива в его целом, и общественные интересы, называемые этим именем единственно потому, что они присущи большому числу отдельных лиц. Если бы он надлежащим образом различал эти понятия, он уразумел бы, что палестинофилы, ставя во главе своих стремлений удовлетворение нужд общественных, в отношении нужд общих, т.е. тех, которые испытываются не всем коллективом в целом, а каждым отдельным членом его, являются отнюдь не единой группой, а разрозненными отдельными членами еврейского общества, и посему, говоря об этих общих нуждах, иначе называемых нашим писателем нуждами преходящими, нельзя мерить всех палестинофилов одним аршином. Различение этих основных понятий избавило бы нашего писателя и от другого смехотворного возражения, что, мол, «лишь один еврей из ста сможет поселиться в Палестине, а 99 останутся здесь» – ибо для него стало бы ясно, что мы ищем именно этого «одного из ста» и в нем одном видим разрешение нашей национальной проблемы, а отнюдь не в остальных 99 процентах еврейской массы, не в этих многих отдельных индивидуумах, которые останутся здесь в голусе. Площадь круга, как известно, содержит бесконечное множество отдельных точек, но только одна единственная точка, центре, составляет «душу» всего этого множества. В эпоху Второго Храма большая часть еврейской массы была рассеяна по разным углам мира, а евреи Александрии по своему культурному уровню и материальному благосостоянию превосходили даже евреев Иерусалима, и все же история этих рассеянных общин есть только ответвление основной истории народа в его родной стране, только сторонние детали к основному сюжету картины.
  Наш писатель горько оплакивает, и мы вместе с ним, злоключения и страдания миллионов наших братьев, гибнущих в борьбе за свое личное, индивидуальное существование, и если есть среди нас такие (как об этом свидетельствует цитируемый автор), которые отвечают этим беднякам, ищущим хлеба «любите Сион!» – то они находятся на столь невысоком умственном уровне, что было бы неуместно ссылаться на них. Наоборот, всем этим несчастным людям, погибающим в своей нищете и ищущим спасения в палестинофильстве, мы говорим: «не любите Сиона, ибо палестинофильство ничего общего не имеет со страданиями отдельного еврея». Мы говорим им: «рыдайте, несчастные, над этим новым временем, над «цивилизацией» этого просвещенного поколения со всеми «вопросами века», вытравившей из нашего сердца сострадание, любовь к добрым деяниям, умение заботиться о благе общества и отдельных его членов, все; те благородные качества, которыми отличались наши отцы, а мы – чем же мы, бедный и беспомощный народ, можем облегчить ваши страдания?»
  Но есть еще много евреев, положение которых не так уже же безнадежно, которые вместе с тем любят свой народ и желают сохранить его национальное существование. Видя, что твердыня нашего национального единства постепенно разрушается за отсутствием фундамента, что религия уже не в состоянии объединять наши сердца, национальное чувство все более ослабевает и скоро уже угаснет последняя искра, что наши сыновья и дочери безвозвратно уходят один за другим в лоно чужих народов, – видя все это, они в унынии и сердечном сокрушении спрашивают друг друга: неужели нет никакого средства для собирания отринутых, для объединения разобщенных, для возвращения нашему народу его былого духа? Неужели не найдется исцеления для нашего недуга, неужели наступило уже неисцелимое бессилие старости, и мало помалу будет обрываться нить нашей жизни?
  Им-то, и только им, мы даем единственно возможный ответ: «любите Сион»!…
  5 Кислева 5651 г. (1890 г).

Учение сердца.(«Torah sheba-lew») 

  
  (Второе письмо к издателю сборника «Пардес»).
  Два с половиною года тому назад, когда я писал Вам, уважаемый друг, свое первое письмо, совесть упрекала меня, что в такое время мы занимаемся «приятными беседами», и я старался в этом письме найти ответ на случай, если читатели спросят нас: «Что нам даст литература в настоящем положении?» Теперь, правда, мы видим, что народ в последние годы, несмотря на свое положение, охотно принимает эти приятные беседы» и ничего не спрашивает. В глазах большинства читателей наша литературная деятельность, следовательно, не нуждается больше в оправдании; наоборот, как видно, еврейский читатель теперь гораздо больше, чем, раньше, сознает или чувствует всю ее необходимость и значение. Но зато среди наших товарищей по «палестинофильству» есть еще теперь многие, которые видят в этой деятельности, не имеющей прямого отношение к практической работе в Палестине, раздробление сил на второстепенные дела в то время, когда мы, по их мнению, обязаны посвятить все наши лучшие силы этой практической работе и не имеем права отвлекать от нее наше внимание, даже если условие жизни не благоприятствуют ей. «Много денег потрачено напрасно (в Палестине) и пошло прахом», писал мне на днях один из известных палестинофилов, «но здесь есть труд, а где труд, там. и жизнь; если же мы будем сидеть и ждать до тех пор, пока поколение будет подготовлено к такой работе, мы доведем все наши силы до полной атрофии… Зачем нам теперь литература? Уже два тысячелетие мы литературный народ и все-таки теперь, в критический момент, мы оказываемся творчески бесплодными». На эти последние слова я смотрю, как на ключ к пониманию того взгляда, которого придерживается не один только автор этого письма. «Уже два тысячелетие мы литературный народ», мы занимались только духовною деятельностью и, несмотря на это, или благодаря именно этому, мы дошли до настоящего нашего положения. Поэтому теперь, желая достигнуть известной практическом цели, мы обязаны оставить духовную деятельность, как дело бесполезное или даже вредное, и ограничиться исключительно практическом работой. Таков, мне кажется, ход мыслей людей, придерживающихся этого взгляда.
  Они именно не замечают, что если б мы действительно были «литературным народом», нам не приходилось бы и жаловаться на свое бессилие. Все наше несчастье состоит в том, что мы не литературный народ, а книжный народ, вернее сказать, «народ книги». Разница между этими двумя понятыми очень велика. Литература, как и народ, – живая сила, меняющая свои формы. Поколение проходят одни за другим, а народ в них всех; книги являются и исчезают, и во всех этих книгах живет литература. Литературным народом можно поэтому назвать только такой народ, у которого его жизнь и жизнь его литературы, поколение и книги, идут и развиваются рука об руку: литература по потребностям поколений, а поколение в духе литературы. У литературного народа цель литературы – сеять в сердцах новые идеи и желание и предоставлять затем нежное семя заботам сердца, чтобы оно его восприяло и взращало собственной силой и по своим потребностям, пока это семя, наконец, не превратится в органическую часть человеческой души, в живую, самостоятельно действующую силу, уже без всякого отношение к его литературному источнику, подобно тому, как нет больше отношение между силой и деятельностью какого-нибудь великого писателя и той хрестоматией, по которой он учился в детстве.
  Но «народ книги» –это раб книги, народ, душа которого покинула его сердце и вся вошла в мертвые буквы книги. Для него цель книги – не обогащать сердце новыми силами, а как раз наоборот – ослаблять и подавлять его, чтобы оно не дерзало больше действовать и воодушевляться «собственной силой и по своим потребностям», чтобы оно было вынуждено действовать на основами книги. Всякое естественное или нравственное явление, способное возбудить в сердце какое-нибудь движение, должно раньше заручиться согласием книги, что ему дано это право, и даже тогда возбуждение является не простым и естественным, а искусственным, совершающимся по особенному плану, заранее определенному и ограниченному. Поэтому они оба, народ и его книга, неподвижно стоят на месте и совершенно не изменяются в продолжение столетий, так как обоим недостает побуждающих к этому сил: народу-прямой непосредственной связи между сердцем и всем, что вне его, а книге – реагирование со стороны сердца, обусловливаемого тою же связью, против всего, что уже больше не соответствуете его потребностям.
  И таким книжным народом мы действительно являемся уже около двух тысяч лет, но мы не были таковым в более древние времена. Не говоря уже о времени пророков – от них мы настолько отдалились, что даже понять их неспособны – но даже в эпоху второго храма сердце не переставало жить и «самостоятельно» действовать. Оно еще тогда чувствовало свою самостоятельность и в такой сильной степени верило в сном силы, что позволяло себе искать в. себе самом основу нравственного закона, критерии для слов писанного учения: «То, что тебе неприятно, не делай своему ближнему –это все учение». И если случалось, что сердце, в силу своей непосредственной связи с внешним миром. по временам удалялось, отдуха книги, то оно не могло уже подчиняться последнему и отказываться от своего самосознания; напротив, оно восставало против всего, что уже не соответствовало его потребностям, и это противодействие заставляло дух книги, в свою очередь, развиваться согласно новым потребностям. Если сердце в своем развитии доходило до ясного сознания, что «око за око» это жестокость, неподобающая культурной нации (а сознание сердца в то же время является выше всего стоящим авторитетом), – то само собой разумеется, что и другой авторитет, книга, не мог говорить иным языком, вследствие чего не подлежало никакому сомнении, что «око за око» означает «вознаграждение».
  Но все это потом изменилось. Устное учение, самое подходящее название которого – «учение сердца», также окаменело и превратилось в мертвые буквы книги, а сердце наши наполнилось одним только ясным и сильным сознанием своего абсолютного бессилие и вечной подчиненности книге. «Глас Божий в сердце человека» сам по себе не имеет уже больше значение и авторитета. Во всяком вопросе жизни не он имеет решающее значение, но – «возьмем книгу и справимся». Мало того, сердце уже не имеет права даже соглашаться со словами книги: «не говори – я не терплю свинины, потому что и это сочтется большой дерзостью, точно так же как раб не имеет права подтверждать слова господина, считая их исходящими из милосердия, в то время, как они на самом деле являются только приказаниями, а должен молчать и исполнять приказанное». При таком положении нет ничего удивительного, что нашлись комментаторы, которым учение сердца Гилеля показалось революцией против книги, и они не успокоились до тех пор, пока не исказили простого смысла этого изречения, украшение Талмуда, толкуя его следующим образом: «Твоему ближнему – это намек на Всевышнего, – не преступай Его слов, ибо тебе неприятно, если твой товарищ преступает твои слова» (Комментарий Раши).
  С другой стороны нет сомнения, что, если бы слова «око за око» находились не в Моисеевом законе, а в Вавилонском Талмуде, и толкование этого закона было предоставлено не составителям Талмуда, а его комментаторам, – они бы приняли этот закон в буквальном смысле. И раввины, и народ насильно заглушали бы в себе нравственное чувство, чтобы оно не протестовало против ясно выраженного закона, ставя себе это даже в заслугу.
  Наши писатели прошлого поколение недостаточно глубоко вникали в смысл этого явление и видели его главную причину в жестокосердии раввинов, хранителей писания, которые "из-за йоты" с легким сердцем и безжалостно могут разрушить счастье целой семьи. «Мира не знают, чуждо им состраданье, умеют только разрушать и губить, лишать и запрещать» (Гордон). Ввиду этого, писатели обратились к самому народу и, рисуя ему самыми мрачными красками далекое расстояние между сердцем и книгой, думали возбудить этим вражду между ними и подчинить последнюю первому. Но они жестоко ошиблись. В действительности, нет никакой разницы между «душой р. Вофси» и душою всего народа. В ту минуту, когда развод был признан недействительным, сердце, р. Вофси, может быть, также сжалось от боли за несчастных не меньше, чем сердца присутствовавших, которые, по свидетельству поэта, были потрясены горем. Но не только сам раввин ни на мгновение не сомневался, кто кому должен уступить – книга ли сердцу или наоборот, – но и и присутствующим не могло и в голову прийти протестовать против решение раввина, тем более против самой книги, и, если они были потрясены, то только так, как бывает потрясен человек, будучи свидетелем неожиданного несчастья, вызванного непредотвратимой естественной причиной. Подобная трагедия, которая у литературного народа возбудила бы сильное желание искоренить зло, у книжного народа ничего не могла возбудить, кроме чувств печали, все равно, как если бы Бат-Шуа скоропостижно умерла под венцом, но ни в каком случае ни жалобы, ни возмущение против книги.
  Более близок к истине очерк одного еврейского писателя, пишущего по английски о жизни еврейского гетто в Лондоне . Он также рисует ужасную картину вроде «Из-за йоты», но в совершенно другом виде. Его р. Вофси (р. Шмуэль) сам, отец Бат-Шуи (Ханны). Он горячо любит свою дочь и рад видеть ее счастливой в любви к ее избраннику Давиду. Раз, дружелюбно беседуя с женихом, он узнает из его слов, что молодой человек коген , и в то же мгновение он вспоминает случившееся с Ханной незадолго перед этим: однажды в кругу знакомых один из молодых людей надел кольцо на ее руку и в шутку произнес формулу обручения, так что она должна была потом получить от него развод, и из-за этого молодая девушка считалась разведенной.
  Остальное понятно само собой… Душевное состояние р. Шмуэля в эту минуту ужасно, но его первым слова были: «Слава Богу, что я узнал это вовремя!» Давид, простой человек, выросший среди англичан, ничего не понимает и никак не может поверить, что таково учение еврейства. Он умоляет р. Шмуэля во имя всего святого, во имя справедливости и милосердия, сжалиться над двумя существами и не разрушать их счастья из-за невинной шутки какого-то глупца. Р. Шмуэль на все это отвечает с разбитым сердцем: «Это завет нашего учения, и мы обязаны подчиниться ему». Рисуемая автором сцена производит потрясающее впечатление. В конце р. Шмуэль говорит: «Разве вы думаете, что я не отдал бы своей жизни за счастье Ханны? Но это испытание, ниспосланное ей Всевышним, и я могу только подвергаться ему вместе с нею»
  Да, это так. Р. Вофси и его община вовсе не жестоки; у них человеческие сердца, но они перестали жить самостоятельной жизнью, и все их сознание, все их чувства и желание уходит на задний план и стушевываются перед одной «йотой».
  От такого больного сердца мы напрасно будем ждать инициативы и сильного движения в каком-либо деле вне книги. Логика, опыт, здравый смысл, нравственное чувство, бессильны заставить его следовать за собою и пойти по новому пути к какой либо свободной цели. Всякий частный вопрос, какого бы рода он ни был, касающийся улучшения нашей внутренней жизни, неминуемо наталкивается на пути к своему разрешению (как-доказал опыт) на это общее препятствие. И все, знающие дух народа, давно уже убедились, что нет средства улучшить положение в каждом частном случае, если не будет раньше предпринято радикальное лечение сердца вообще.
  Главный вопрос, следовательно, в нашей национальной жизни состоит в следующем: есть ли возможность найти средство излечить эту хроническую болезнь? Может ли еврейское сердце снова воспрянуть, найти непосредственную связь с жизнью и оставаться тем не менее сердцем еврейским?
  Последнее условие особенно затрудняет решение. Путь к оживлению сердца вообще показало нам «просвещение» в прошлом поколении: оно оставило отцов на произвол судьбы и принялось за исправление детей общечеловеческой культурой посредством воспитания и литературы. Но условие – оставить сердце еврейским, просвещение не могло выполнить, как об этом свидетельствует поколение, воспитавшееся на нем. Явившись извне, просвещение легче могло дать своим питомцам совершенно новое сердце, чем излечить старое от его болезни и оставить ему вместе с этим его еврейские черты.
  Наш вопрос, следовательно, может найти полный ответ только тогда, когда из внутреннего источника, из сущности иудаизма устремится струя новой жизни для обновления сердец, которая проникнув в сердца детей, посредством воспитания и литературы соединится со струей общечеловеческой жизни, вытекающей из просвещения, не давая, таким образом, последней смыть и уничтожить «еврейские черты».
  Такая струя жизни в последнее время действительно явилась из сущности иудаизма в виде той идеи, которую мы привыкли называть, палестинофильством, хотя это название слишком узко, чтобы вместить это понятие во всем его объеме. Палестинофильство это не часть иудаизма и не добавление к нему, это весь иудаизм во всей его полноте, только с изменением центра. Оно не исключает книги и не хочет что-нибудь прибавлять к ней или отбавлять от нее искусственным путем. Вся цель его, чтобы центром для всего стало живое стремление сердца к объединению нации, к его возрождению и свободному развитии, согласно его духу, но на общечеловеческих началах.
  Сделать, следовательно, иудаизм в этой форме основанием воспитания и литературы, возбудить в сердцах это живое стремление и всеми средствами стараться, чтобы оно вкоренилось и окрепло, пока не станет органической частью еврейской души, «живой самостоятельно действующей силой» – это, по моему, единственный путь освободить сердце народа и снова приобщить его к общечеловеческой жизни, не принеся в жертву этой свободе его еврейских черт.
  Но такова ли цель, которую палестинофильство поставило себе при своем возникновении, и так ли понимают ее все палестинофилы со времени его появление до настоящего времени, – в этом, сознаюсь, можно сомневаться. Если даже допустим, что палестинофильство возникло сначала только для ограниченной практической цели, это еще недостаточное основание для того, чтобы не поставить ему теперь, после того как оно возникло, более широкую цель и чтобы лучше, чем сначала, понять его значение и пользу для улучшения жизни всей нации или, по крайней мере, чтобы уяснить себе путь, ведущий к этой практической цели. Ведь и само практическое здание, для которого мы, по-видимому, готовы забыть все остальное, не может быть воздвигнуто, как мы видели, пока сердце народа находится в таком состоянии. Напрасно добивается "Возрождение Сиона" санкции книги; оно также разделить участь всех хороших начинаний в нашей жизни, которые, несмотря на двусмысленные подтверждения, полученные от книги, медленно и вяло подвигаются вперед, не имея основания в сердце. А прочного основания в сердце не будет у нас ни для какого национального дела, не исключая и возрождение Сиона, пока не будет проложен прямой путь между сердцем и внешним миром на почве самого иудаизма. «Много денег потрачено и пошло прахом», – в конце концов мы вынуждены и будем вынуждены сознаться, что мы творчески бесплодны. Когда я набрасываю эти строки, мне приходить в голову соприкасающийся с нашим делом пример, могущий послужить некоторой иллюстрацией к этому вопросу. Как вам известно, несколько месяцев тому назад была проделана в Иерусалиме ужасная гнусность. Популярный и честный человек был предан властям но ложному доносу, могущему нанести большой вред не только обвиняемому, но и всему колонизационному делу . Вообразим себе, теперь, что такая гнусность была бы проделана по прошествии целого столетия, а палестинофильство тем временем успело бы уже превратиться в ничему не подчиненное и властно повелевающее «учение сердца», – как реагировал бы тогда народ на такого рода поступок? Не подлежит никакому сомнению, что он не пощадил бы повинных в этом раввинов, и, хотя он относился бы тогда к их учености с несравненно большим почтением, чем в нынешнее время, он все же моментально встрепенулся бы как один, человек и сделал бы все от него зависящее, чтобы исправить дело в настоящем и сделать невозможным повторение этого зла в будущем. Живая сила его сердца, чувствуя приближение опасности с какой-нибудь стороны, тотчас, как бы инстинктивно, постигла бы, какие меры самозащиты ему следует предпринять, и без лишних рассуждений он старался бы сделать все то, что требовалось бы от него. Что же мы видим в настоящее время? Палестинофилы (или, вернее говоря, некоторые палестинофилы) вопиют и взывают к народу, к его главарям и раввинам именем человеческой справедливости, национальной чести и «любви Сиону», – взывают и взывают, ни откуда не встречая отклика. Народ ничего не чувствует, из глубины его сердца не раздается ж и в о г. о протеста против содеянного, и весь вопрос, как ему представляется, сводится исключительно к тому, дозволено ли или запрещено так поступать с точки зрения писанного закона. И так как виновниками случившегося являются сами раввины, то он склонен думать, что у них несомненно имеются на это свои основания, и он потому спокойно ждет, пока остальные раввины «разрешат» этот «вопрос». А они, те же самые раввины, которые доказывали религиозную «закономерность» палестинофильства, отделываются молчанием, давая этим повод к подозрениям, что они и этот поступок считают «закономерным». Если «Писание» разрешает, а сердце молчит, то кому же еще заступиться за попранную человеческую справедливость, за честь народа и его высокую мораль, за палестинофильство и его адептов? Какая же тут польза от всей этой «работы», если мы не в состоянии не только творить, но даже оберегать то, что уже создано нами с трудом и ужасными муками, если злой воли отдельных личностей достаточно, чтобы все было поставлено перед лицом опасности, а из всего народа и его руководителей нет никого, кто сочувствовал бы нам и нашему делу?
  «Но здесь есть труд, а где труд, там и жизнь». Да, это верно, но под понятием труд следует разуметь не только физическую работу, работу рук, результаты которой тотчас же сказываются. Члены «лиги мира», также знакомые с практической жизнью, может быть, не меньше лучших палестинофилов, устраивают публичные собрания, произносят речи, пишут книги, издают газеты и, вообще, всеми средствами стараются, чтобы их идея проникла во все сердца, и это они называют работой и с помощью этой работы они надеются приблизиться к своей цели, хотя им и небезызвестно, что ни они, ни народ, для которого они работают, ничего не могут сделать для осуществление их идеи, и что при настоящем политическом положении нет никакой надежды, что она осуществится в ближайшем будущем. Если бы это дело было передано в руки практических палестинофилов, они бы, наверное, нашли, что такая работа, которую нельзя ощупать руками, не может называться работой, что «сидеть и ждать, пока поколение будет подготовлено – это полная атрофия», и очень вероятно, что они предпочли бы более осязаемую работу. Они, например, посвятили бы все свои силы и средства тому, чтобы достать несколько мечей и копий из каких-нибудь арсеналов, перековали бы их в плуги и серпы с громкими победными криками и ликовали бы, видя, как пророчество о вечном мире сбывается на их глазах… Но идея мира, к ее счастью, находится в руках других, знающих, «как делают историю», и они спокойно занимаются распространением своей идеи, сеянием ее в сердцах, не боясь никакой атрофии и зная, что сеяние – это самая необходимая и самая трудная работа во всяком новом деле, и что, только действуя таким образом, они могут надеяться, что в конце концов на помощь их идее явятся, и настоящие люди дела, обладающие достаточным опытом и силой, и то, чего они не могли сделать при всех своих усилиях, легко, как бы само собою, будет сделано, «когда поколение будет подготовлено к этому». И если так поступают другие народы, обладающее живым сердцем, то мы тем более не можем иначе поступать.
  Поэтому я всегда огорчаюсь, видя, как те незначительные силы, которые у нас имеются, уходят на сизифову работу, способную только охладить сердце народа, холодное и без того, показывая ему, наше ничтожество и бессилие довести какое-нибудь дело до конца. И поэтому я постоянно твержу и повторяю, что, если бы мы посвятили все наши лучшие силы исправлению сердец, работе над национальным воспитанием в духе палестинофильства, и предоставили бы нашей идее время, необходимое для ее развитие и расцвета, – то настали бы также и дни – пусть даже в третьем или четвертом поколении – когда еврейское сердце приняло бы, благодаря этой идее, форму, соответствующую нашей цели, и наши практические стремления нашли бы тогда более опытных деятелей среди народа.
  Говоря это, я, правда, знаю, что мало кто из наших палестинофилов обратит внимание на мои слова ввиду того, что они, особенно те из них, которые сами по себе только «люди теории» – писатели, учителя, учащиеся, неопытные юноши и т. п. – любят казаться больше всего сведущими в «практическом мире» и безустанно вторгаются в этот мир с разными планами и проектами, о которых не всегда можем сказать даже сомнительную похвалу: «если не поможет, то не повредить». Все это от меня не скрыто. Но что из этого? Если другие не послушают, хорошо, чтобы мы сами для себя повторяли эти слова, ибо мы сами – я и вы и немногие наши единомышленники, также нуждаемся в подкреплении, чтобы мы не падали духом и не обращали внимание на людей, насмехающихся над нами и ругающих нас «идеалистами».
  Будем же тверды! Пусть другие ищут жизни только в практической работе, превышающей их силы; но мы найдем жизнь в духовной работе, каждый по своим силам. Писатель будет писать, проповедник – проповедовать, учитель – учить, учащиеся – учиться и подготовляться для будущего; практические деятели будут прокладывать дорогу всем этим, и мы все будем стремиться к одной цели: видеть нашу идею распространяющейся и вкореняющейся в сердцах. Остальную работу мы со спокойной совестью и душой можем предоставить народу, чтобы он исполнил ее соответствующим образом с помощью подходящих деятелей в такое количество времени и в такой мере, в какой его сердце будет подготовлено к этому.
  5654 (1894) г.

Рабство в свободе.(Awduth be-toch cheruth) 

  
  Напечатано в «Гамелице» в 1893 году в ответ на статью под заглавием «Вечные идеалы», которая была напечатана в «Восходе».
  Наши русско-еврейское писатели, объявившие войну «палестинизму» считают возможным для себя ограничиться и в этой борьбе тем же легковесным оружием, которым они пользовались раньше в своей борьбе за просвещение, направленной против «мракобесов»: вместо того, чтобы разобрать внутреннее содержание наших убеждений и доказать нам наши заблуждения доводами логики и опыта, они пытаются подавить нас громкими именами, пытаются запугать нас указанием на то, как далеки мы в своих воззрениях от наших западно-европейских братьев и их ученых. Но писатели эти совершенно забывают о том, что между их новыми противниками также есть люди, причастные к западной культуре и знающие, следовательно, что и профессора и «академики» иногда придерживаются взглядов, давно отживших свои век.
  Так, например, эти писатели пытаются доказать нам в назидание, что «величие духа» у братьев наших во Франции достигает такой высоты, что и антисемитизм оказался не в силах сломить его: благодаря «широте своих взглядов», они не обращают никакого внимания на это антисемитское движение и уверенно, в спокойствии душевном, продолжают свой путь к тем «вечным идеалам», которые наметили им их отцы, руководители прошлого поколения; – между тем, как мы, малодушные, пришли в смятение и обратились вспять. В доказательство справедливости этого взгляда, они ссылаются на различные «знаменитости», и кто же после этого посмеет их оспаривать?
  И все же я.нахожу в себе достаточно смелости, чтобы усомниться и в «душевном спокойствии» наших французских братьев по отношению к антисемитизму, и в «величии» их духа, и даже в возвышенности самих «вечных идеалов», к достижению которых они стремятся; – тем более, что мои сомнение находит себе основание и поддержку в словах тех же самых «знаменитостей», которыми наши противники стараются нас запугать.
  Еще четыре года тому назад, в заседании «Societe des etudes juives» в Париже, Теодор Рейнак, секретарь общества, обратил внимание на опасность, которая угрожает евреям во Франции от усиления антисемитизма. «Увы – восклицает г. Рейнак – антисемитизм, совсем было исчезнувший в нашей прекрасной Франции, снова пытается поднять голову. Какой-то памфлетист ударил в набат, и теперь сам изумляется своему неожиданному успеху. Этот успех только временный, – так хочу я верить – но все же он является дурным предзнаменованием!» Но г. Рейнак полагает вместе с тем, что «нет дыму без огня», т.е. что и в жалобах антисемитов заключается, несомненно, известная доля правды. «Мы малочисленнее последователей других религий, мы недавно усыновленные члены французской семьи, и потому мы особенно подвержены критике, зависти и ненависти». И дарования наши и наши победы на всех поприщах жизни не в состоянии защитить нас, – наоборот, они еще более возбуждают зависть по отношению к нам ни потому у нас, нет другого выхода, как быть особенно осторожными во всех наших действиях, чтобы не доставить пищи нашим врагам. «Пусть купцы наши будут все строго честны, богачи все сдержаны и благотворительны, ученые – все скромны, пусть писатели будут все патриотами, свободными от всякого себялюбия" , и тогда… тогда, понятно, такие беспорочные ангелы сумеют снискать себе расположение даже во Франции. Легко понять, что прекрасный совет г. Рейнака не исполняется, да и не будет исполнен никогда. А с тех пор положение вещей, в общем, не только не изменилось к лучшему, но, наоборот: вместо «одного памфлетиста» явились многие, и никто из них не может жаловаться на свою судьбу, – «прекрасная Франция» охотно прислушивается к их голосу, их речи находят себе доступ к ее сердцу, возбуждают ненависть, усиливают вражду. Правда, наши французские братья стараются верить, вместе с г. Рейнаком, что этот «успех только временный». Но немногие из них сознают, а из сознающих не все решаются открыто признаться, подобно г. Рейнаку, что эта вера, в сущности, ни на чем не основана, что они только «хотят так верить» или, правильнее, они в вынуждены так верить, если не хотят после столетней упорной борьбы оставить поле битвы с отчаянием в душе. Громкие речи их, правда, полны уверенности и надежды, но всякий, кто только внимательно вслушается в эти речи, сможет уловить нотки тайной тревоги и скрытого смятения, каждую минуту готового прорваться наружу вопреки усердным стараниям самих писателей заглушить эту тревогу целым рядом громких фраз.
  
  Предо мной лежит недавно вышедшая французская книга, в которой наши русско-еврейские писатели и нашли вышеупомянутые превосходные свойства французского еврейства. Название ее – «La Gerbe». Издана она в прошлом году редакцией журнала, «Archives Israelites», в ознаменование пятидесятилетнего юбилея издания . Если б этот юбилейный сборник вышел лет двадцать тому назад, в нем, без сомнения, возвещались бы с триумфом победы, одержанной «французами Моисеева закона» за последнее полустолетие, рисовалась бы перед нами с торжеством картина успехов и преуспеяний их на всевозможных поприщах, их счастье и слава в настоящем, светлые надежды на будущее. Но так как сборник вышел не двадцать лет тому назад, а лишь в прошлом году, то – да не прогневаются на нас его издатели и русское почитатели – мы видим в нем лишь слабость и бессилие. Напрасно мы стали бы искать в нем следы «величия духа», следы истинного торжества, вполне уместного в дни такого юбилея: тайная скорбь и глубокое уныние проглядывают во всем сборнике от начала до конца.
  В первой статье юбиляр-редактор журнала пытается дать отчет о влиянии последнего за истекшее полустолетие. «В 1840 году – говорит он – пятьдесят лет после того дня, как были обнародованы великие принципы 1789 года, равноправие евреев существовало только на бумаге, в жизни же нельзя было заметить никаких следов его». Тут автор, как бы в скобках, задает следующий вопрос: «достигли ли мы и теперь, в 1890 году, фактического равноправия?», и после этого вопроса, ответ на который сам собою ясен, переходит к перечислению всех этапов борьбы, которую он вел против предвзятых мнений и предрассудков, разсказывает, как он безустанно старался вкоренить во все сердца великий принцип «социального слияния», со всеми его последствиями и выводами. Но в конце концов из всего сказанного автором следует, что и второе пятидесятилетие после провозглашения принципов 89 года не принесло желаемого счастья, что ненависть к евреям во Франции воскресла – воскресла, несмотря на принципы 89 года, несмотря на всю борьбу с предубеждениями к на усердную работу в пользу ассимиляции. А потому? – а потому почтенный редактор обещает, что он и впредь не перестанет бороться и усердствовать…
  За статьей редактора следует еще несколько статей, который почти все принадлежат перу известных писателей. И все эти писатели, каков бы ни был предмет их статей, непременно и незаметно для самих себя переходят. в конце концов, к вопросу об антисемитизме. Не является ли это одно уже достаточным доказательством того, что этот «проклятый вопрос» настолько овладел ими, что они ни на минуту не в состоянии забыть о нем, и о чем бы они ни говорили, – этот вопрос сам собою встает перед ними вопреки их собственной воле.
  Писатели «La Gerbe» – люди выдающееся и известные; не таким людям приходить в замешательство и отступать при виде врага, а тем более обнаруживать перед другими свой страх и тревогу. Они умеют владеть собой, показывать вид, что стоят выше всего этого, умеют успокаивать себя и своих читателей приятными надеждами и обещаниями, порою возвещаемыми пророческим тоном. (Так, один из них уверяет нас, что теперь происходит последняя борьба между еврейством и его врагами, и что эта борьба окончится для нас полной победой, после чего наступит покой и мир на веки вечные). Великая революция 89 года не сходит с их уст, сотни раз упоминают они о «декларации прав человека» или, как говорят некоторые из них, о «новых десяти заповедях», которые провозгласила эта революция. И каждый раз они при этом выражают надежду (в которой, впрочем, слышатся нотки мольбы), что Франция никогда не забудет этих великих дней, что она не пойдет, не может пойти назад, что французский народ и теперь, как и раньше, народ великий, просвещенный, великодушный, могучий и т. д. и т. д.
  Исполнятся ли эти пророчества, или нет – это вопрос, которому не здесь место. Но как бы то ни было, не нужно обладать особой проницательностью, чтобы по этим пророчествам и по всему сборнику вообще судить о нынешнем состоянии духа наших братьев во Франции. – И это состояние, в котором некоторые умудряются видеть даже «величие» – в действительности является полной противоположностью последнему. Внутреннее рабство, замаскированное внешней свободой – вот имя ему. Это рабство досталось в удел французским евреям еще сто лет назад – вместе с гражданскими правами, но лишь в нынешнее тяжелое время оно ясно определилось и выступило перед нами во всей цельности и полноте.
  Писатели «La Gerbe» силятся доказать, например, нам и нашим врагам, что участь евреев в каждой стране тесно связана с участью коренных жителей страны или даже с участью всего человечества; что, бедствие Израиля во всяком государстве являются, таким образом, не исключительно еврейскими, а бедствиями всего государства и всего человечества, и что поэтому… вывод отсюда ясен. Один из этих писателей, желая успокоить наших богачей во Франции, которым развивающийся антисемитизм внушает опасение за их будущее, рассказывает им следующий интересный эпизод: «В 1848 году, во время февральской революции, в одном из эльзасских городов распространился слух, будто бунтовщики собираются напасть на дома еврейских капиталистов и разграбить их. Испуганные евреи обратились за помощью к местному начальнику войск. Тот согласился защитить евреев, но только в том случае, если и национальная гвардия обещает свою помощь. Тогда евреи обратились к начальнику национальной гвардии, но там встретили их только насмешками и издевательствами. Им ответили, что ничего ровно дурного не видят в том, что будут разграблены дома нескольких евреев; они должны были вернуться домой, с сердцем исполненным мучительного страха. Но на другой день сделалось известным. что бунтовщики восстали против всех капиталистов, без различия вероисповедания, что они собираются, наряду с еврейскими, посетить также дома и христианских богачей, – и тотчас же показались на улицах города и постоянное войско и национальная гвардия. «И еврейский вопрос был благополучно разрешен» – с удовлетворением и радостью заканчивает автор, прибавляя при этом, что он считает лишним распространяться на счет «высокой морали», вытекающей из этого эпизода. И, действительно, много поучительного вытекает для нас из приведенного автором рассказа, но вряд ли найдем мы в нем ту «высокую мораль», которую думает вывести из него сам автор…
  Эта тактика, тактика возбуждения сострадания к еврейскому народу во имя пользы других, достаточно известна и нам. И наши русско-еврейские писатели, от Оршанского до наших дней, неутомимо изыскивают факты и материалы чтобы доказать, что народ, еврейский – это «дойная корова», которую следует щадить ради ее молока. Наши французские ученые не унижаются, конечно, до того, чтобы выразить эту мысль в такой неприглядной форме, они пытаются облечь ее в форму более приличную, более идеальную. Но внутренний смысл их слов от этого нисколько не меняется, тот страшный смысл, который один уже достаточно ярко обнаруживает, как далеки по своим чувствам наши западно-европейские братья от истинно-свободных людей. Представьте себе, что разбойники окружили меня, и я взываю: «спасите, человек в опасности!» Неужели же этого призыва недостаточно, чтобы обязать каждого поспешить ко мне на помощь? Разве не великий позор для меня, позор горьше смерти, если я должен раньше доказать, что опасность, в которой я нахожусь, грозит и другим, всему человечеству? Как будто моя кровь красна лишь тогда, когда она смешана с кровью, других людей, как будто человечество – это нечто отличное от меня, нечто такое, части чего я вовсе не составляю, как будто собирательное понятие «человечество» не заключает в себе и меня.
  Это рабство особенно ясно проявляется тогда, когда писатели «La Gerbe» начинают трактовать о внутренних делах еврейства. Они проявляют свое геройство, когда они борются за нашу религию с религиями враждебными ей, так как они знают, что Франция не возбраняет этого, что ни правительство ни народ не обращают теперь внимание на подобного рода «диспуты». Но когда суть дела заставляет их проявить национальную связь между евреями Франции и прочими их братьями или их связь с землей их предков – тогда они снова, из боязни проявить хотя бы малейшее несогласие с господствующим во Франции крайним, фанатическим патриотизмом, обнаруживают тяготеющее над ними нравственное рабство.
  Один из писателей «La Gerbe» – известный философ Адольф Франк – выражает мнение, что каждый еврей, без различия национальности (sans distinction de nationalite), наслаждающийся плодами эмансипации в какой бы то ни было стране, должен быть благодарным за это прежде всего французам и их революции; он должен считать, поэтому, Францию своим первым отечеством, а уже за ней, вторым – свою настоящую родину. Тут наш философе считает нужным совершенно неожиданно прибавить следущее: «Иерусалим есть только родина преданий и религии евреев. Еврей может, пожалуй, уделить Иерусалиму место в богослужении, но на себя он должен смотреть, как на сына своего отечества». Этот взгляд на Иерусалим есть, собственно, общее место наших западных писателей, избитое и затасканное ими всевозможными способами. Недавно, например, один из еврейско-немецких философов издал книгу, в которой имеется, между прочим, и научная статья о «Плаче Иеремии». И хотя научной статье, казалось бы, нет никакого дела до казуистических вопросов, «запретов и разрешений», однако, автор считает нужным заняться в конце своей статьи и практическим вопросом: «можно ли нам и теперь читать это произведение («Плач Иеремии») в синогогах?» Решает он вопрос утвердительно на том основании, что за три дня до Пасхи и христиане читают его в своих церквах. «Если же нас спросят, – говорит он, – что вам Сион и что вы Сиону?, – то мы спокойно ответим: Сион это наиболее внутренний элемент внутреннего сознание всех народов ». Ответ этот туманен и непонятен не только в моем переводе, но и в самом немецком оригинале, но зато безусловно понятна цель автора статьи. После этого нет причины негодовать и на упомянутого французского философа, разделяющего подобное воззрение. Но читатель, ознакомившиеся со всей этой статьей в сборнике «La Gerbe» и узнавши, что автор ее приходит там к выводу, что Израилю предназначена особая «миссия», которую он и принял там, в Иерусалиме, но которой он еще не выполнил целиком и до сих пор, что только благодаря этой миссии он еще живет и должен жить, пока не исполнит ее до конца, – такой читатель вправе будет предложить следующий вопрос: если автор так высоко ставит чувство благодарности, что во имя его обязывает еврея предпочитать Францию родной стране, то будем же последовательны: ведь Франция дала нам только внешнее равноправие, которого мы могли бы достичь и без нее, если б мы отреклись от своей миссии, сама же миссия, причина и конечная цель нашего существования, дана нам Иерусалимом, и ему мы, стало быть, обязаны еще большей благодарностью, а потому мы даже Франции должны предпочесть Иерусалим… Я думаю, что и знаменитый философ, автор приведенной мною статьи, не нашел бы логической ошибки в сделанном мною заключении, и, несмотря на это, он написал приведенные выше слова. Разве это не духовное рабство?
  Другой писатель – главный охранитель интересов французского еврейства, принимающий в то же время деятельное участие и в общееврейских делах, исчисляя в своей статье все заслуги «Archives Israelites», причисляет к последним и то, что, благодаря этому журналу, окрепла связь между французскими евреями и евреями других стран. Тут он попутно вспомнил «прекрасную Францию», антисемитизм, господствующий в ней, и начинает оправдываться и еретических словах, сорвавшихся с его пера: и в самом деле, он, француз. осмелился считать заслугой усиление связи между еврейством Франции и других стран. И вот он пытается доказать что, хотя евреи Франции, как известно всякому, большие патриоты и любят свое отечество всем сердцем и душой, однако, их патриотизм, ведь, не запрещает им чувствовать сострадание к остальным их братьям, терпящим притеснение в других. странах, как не запрещено им и радоваться вместе с теми братьями, положение которых улучшается.
  Что касается меня, то я глубоко убежден, что если бы этому прекрасному человеку, так искренне любящему еврейский народ, доказали тысячами доводов, что французский патриотизм запрещает ему любить братьев, живущих за пределами Франции, он, все-же в тайниках души продолжал бы любить их, и если бы все братья наши добились равноправия и некому было бы сострадать более, и не с кем было бы радоваться – то и тогда он, я уверен, пожелал бы находиться в постоянной связи со всем народом и участвовать во всех его общих делах. Но в таком случае, что же означают его оправдания, и что же вызвало их, если не духовное рабство?..
  
  Но это рабство, духовное, составляет только половину той цены, которую заплатили западно-европейские евреи за свое равноправие. Другое рабство – умственное, – еще более тяжелое, чем первое, скрыто под личиной их гражданской свободы. И следы этого рабства также заметны в сборнике, о котором мы теперь говорим.
  Согласившись, ради приобретения прав отрицать существование. еврейского народа и свести все еврейство к одной только религии, западные евреи тем самым обязывают себя и своих потомков свято хранить религиозное единство между евреями. Но «гражданские права» требуют проведения различных практических реформ и в религиозных делах, а эту жертву не все евреи решаются принести, и вот «последователи Моисеева Закона» распадаются на различные секты, и религиозное единство рушится. Общей связью осталась только умозрительная религия, несколько отвлеченных принципов, общих для всех евреев. Но, уж не говоря о том, что такая связь сама по себе очень слаба, как и всякая, вообще, отвлеченная идея, не воплощенная в конкретные формы, она еще более ослабела в последнее время и продолжает ослабевать с каждым днем. Научный прогресс расшатал основы религии вообще, и еврейская религия не спаслась от этого: сам редактор сборника с сокрушением сердца сознается, что «научное вольнодумство, носящее имя Дарвина», все усиливается, и что он, редактор, продолжает еще бороться с этим вольнодумством только потому, что «noblesse oblige». Как же быть, в таком случае, тьме из евреев, у которых только и осталась эта умозрительная система иудаизма, как быть им, если и эта последняя расшатывается в их душе? Должны ли они окончательно оставить еврейство и уподобиться во всем остальным гражданам страны? Меньшинство именно так и поступает, но почему же не сделают этого и остальные? Почему большинство не чувствует, что оно не может поступить так? Где же те звенья которые по их мнению связывают их с еврейством и не дают им освободиться от него? Естественное национальное чувство, унаследованное от предков и не зависящее ни от какого вероисповедания, ни от каких религиозных обрядов? Сохрани Бог! Ведь это чувство они еще сто лет тому назад продали и получили взамен его свои «гражданские права». Правда, они не властны искоренить это чувство из своего сердца; несмотря на все их старание уничтожить его, несмотря на все уловки, к которым они прибегают, чтобы скрыть это чувство, как от других, так и от себя, оно все же в глубине их души продолжает по прежнему жить и проявлять свою силу, вопреки их собственной воле. Но ответ этот, вполне удовлетворяющий нас, не можете, разумеется, быть принятым ими: ведь они публично отреклись от своей еврейской национальности и не имеют права вернуться к ней, не имеют права сознаться в том, что продали нечто им не подвластное… Чем же могут оправдать они, в этом случае, то «упорство», с которыми, они продолжают оставаться евреями (что не дает им ни уважения, ни славы) ради нескольких умозрительных принципов, которых они, вдобавок, и не придерживаются, – или, если даже и придерживаются, то могли бы делать это и не нося специального имени, как это делают и все деисты других народов.
  Вопрос этот гвоздем засел в мозгу передовой части западно-европейского еврейства и не дает им покоя уже очень давно; он-то и привел их к необходимости найти себе новую, странную теорию и придерживаться ее всеми силами души. Я подразумеваю пресловутую теорию о «миссии Израиля среди народов». Теория эта основана на предвзятом мнении, противоречащем всем основам современной науки, будто каждый народ, с самого начала создан для какой-то заранее определенной цели, будто у каждого народа есть какая-то «миссия», которую ему предстоит выполнить в течение своей исторической жизни, и пока он не выполнит этой миссии, «изложенной на него свыше, он должен продолжать свое существование, даже вопреки своей собственной воле. Так, например, греки были созданы для того, чтобы создать высшие формы внешней красоты; римляне – чтобы возвеличить физическую силу человека (Munk, Palestine 1845, p.99) – Исходя из такой точки зрения, не трудно уже найти ответ и на вопрос о причине существования еврейства, ответ, который с одной стороны не находится в противоречии с «правами», а с другой оставляет еще место для известного единения в еврействе: еврейский народ, несомненно, мертв, но «община Израилева» еще существует и не может не существовать, так как миссия Израиля еще не вся исполнена, пока чистый монотеизм и вытекающие из него принципы не одержали еще полной победы над миром. И до этой победы еврейский народ, даже вопреки своей воле, будет, жить, будет страдать, будет переносить лишения и бороться, потому что создан он для того, чтобы «самому познать Бога и довести других до познания Его» (Munk, там же и La Gerbe p.7)
  Стало быть, чтобы честно исполнить свою миссию, мы должны быть миссионерами Всевышнего и посвятить все свои силы распространению этого «познания», ради которого только мы и живем?
  «О, нет!» – отвечают нам приверженцы миссии (мотивы же, вынудившие этот ответ, не нуждаются, конечно, в объяснении) – «нам не следует» – говорят они – «ускорять конец»; нам вручил Господь истину, но не нам поручил Он заниматься распространением ее. (La Gerbe р. 12).
  Но как же выполним мы, в таком случае, нашу миссию? На это нам отвечает Мунк (там же стр. 7): «Эта миссия безостановочно выполняется сама собой, благодаря прогрессу религиозных идей». А так как основанием и причиной этого прогресса являются, по мнению последователей теории «миссии», наши священные книги, то и мы сами, таким образом, работаем на пользу религиозного прогресса и поэтому и только поэтому, мы должны оставаться верными своему знамени до конца…
  Такого рода «миссия» чрезвычайна легка и приятна. Весьма лестно быть «наставником» других народов, смотреть, на все человечество, как на своих «учеников», утоляющих свою жажду у наших источников; тем более, что эта почетная обязанность не требует от своих адептов никакой практической деятельности, никакого труда: религиозный прогресс, основой которого являются священные книги, будет сам бороться за нашу миссию, а мы – мы будем смотреть и радоваться.
  Все это было бы, однако, хорошо только в том случае, если бы сами «ученики» были послушны и покорны и относились бы с уважением к своим «учителям». Но если «ученики» эти так дерзки, что не желают и слушать своего «учителя», если они унижают, поносят последнего и отравляют ему жизнь, – ведь тогда вопрос по-прежнему остается нерешенным: раз мы своей жизнью не приносим никакой пользы выполнению нашей миссии, раз наши священные книги не погибнут и без нас, и, стало быть, и религиозный прогресс сделает свое дело без нас, раз мы являемся только, «памятниками прошлого» на пути прогресса, движущегося вперед независимо от нас – к чему же нам тогда, спрашивается, жить и страдать? Ведь, греки, миссия которых (по той же теории) состояла в том, чтобы распространять в мире культ красоты, создали свои прекрасные произведения, свои прекрасные книги и после того, как-дело их было совершено, сошли со сцены, несмотря на то, что-они еще не выполнили всей своей миссии, что в течение многих веков после них, вплоть до самой эпохи возрождения, эллинский культ красоты оставался в забвении, – и дальнейший прогресс уже сам собой, помимо греков, развивался из художественных и литературных творений, оставленных нам в наследство. Отчего же после этого история не дает и нам, евреям, сойти со сцены после того, как мы сделали для нашей миссии все, что было в наших силах, – создали священные книги и более ничего уже не в состоянии сделать для нее?
  Один из адептов «миссии», ученый раввин, посвятил в сборнике этому вопросу специальную статью под заглавием: «Отчего мы остаемся евреями?» В статье он пытается ответить на этот вопрос и с другой точки зрения: «Мы остаемся – говорит он – в еврействе потому, что нет ни одной другой религии, которая могла бы заменить для нас еврейство». Все религии заключают, в себе много такого, чего мы никоим образом не можем принять. Так называемая «естественная религия», пожалуй, могла бы удовлетворить нас. Но, собираясь принять эту «естественную религию», мы должны, конечно, раньше всего усвоить ее основы, и вот, знакомясь с ней по книгам, специально ей посвященным, например, по книге Симона: «Естественная религия», мы находим, что она состоит из трех основных догматов: сотворенности мира, откровение Божества и возмездие в загробной жизни. Тут мы сразу вспоминаем, что пятьсот лет тому назад рабби Иосиф Альбо, автор сочинения: «Догматы», установил еврейство на принципах, подобным этим. Иудаизм сам является, таким образом, естественной религией, и нам нет надобности искать его замены.
  Что касается меня, то я не буду спрашивать почтенного раввина: что ответит он тем евреям, очень многочисленным в наше время, которые считают даже «естественную религию» Симона весьма далекой от «естественности» и которые все-же желают оставаться евреями, но не знают, почему они желают этого? Я не предложу этого вопроса почтенному раввину потому, что он – раввин и имеет, стало быть, дело только с философами верующими. Я не спрашиваю его также, верит ли он искренно в то, что действительно нет никакой разницы между «откровением Божества» Симона и «божественностью Торы» Альбо? Я не спрашиваю его об этом, ибо знаю, что религиозная философия всегда считала допустимым искажать тексты с целью примирения противоречий. Один лишь вопрос я позволю себе предложить, и на него почтенный раввин не может не обратить внимания: если иудаизм, кроме вышеприведенных мною догматов, содержит в себе; еще кое-что, чего нет в «естественной религии», то ведь первоначальный вопрос автора остается в силе: «отчего-же в самом деле, не заменить первую религию – второй?» Если же, действительно, различие между ними заключается только в названии, то ведь тогда еще затруднительнее ответить на этот вопрос: отчего же не переменить названия, если благодаря такому внешнему изменению мы можем освободиться от многих бедствий? Ведь название же, в самом, деле, является основой нашей миссии, а возможность выполнить ее, т.е. распространить в мире познание Бога, как его понимает иудаизм, а эта возможность только возрастет в безмерное число раз, когда вместо «еврейской религии» еврейство станет называться «естественной религией». Стало быть, мы не только имеем право, но даже обязаны это сделать для пользы той самой «миссии», которую мы призваны выполнить.
  Я нахожу излишним распространяться далее об этом вопросе, который в наши дни как-то неловко трактовать серьезно. Горькая усмешка невольно появляется на устах, когда видишь, как выдающиеся люди, которые могли бы осветить нашему несчастному народу его трудный, усеянный терниями путь, занимаются подобным праздным делом, хотят уверить себя и убедить других, что целый народ живет и несет на себе тяжелое бремя Торы и всех ее предписаний, железное иго бедствий, унижений и позора в течение двухтысячелетий только для того, чтобы преподать другим какую-то философскую идею, давно уже разъясненную в массе различных книг, на всевозможных языках, во всевозможных вариациях, так, что всякий, желающий усвоить ее, может отлично обойтись без нашей помощи. И это еще в такое время, когда число желающих учиться уменьшается с каждым днем, когда мы сами со дня на день все больше и больше забываем наше учение.
  Если такой ученый, как Мунк, или другие здравствующие еще писатели старого поколения могли и могут верить в «миссию» Израиля в упомянутом смысле, то мы не так удивляемся этому, приняв во внимание, что Мунк писал об этом вопросе еще в 40-х годах, да и другие писатели сборника принадлежат к прошлому поколению, к тому поколению, в котором понятие о «конечной причине» считалось еще понятием строго научным, к поколению. которому это понятие было близко и привычно. Но как понять нам, то странное явление, что современные писатели и ученые, знающие и признающие, что «научное вольнодумство», т.е. тот научный метод, который именно отвергает всякие миссии и «конечные причины», что это «научное вольнодумство, носящее имя Дарвина» все больше овладевает умами, – как нам понять то, что и подобные ученые являются приверженцами этой теории, требующей веры в миссию народов вообще и в такую своеобразную миссию евреев в частности? Ясно, что причина этого кроется в том, что эти ученые вынуждены так поступать ибо у них нет другого пути примирить еврейство с равноправием: с одной стороны еврейству разрешается быть только религиозной общиной, с другой стороны религиозная связь все более и более ослабевает, а с третьей – и это самое главное – эти ученые чувствуют, что, несмотря на все это, они евреи и хотят оставаться евреями… И вот, чтобы как-нибудь согласовать все эти «истины», они и вынуждены были прибегнуть к такой несостоятельной теории.
  Придерживаясь во всех других вопросах жизни и науки взглядов своего века, они только в еврейском вопросе не могут сойти с той точки зрения, на которой стояли их отцы пятьдесят лет тому назад, как будто за этот период понятия и взгляды не претерпели никаких изменений.
  
  И это рабство, рабство умственное, есть также плод гражданской свободы: если бы не эта свобода, наши братья не были бы вынуждены отвергать еврейство, как нацию, не были бы вынуждены карабкаться по сгнившей лестнице на небо, чтобы искать там того, что они легко могли бы найти и на земле. И если даже предположить, что и тогда нашлись бы ученые, которые пожелали бы найти для нашего народа какую-нибудь «миссию» или, точнее, духовную цель, сообразно национальному его характеру, то они могли бы найти, другую миссию, если и не столь величественную, то зато более приемлемую и более согласную с современными понятиями, с требованиями здравого смысла и исторической правды. Они могли бы, например, рассуждать так: евреи живут скитальческой жизнью среди других народов уже два тысячелетия, и за все время мы не замечаем, чтобы они создали нечто новое и великое, чтобы они открывали новые пути человечеству: везде являются они только посредниками, которые занимаются обменом и передачей как материальных, так и духовных ценностей, созданных другими. Ибо вся польза, принесенная еврейством мировому прогрессу в средние века, свелась к «посредничеству»: оно получило науку с Востока и передало ее Западу, «ибо не в открытиях – миссия еврейства», оправдывается по этому поводу Мунк . Пусть так! Но раз мы видим, что еврейский народ способен быть «посредником цивилизации» и всегда был таковым, то ведь простая логика говорит за то, чтобы он и теперь взял на себя именно эту миссию, если от ищет себе какой-нибудь духовной цели в жизни: получив теперь цивилизацию на Западе, пусть вернется и перенесет ее на Восток Если уже деятельность «учителя» так нравится им, то лучше пойти туда, где чувствуется сильный недостаток в учителях, где они легко могли бы найти себе внимательных слушателей.
  Но если бы наши западные собратья не были рабами своих прав, им и в голову не пришло бы искать миссии и духовных целей для своего народа, пока он не выполнил еще своей законной естественной, свойственной всем народам, миссии: пока он не создал себе условий жизни, соответствующих его национальному характеру, условий, которые дали бы ему возможность развивать свои силы и способности, свою индивидуальность – свободно, согласно требованиям его натуры. Ибо только тогда, когда он достигнет всего этого, можно допустить, что исторический ход его развития выдвинет впоследствии какое-нибудь поприще, на котором он окажется способным стать «учителем» других народов и сызнова приносить пользу всему человечеству. И если тогда появятся «толкователи», которые будут утверждать, что это именно поприще и есть наша «миссия», к которой мы призваны, я, если не соглашусь с ними, во всяком случае не найду нужным спорить из-за названия.
  Но к тому времени мои кости, верно, мхом порастут. Теперь же когда я еще жив, когда хочу отвратить глаза от всей ограниченности, низости и тяжелых бедствий окружающих меня и искать там, за рубежом, где есть евреи профессора, академики, сановники, офицеры, – то и там, сквозь весь их блеск и пышность, я вижу только двойное рабство, – рабство моральное, и рабство умственное. И я смотрю на все это и спрашиваю себя: должен ли я завидовать их правам? И на этот вопрос я твердо и убежденно отвечаю: нет, и сто раз нет! Ни их правам, ни цене, уплоченной за них. Пусть у меня нет прав, но я не продал за них души своей. Я могу сказать громко, не прибегая к оговоркам, что я люблю всех братьев, всех сынов моего народа, в какой бы стране они ни жили, я могу вспоминать Иерусалим не только при богослужении, читать «Плачь Иеремии» публично и наедине, не боясь вопроса: «что тебе Сион и что ты Сиону». Мне не нужно восхвалять свой народ, ставить его выше всех народов, для того, чтобы найти «оправдание» его существованию. Я знаю, «отчего я остаюсь евреем», или, вернее, я совершенно не понимаю этого вопроса, как не пойму, если меня спросят, отчего и остаюсь сыном своего отца. Я могу свободно, не кривя душой, высказывать свои мнения насчет религиозных принципов и идей, унаследованных мною от предков, не боясь расторгнуть этим связь между мной и моим народом; я могу придерживаться «научного вольнодумства, носящего имя Дарвина», не видя в этом никакой опасности для моего еврейства; словом, я принадлежу себе, я властен над своими мыслями и чувствами, и нет на свете такой силы, которая могла бы заставить меня притворяться или скрывать их, обманывать себя или других.
  И эту мою духовную свободу – пусть смеется, кто хочет – я не продам ни за какие права в мире.
  5651 (1890) г.

Преждевременное и запоздавшее.(Mukdam umeuchar bachaim) 

  
  Законоведы знают, что не все законы и обычаи народа соблюдаются и исполняются постоянно и одинаково, что повсюду и всегда есть такие законы, новые или старые, которые, согласно писаному кодексу, считаются живыми и незыблемыми, а между тем судьи и администраторы не считаются с ними, и они не играют в жизни никакой роли, или, во всяком случае, роль их незначительна.
  Если мы вникнем в дух и характер таких законов, мы всегда найдем, что они расходятся с тем общим духом, который в данное время царит в нравственной и политической жизни общества, или вследствие их новизны, – потому что они новы – они явились преждевременно, и дух законодателя в своем развитии опередить общий дух остальных членов общества, или же вследствие их устарелости – потому что их время уже миновало, и общий дух оставил позади себя дух древнего законодателя. Так или иначе, в силу того, что законы не гармонируют с духом, царящим в жизни данного времени, они, – хотя и окруженные, подобно остальным законам, унаследованным почетом и уважением, – бессильны оказать влияние на жизнь.
  И тем не менее хорошо делают как те, которые слишком рано пишут новые законы, время которых еще не пришло, так и те почитатели старины, которые медлят вычеркнуть из кодекса те законы, время которых уже прошло. И те, и другие знают, что этим они приносят большую пользу, каждый по своему; они понимают, что дух общества неустойчив и изменчив, что он движется то вперед, то назад, и возможно, что, рано или поздно, он в своем движении достигнет той точки, на которой стоят эти законы, и тогда, нашедши их в готовом виде на своем пути, поспешит воплотиться в них, как душа в теле: дух общества становится тогда для них жизненной силой, наполняя их свежим соком и превращая их в действующие факторы; законы же дают ему осязаемую и определенную форму, необходимую для его устойчивости. Это однако невозможно в том случае, если дух общества не находит для себя материальной формы, чтобы воплотиться в нее, а принужден блуждать в бесформенном состоянии, пока он сам своими силами не создаст себе новую форму – а тогда угрожает опасность, что прежде чем ему удастся прочно утвердиться на желаемой точке, повернется колесо, и подходящий момент пройдет мимо.
  
  С этим явлением мы сталкиваемся не только в области внешних законов и обычаев, но и в области идей и внутренних суждений. В каждом веке мы найдем такие отдельные взгляды и верования, которые не стоят ни в какой связи с общим духовным уровнем данного времени; в человеческой душе они ютятся в отведенном им уголке, нисколько не влияя на практическую жизнь. В большинстве случаев, это – «отсталые» идеи, наследие прошлых веков; когда-то они покоились на понятиях и потребностях своего времени, но затем дух общества мало по малу изменился, и под ними рушились державшие их основы; они сохраняются каким-то чудом, кажутся живыми, но эта жизнь не истинная жизнь, полная движений и действий, а упадочное прозябание старцев, у которых надломлены силы. Таких прозябающих старцев долго сохранявших свое существование, ученые искали и находили во всех областях жизни.
  Но на ряду с этими «отсталыми» идеями есть идеи «преждевременные» – незрелые дети, родившиеся в душах отдельных личностей, возвышающихся силой своего духа над всем народом, и которым, благодаря счастливому стечению обстоятельств, удалось распространить свои идеи и завоевать для них признание, прежде чем появилось поколение, способное понять эти идеи и усвоить их в надлежащей степени. Но в виду того, что эти идеи только усвоены внешне и не гармонируют с общим духом времени, они тоже остаются вне круга действующих сил; они подобны грудным младенцам, которых взрослые любят, чей лепет восхищает, с которыми иногда играют, но к чьему совету никогда не прибегают.
  Но и в этом случае, пока в этих идеях еще теплится жизнь, есть надежда, что они, как преждевременные, так и отсталые, выживут. Первый – вследствие того, что общий дух направлен в их сторону в своем движении вперед, вторые же вследствие того, что их проникает дух общества в своем движении вспять. Поэтому правы мудрецы народа, когда пытаются распространить в обществе новые взгляды или укрепить старые, дорогие их сердцу, не считаясь с тем, способны ли современники принять их, принимают ли они их бескорыстно или имея в виду какую-нибудь цель, и в состоянии ли они руководствоваться ими в непосредственной жизни. Эти мудрецы знают, что живой калека лучше мертвого богатыря, что все то, что находится в душе человека и живет в ней хотя бы даже в уродливом и подавленном виде, хотя бы даже сумеречной жизнью – не теряет надежды со временем обрести свой истинный облик, заполнить собой всю душу и превратиться в двигательную силу всех мыслей и деянии, когда пробьет надлежащий час.
  Примером «преждевременной» идеи может служить идея единобожия у еврейского народа в течение всей эпохи судей и царей, вплоть до вавилонского пленения.
  Юм и его последователи ясно доказали, что не восхищение красотами природы и необычайностью ее явлении впервые привело человека к признанию Творца вселенной, а страх и ужас перед зловещими сторонами окружающей жизни. Первобытный человеку бродивший по земле в поисках пищи, не защищенный от дождя и холода, вечно преследуемый жестокой природой и хищными зверями, не был способен вникать в законы, управляющие небом и землей, молиться красоте вселенной и углубляться в исследование вопроса: «возможно ли существование мира без направляющей руки Провидения». Все его ощущения, чувства и мысли были тесно связаны с единым желанием – желанием существовать, и сквозь призму этого желания он во всей природе видел только два начала: добро и зло, – то, что приносит пользу его жизни, и то, что приносит ей вред. Из добра он старался извлечь наибольшую сумму пользы, мало задаваясь вопросом об его происхождении, вопросом о том, откуда оно явилось; но зло, – которого ведь гораздо больше и которое воспринимается гораздо острей – вопрос о том, как спастись от него, не давал ему покоя и впервые породил в нем – почти без участия его сознания – великую идею о том, что за всеми явлениями природы скрываются их владыки, которых можно умилостивить словами и привлечь на свою сторону дарами, можно заставить их воздержаться от зла и даже – так развивалась в дальнейшем, идея – изливать добро. Таким образом, для первобытного человека сделались богами все природные явления, имеющей большее или меньшее отношение к жизни и счастью человека, и земля наполнилась множеством идолов в соответствии с проявлениями зла и добра.
  Но не только от природы и ее слепых сил многообразно страдал первобытный человек, но и от своего ближнего. В те времена еще не было нормальной государственной жизни, еще не существовало на земле определенных порядков и справедливых законов; люди жили родами –каждый род отдельно от других – и вечная, беспощадная война царила между ними. Злоба человека на своего ближнего – часто еще больше, чем жестокость природы, – способствовала укреплению «страха и ужаса», и человек и тут искал и находил помощь у божества, но не у божества природы, общего всем, ему и его врагам, – у каждого рода был свой собственный бог, для которого на свете не существовало ничего, кроме этого рода, подлежащего его защите от врагов. Поэтому, после того как с течением времени из этих родов возникли целые народы с урегулированной жизнью, и война человека против человека приняла другую, коллективную форму, после того как для отдельного человека явилась возможность жить безопасно вместе со своей семьей среди своего народа, и вместо родов, народы стали безжалостно преследовать друг друга, – тогда исчезли родовые боги или спустились на степень домашних духов, но их место заняли народные боги: у каждого народа появился свой бог, оберегающей его в дни мира и предводительствующий ему, когда он мстит своим врагам вовремя войны.
  Этот двойной политеизм – природный и национальный – коренится, таким образом не в случайном заблуждении ума, а в самих потребностях сердца и в жизненных условиях человеческого рода, находящегося на заре его жизни. А так как эти потребности и эти жизненный условия мало чем отличались в разных пунктах земного шара, – не удивительно, что у всех древних народов мы находим (хоть и под разными именами и в различных внешних формах) одну и ту же веру, – веру в природных богов, помогающих человеку в борьбе с природой, и в народных богов, помогающих – каждый своему народу – в его борьбе с другими народами. Различие состоит только в том, что у одних народов доминирует вера в природных богов, у других – вера в национального бога, в зависимости от свойств данного народа, его исторических судеб, его отношения к природе и его положения среди других народов.
  Поэтому, когда в те древние времена в Израиле возникло и распространилось отвлеченное понятие о едином Боге, – эта идея могла быть только «преждевременной». Только выдающееся индивидуумы усвоили ее по настоящему, как нечто живое, волнующее сердце и действующее на волю; что же касается народных масс, то хотя они и внимали ей неоднократно из уст пророков и даже, казалось, верили в нее, – тем не менее познание этой идеи было у них лишь внешним, а вера в нее – изолированной, не связанной с жизнью и не побуждающей к действию. Тщетно старались пророки вдохнуть живую душу в эту веру: она была настолько далека от общего уровня идей и чувств того времени, что была лишена всякой возможности пустить глубокие корни в душах, найти духовную нить, которая бы ее связала с жизнью.
  Автор книги Судей постоянно жалуется на легкомыслие наших предков, которые в трудные моменты жизни всегда обращались к Иегове, Богу своих отцов, а когда он спасал их от врагов, каждый раз опять начинали служить другим богам «и не помнили о Иегове, Боге отцов, спасшем их от всех врагов». – Но на самом деле наши предки не были до такой степени легкомысленны, чтобы менять свою веру как одеяние, чтобы переходить от одной религии к другой, ей враждебной; нет, у них всегда была одна и та же вера, – первобытная вера двубожия. Поэтому, в момент национального горя, во время войны и преследования со стороны других народов, «сыны Израиля вопияли к Иегове, их Богу». Это не значит, что они путем покаяния, как его понимали пророки, отныне начинали снова жить в вере в единое Божество, а просто обращались к Богу своих отцов, к своему собственному, национальному богу, чтобы с его помощью бороться с врагами. Когда же исчезала внешняя опасность и общенародные заботы уступали место личным и семейным заботам, человек возвращался к природным идолам повседневности.
  Лишь после разрушения Храма, когда в еврействе изгнания произошел духовный перелом, благоприятный вере в единое Божество, – лишь тогда стало легко современным пророкам в короткий промежуток времени искоренить веру народных масс и поднять идею единства на степень исключительного руководителя национальной жизни в ее обычаях и делах. Не потому, что народ вдруг поднял свой взор горе и узрел, «кто создал все это», а потому, что национальное унижение необычайно сильно укрепило в нем чувство национальности, так что заботы и горести отдельных личностей уступили место национальному горю, и, погружаясь всеми своими мыслями и чувствами в это горе, народ неизбежно должен был прибегнуть к единственной надежде, которая ему осталась: к вере в своего национального Бога и в его мощь, к вере в то, что Бог может спасти свой народ не только на родине, но и на чужбине. Но надежда эта могла лишь в том случае пустить корни в душе, если победа вавилонского царя была победой не вавилонского бога, а бога Израиля, который является в то же время Богом вселенной, отдавшим царю Вавилона во власть все; страны и могущим их вновь отнять у него, ибо ему принадлежит, вся земля, – ему, «создавшему ее и вручившему тому, кого он возлюбил». – И вот народ познал и восчувствовал великое учение, которое доселе знал лишь издали, из чужих уст. Семя, брошенное раньше пророками на опаленную солнцем скалу, дало теперь, когда пришло время, плод, и голос, пророка изгнания, взывавшего именем Господа: «с кем вы сравните меня, кому уподобите?… Я Бог, и нет других богов!» –этот голос, гармонируя с стремлением народа и с его национальной надеждой, доходил до глубины его души и изменил до основания все его духовные наклонности и жизненный уклад, унаследованные от прошлого.
  Пример отсталой идеи мы находим через много веков в той же самой национальной надежде, – в идее «возвращения в Сион».
  «Служение корыстное приводит к служению бескорыстному» – явление, нередкое в жизни. Бывает, что вначале люди к известному объекту обращаются не во имя его самого, а ради его связи с какой-нибудь целью, близкой их сердцу. Но как только они свыклись с этим объектом и полюбили его, хотя бы из-за посторонней цели, они мало по малу привязываются к нему узами бескорыстной любви, на чей алтарь они готовы принести первоначальную цель, приведшую их к этой любви. Так, например, скряга вначале любить деньги, как средство удовлетворения его потребностей, но в конце концов он забывает первоначальную цель, само собирание денег становится целью, и он не позволяет себе самому тратить их для своего удовольствия.
  Точно так же великая религиозная идея, которая возродилась в нашем народе – после разрушения первого храма, – в начале как основа и опора национальной надежды, – впоследствии, в эпоху второго храма, развилась и окрепла до такой степени, что охватила всю душу народа и возвысилась над всем остальным, даже над национальной идеей, из которой она черпала первоначально силу и жизнь. Все другие стремления отступили перед религиозными, и у народа почти не было других желаний, как только спокойно служить своему Богу. Если бы это его желание было удовлетворено, он благословлял бы свою долю и терпеливо и безропотно нес бы чужеземное иго. В противном случае он свирепел, как лев, и не успокаивался до тех пор, пока вновь не обретал свободу, чтобы без помехи осуществлять волю Небесного Отца, которого он ныне любил не для того, чтобы получить национальную награду, а всей своей душой, до полного самопожертвования.
  Поэтому, после разрушения второго храма, народ воспринял ату катастрофу не как разгром страны, разгром национальной жизни, а как разрушение храма, как гибель национального центра и невозможность служить Богу в Его святом доме, приносить Ему жертвы в предписанные сроки и согласно закону. Эта духовная утрата может быть возмещена духовными средствами: жертвоприношения – молитвами, храм – синагогой, земной Иерусалим – Иерусалимом горним, а все это, вместе взятое, – изучением Торы. И вот народ. вооружившись всеми этими средствами, вышел на свой длинный и тяжкий путь, чтобы скитаться из одной страны в другую, и в течение всего долгого изгнания он много занимался Торой, много молился, не забывая и в учении и в молитве своей национальной идеи о возвращении в Сион. Но надежда эта была уже не такая, как в Вавилоне, где она подвигала народ на активные действия и выдвинула из его среды Зерубавеля, Эздру и Неемию, – то была надежда, которая лишь утешает сердце, лишает энергии и усыпляет его, убаюкивая приятными грезами. Ибо теперь, когда религиозный идеал возобладал над национальным, народ не мог больше удовлетворяться малым, смотреть на возвращение в Сион как на национальное спасение одного лишь еврейства; страна Израиля должна была «охватить все страны земли», для того чтобы «исправить мир царствием Божием», чтобы «каждый, кто дышел, сказал: Господь Израиля есть царь». Но так как надежда народа превосходила его силы, он мало помалу перестал делать даже то, что было ему по силам, и идея возвращения в Сион, окутанная густым облаком грез и мечтаний, отдалилась от мира действительности, потеряла способность непосредственно подвигать на действия; но даже и тогда она все еще оказывала духовное влияние на сердца и, благодаря этому, порою на практическую жизнь, хотя и втайне и окольными путями. Вначале отцы наши искренне и наивно задавали себе вопросы «не придет ли Мессия сегодня или завтра?» и руководились в своей жизни этим вопросом. Но и впоследствии, после того как постепенно вследствие малодушия ослабела вера в близкое спасение и перестала быть фактором повседневной действительности, – и тогда она могла иногда вновь разгореться в голове какого-нибудь иллюзионера, даже воплотиться в осязаемую форму в виде так называемых мессианских движений, во время которых пробужденный народ опять брался за практические средства, чтобы осуществить свою надежду, и – подобно его надежде – эти практические средства были духовного и религиозного порядка. Но с тех пор, как последний Мессия (Саббатай-Цеви) впал в ересь, да кроме того развитие просвещения положило конец тому, чтобы любой фантазер овладевал душою масс, – с тех пор порвалась связь между национальной надеждой и жизнью, надежда эта лишилась всякого влияния на народ, даже духовного, перестала быть утешением в тяжелые годины и превратилась в немощную старуху, в «отсталую идею».
  Трудно было представить себе, чтобы эта устаревшая идея вновь обрела свою молодость, вновь сделалась источником нового движения, – притом разумного и естественного. А между тем это случилось. Колесо жизни влекло за собою стремление нашего народа по различным путям, пока он не стал вторично приближаться к тому первоначальному и исходному пункту, где он был тысячелетия тому назад. И этот древний дух, вновь воскреснув, воскресил так же и старую идею, воплотил ее в истинную форму и облекся в нее, «как душа в тело».
  Тем не менее мы, видящие ныне «любовь к Сиону» в новом облике, полном жизни и неугасимой надежды, не вправе смотреть свысока на «устарелую идею» былых веков; мы не вправе забывать, что если бы не эта всеми покинутая древняя идея, которой наши отцы отвели «тесный и темный уголок в сердце», чтобы она дожила там «сумеречной» жизнью до нашего времени, – если б не она, «дух» не нашел бы на своем новом месте тотчас же по своем приходе подходящей формы для своего воплощения и – кто знает – быть может он ушел бы от нас, как пришел, не оставив по себе прочного и долговечного следа.
  5651(1891) г.

Два мира. (Shtei reschujoth)  

  
  С тех пор, как открыты явления гипнотизма, мы знаем, что при известных условиях можно погрузить человека в особого рода сон, и если приказать ему тогда сделать после пробуждения в определенный момент то или иное действие, чуждое его духу и воле, он исполнит приказание в указанный момент; он не сознает при этом, что находится во власти чужой воли и чужого веления, он твердо верит (по свидетельству крупных исследователей в этой области), что он действует сознательно и по собственной воле, что ему хочется так действовать на основании различных мотивов, которые он измышляет, чтобы самому себе объяснить свой поступок.
  Примеры такого явления, которое в упомянутом его виде вызывает в нас изумление, как нечто исключительное, мы в действительности встречаем во всех людях и во все времена, но в силу того, что оно обычно не проявляется рельефно, оно не привлекает нашего внимания и не возбуждает изумления. Ведь всякий культурный человек, который родился, вырос и живете в организованном обществе, находится в течение всей своей жизни в положении лица, подчиненного, помимо его сознания, воле других лиц. Окружающее общество погружает его в гипнотический сон еще на заре его жизни и посредством воспитания опутывает сетью различных велений, заранее определяющих его будущие душевные движения, придающих определенную форму его интеллекту и строю чувств, его наклонностям и устремлениям; а впоследствии, когда он становится взрослым, общество вновь и вновь подвергает его своему влиянию многоразличными путями. Язык и литература, религия и мораль, законы и обычаи – все это и многое другое является средствами в руках общества, которыми оно усыпляет индивидуум и навязываете ему все новый и новые веления, так что он уже не в состоянии освободиться от них.
  Но в виду того, что само общество, действующее на своих членов, не есть особое существо, стоящее вне их, а, напротив, все его существование и все функции общества коренятся в них и из них исходит, так что члены общества передают друг другу его приказания и влияют друг на друга при посредстве слова и дела, можно сказать, что в душе каждого из членов живет множество скрытых гипнотизеров, властно приказывающих ему: «думай так-то и так-то, поступай так-то и так-то!»; и он бессознательно повинуется: – думает и мыслит согласно приказаниям, находя при этом подобающие основания для своих взглядов и определенные мотивы своим действиям; он не чувствует, что дух других мыслит в его мозгу и руководит его действиями, в то время как его собственный дух, его внутреннее «я», подчас совершенно чуждо всем этим мыслям и поступкам; но голос этого «я» неслышен: его заглушает громкий голос внешнего «я» «я вещей», по выражению Бергсона, в которое общество облекло его внутреннее «я».
  В виду того, что общество не создает себе заново в каждом веке духовных ценностей и жизненных путей, а те и другие создаются в нем в самом начале его существования условиями жизни – пока они после многовекового развития не примут определенной и соответственной формы, чтобы затем передаваться в наследство из века в век без существенных изменений, – в виду этого можно сказать, что и само общество в данном веке, в сущности говоря, ни что иное, как орудие воли предшествовавших поколений; главными гипнотизерами, безгранично властвующими над душой индивидуума и коллектива, являются далекие предки, истлевшие в могилах сотни и тысячи лет тому назад; к, голосу этих предков прислушиваются и их веления исполняются с любовью и благоговением, причем ни отдельный человек, ни поколение не отдают себе отчета в том, что принадлежит им, а что предкам, и чем они отделяются друг от друга.
  Поэтому, когда мы слышим, как люди с гордостью говорят о своем «внутреннем убеждении», на основании которого они судят о правде и лжи, о добре и зле, о красоте и безобразии, – мы имеем право думать, что если бы мы могли проанализировать это «убеждение» и найти элементы, из которых оно составлено, мы в большинстве случаев нашли бы в нем лишь веления многочисленных гипнотизеров из разных времен, – веления, которые, благодаря сплетению различных причин в жизни общества, сошлись вместе в душах этих людей и воплотились в форму их «я». Когда, например, известный священник Мортара мечет с амвона гром и молнии на головы противников католической веры и из глубины своего «внутреннего убеждения» пытается доказать ее истинность и непреложность, – мы имеем право думать, что если бы католические священники не похитили его в детстве у матери-еврейки и не подчинили бы насильно властному влиянию определенных гипнотизеров, древних и последующих, – его внутреннее убеждение состояло бы теперь из совсем других элементов, и другие гипнотизеры, весьма отличные от тех, которые на него действовали, говорили бы его устами столь же горячо.
  
  Когда все идете обычным путем, то-есть, когда в настоящем общество во всех отношениях идет по путям, проложенным его предками в прошлом, тогда прошлое и настоящее делают одно и то же дело: оба они не перестают внушать человеку свои веления одним и тем же языком, одними и теми же словами. Поэтому человек можете спокойно пребывать тогда в дремотном состоянии, двигаться всю свою жизнь в тесном кругу, проведенном вокруг него прошлым и настоящим, и в то же время считать себя свободным, нисколько не сознавая и не чувствуя тех железных пут, которыми он связан.
  Но не всегда все идет обычным путем. Иногда (по причинам. разбирать которые здесь не место), над обществом, вдруг проносится откуда-то новое веяние и в него проникают новые идеи и устремления, о которых и не подозревали прошлые поколения. Эти чужие новопришельцы стучатся в сердца и ищут в них доступа, и тотчас выходят им на встречу из всех тайников сердца туземцы, «дети прошлого»; они внимательно присматриваются к ним, пришли ли они с мирными или воинственными намерениями, и, не находя в них иного порока кроме их чуждости, они разрешают им, хоть и не всегда радушно, войти и тихо поселиться где-нибудь в уголке, с тем, чтобы пришельцы не препятствовали им, туземцам, в их работе и управлении. В начале пришельцы исполняют это условие, остаются одинокими в незаметном уголке и не вмешиваются в руководство внутренней жизнью. Но мало-помалу пришельцы раздвигают свои границы все дальше и дальше, глубже пускают корни, шире распростирают свои ветви и но истечении известного времени сами становятся владыками и повелителями, становятся гражданами настоящего. Тогда они выходят из своего скромного уединения, становятся на арене жизни во весь свой рост, в своем истинном облике и в этом новом положении вновь встречаются с гражданами прошлого.
  Эта встреча граждан обоего порядка бывает порой братской и дружественной, когда обе стороны считают себя полезными друг для друга; так, например, в сердцах некоторых ученых заключили друг с другом союз учение о гипнотизме и вера в спиритизм. Но чаще результатом этой встречи бывает вражда и соперничество, так как внезапно обнаруживается между особенностями и стремлениями тех и других, – противоречие, которое было скрыто от глаз при первой встрече, когда настоящее было еще незначительно и скромно, и черты его характера недостаточно определились.
  К счастью для человека, это противоречие обычно прорывается наружу лишь после того, как оно созрело внутри, то-есть после того, как настоящему удалось не только пустить глубокие корни в душе, но и, без ведома для этой последней, глубоко подкопаться под корни «прошлого», враждебного ему, и только тогда, когда этот подкоп обошел «прошлое» со всех сторон и лишил его какой бы то ни было опоры, у человека раскрываются глаза, и он видит то, что давно совершилось в нем без его ведома, видит готовую рухнуть развалину на том месте, где по его представлениям стояло крепкое здание. И как бы ни больно было ему это зрелище, он вынужден признать, что происшедшее ему уже не дано изменить; поэтому он поневоле ищет утешения, а душевную рану скоро залечивает время.
  Подобных явлении мы находим много в жизни культурных народов. Это те явления, которые обычно называются «духом времени», во имя которых борется и которым приписывают различные изменения в жизни общества. Этот дух времени всегда образуется при посредстве незаметных изменении, вносимых настоящим, которые вначале как будто не затрагивают наследия прошлого и поэтому легко прокладывают себе путь, но лишь только они внедряются в души и получают право гражданства, они не отступают ни на шаг назад, даже встречая на своем пути те или другие элементы прошлого, чинящие им препятствия, а, наоборот, постепенно высасывают все соки из этих элементов, пока не превратят их в «иссохшие кости», и тогда достаточно одного дуновения, чтобы окончательно, раз навсегда устранить их с пути жизни.
  
  Так происходит, когда жизнь развивается без внезапных искусственных толчков; но порой бывает – особенно в вопросах, имеющих особенно крупное значение – что мудрые прозорливые люди видят раньше других и вскрывают для всех противоречие между прошлым и настоящим в какой нибудь области жизни, – раньше, чем настоящему удалось ослабить силу прошлого в скрытых недрах его пребывания. Эти тайновидцы всегда люди крайностей, то есть те, чье «внутреннее убеждение» в данном вопросе, в силу тех или иных условий их жизни, состоит исключительно или из элементов прошлого, или из элементов настоящего; эти люди судят по себе об обществе в целом и поэтому видят в нем только одну его половину: силу одного лишь прошлого или силу одного лишь настоящего. Подобно тому, как им было легко освободиться от одной из этих сил, так, думают они, будет нетрудно изгнать ненавистную им силу и из жизни общества путем обнаружения противоречия между ней и другой силой.
  И когда возникаете это движение со стороны приверженцев прошлого и со стороны приверженцев настоящего, оно повергает общество в великое смятение, заставляя его искать ответа на вопрос: «кто кому должен уступить?», в то время как душа общества еще одинаково привязана как к прошлому, так и к настоящему и бессильна дать перевес одному над другим. Правда, порой общество пытается насильно заставить умолкнуть голос одной из сил, подымающийся из глубины души, и жить некоторое время согласно велениям какой-нибудь одной силы; но очень скоро другая сила вновь подымает свой голос, и общество вынуждено прислушиваться к нему и не в состоянии отделаться от него. И вот встает. мучительный вопрос. настоятельно требующий ответа: каким образом можно служить одновременно обоим этим господам, враждующим друг с другом?
  И чего только не делаете необходимость? И на этот трудный вопрос находить она ответ. Просвещенные члены общества ставят себе задачей согласовать и примирить прошлое с настоящим; для этого они облекают в новое одеяние первое или набрасывают покрывало на второе, для того, чтобы они не предстали друг перед другом в своем истинном облике. И хотя одеяние прошлого покрывает его наготу очень скудно, а покрывало, лежащее на настоящем, полно прорех, общество довольствуется этой малостью в качестве временного средства, которое дает ему на некоторое время спокойствие и позволяет мало по малу привыкнуть к одновременному служению обоим господам, пока не придет час, когда общество не будет более нуждаться в каком-либо примирении между ними. Ибо, действительно, путем привычки человек может дойти до такого странного и удивительного положения. Душа его остается разорванной на части, но между этими частями возникает как бы перегородка, отделяющая прошлое от настоящего, и каждая из этих сил действует в своем отделении самостоятельно, не препятствуя другой действовать так же у себя.
  В наши дни – говорит один американский философ (John Fiske) – трудно себе представить, какое огромное впечатление произвело в свое время открытие, что земля не есть центр вселенной, и что человек – обитатель лишь одной из маленьких и темных точек мировой материи. В глазах современников Коперника это новое учение разрушало религии до основания. Ибо в таком мире, полном множества явлений, не имеющих никакого отношения к человеку и его жизни, разве есть место вечному блаженству, обещанному религией своим последователям, – блаженству, основанному, главным образом, на идее, что совершенствование рода человеческого есть конечная цель вселенной и вечная задача Провидения? Помня это, мы поймем, что в силу вещей служители религии должны были жестоко преследовать Галилея, Джордано Бруно и им подобных. Но наряду с этом мы встречаемся еще с одним явлением, достойным внимания, а именно: хотя астрономия возникла и достигла значительная развития вопреки противодействию духовенства, основы религии, несмотря на это, остались твердыми и непоколебленными. Произошло это «не потому, что вопрос, тревоживший когда то человека, нашел, наконец, удовлетворительное объяснение, а потому, что притупилась с течением времени его острота».
  Другими словами, вначале, когда духовенство открыло огромное противоречие между прошлым и настоящим, и в душах современников обе эти силы предстали друг перед другом, как враги, тогда общество было вынуждено искать ответа на вопрос, «нарушивший спокойствие человека»; и поэтому, тогда действительно писались целые книги, цель которых была «прикрыть наготу прошлого или набросить покров на лицо настоящего». Но с течением времени душа человеческая привыкла чувствовать в себе оба эти мира, и с тух пор, как она свыклась с ними обоими, ее перестало волновать и тревожить противоречие между ними; у нее даже само собою пропала потребность искусственно согласовать их; она просто предоставляет каждой занять свое место и свободно владеть им, не вторгаясь во владения соседа.
  Результат этой перемены, во всей его законченности, мы встречаем у людей, подобных итальянцу Секки, который был одновременно и выдающимся астрономом и ревностным служителем Церкви. На вопрос, каким образом примиряет он в своей душе обе эти противоположности, он обыкновенно отвечал: «Когда я занимаюсь астрономией, я забываю о своем священстве, а исполняя обязанности священника забываю об астрономии».
  И в обыденной жизни мы нередко встречаемся с подобным психологическим состоянием, но мы проходим мимо него без внимания. Как часто мы видим, что в споре один доказывает, что некоторые унаследованные взгляды и обычаи не в силах устоять против «духа времени», а другой – вместо того, чтобы опровергать доводы противника – удовлетворяется кратким ответом: «это старое возражение». Люди со здравым смыслом дивятся и смеются над таким ответом и снова спрашивают: «но потеряло ли оно свою силу, потому что оно старо?» Несомненно, что с точки зрения логики, правда на их стороне. Однако, у душевной жизни свои законы, которые не всегда подчиняются законам логики; и вот с точки зрения этих законов, законов психологических, правда на стороне отвечающего, хотя в большинстве случаев он сам не понимаете смысла своего ответа. А смысл таков: это противоречие между прошлым и настоящими давно уже известно, и все же и то и другое существуют вместе; это свидетельствует о том, что люди привыкли видеть их рядом вопреки вражде между ними, и благодаря этому встреча прошлого с настоящим не может уже повредить ни тому ни другому.
  
  Таких образом, духовенство времен Коперника и Галилея, относившееся враждебно к настоящему преимущественно из-за стремления сохранить прошлое, правильно поступило, поспешивши поставить прошлое и настоящее лицом друг к другу, пока первое еще обладало достаточной силой. И хотя духовенству не удалось изгнать настоящее, как оно этого желало, – оно тем не менее достигло своей главной цели: осталось прошлое несломленным рядом с настоящим, несмотря на разделяющее их противоречие.
  Отсюда мы заключаем, что представители второй крайности, жрецы настоящего, стремящиеся упразднить прошлое, должны для исполнения своей задачи, пытаться, наоборот, отсрочить время явной встречи прошлого с настоящим, пока последнее не довершить своей скрытой втайне работы, пока сила прошлого не ослабнет в душах настолько чтобы привести к его полному падению. Если же они и со своей стороны спешат обнаружить существующий в душе общества разрыв, прежде чем он обозначится в достаточной степени, если они надеются таким путем ускорит гибель прошлого и преждевременно лишить его власти, – они ошибаются в своем рассчете. Они не только не осуществляют своей надежды, но своим поведением еще больше удлиняют жизнь прошлого и собственными руками воздвигают вокруг него ограду для защиты от настоящего, заставляя общество привыкать к встрече прошлого и настоящего и смотреть на существующее между ними противоречие, как на «старое возражение».
  Это обстоятельство служило камнем преткновения для лучших представителей нашего народа в течение последних веков и является для них камнем преткновения и поныне.
  Ненависть к еврейскому народу есть одно из наиболее властных велений прошлого, пустившее глубокие корни в сердцах европейских народов. Иерусалим и Рим, религия и жизнь, совместно погрузившие в гипнотический сон покоривших Европу «варваров» и давшие им много наставлений и велений, внушили им также и ненависть к еврейскому народу и многоразличными путями передали ее в наследство дальнейшим поколениям. Последние в свою очередь также продолжали укреплять это чувство в своих потомках, так что оно поистине превратилось как бы в душевную болезнь, переходящую по наследству от отцов к детям! Я не хочу этим сказать, что это чувство было болезнью при самом своем возникновении. Напротив, в течение многих веков, до конца средневековья, ненависть к еврейству могла почитаться признаком здоровья европейского общества, так как она отлично гармонировала со всеми остальными взглядами и чувствами, господствовавшими тогда в мире, – а что такое здоровье общества, как не полная гармония во всей его жизни. Но в новое время, с тех пор как возникли и развились идеи и чувства гуманности, и общество стало изменять свою жизнь в согласии с ними, – ненависть к еврейскому народу поистине заслуживает название «болезни», так как оно противоречит тем принципам, которое общество положило в основу своего существования.
  Но, как бы ни называлось это чувство, важно то, что эта ненависть – веление прошлого – осталась во всей своей силе вместе со своими практическими последствиями и тогда, когда настоящее окрепло и развернулось в достаточной мере, когда во многих областях жизни перед ним рассеялись тени прошлого. Это доказывает, что корни этого прошлого находятся глубоко в человеческой душе, так глубоко, что настоящее при своем росте по сию пору не могло коснуться их и обессилить их в их потаенных недрах.
  Если бы вожди нашего народа, борцы за эмансипацию в начале этого столетия, обратили внимание на это обстоятельство, они вооружились бы терпением, исконным оружием нашего народа; они выждали бы, пока настоящее не усилится и разовьется настолько, чтобы оно могло само по себе, без воинственных кликов, подкопаться под корни этого прошлого и превратить его практические последствия в «иссохшие кости»; тогда осталось бы только открыто броситься на остаток этих костей, «чтобы окончательно удалить их с пути жизни». Но эти вожди нашего народа были «представителями одного лишь настоящего»; обо всем обществе они судили по себе. В их внутреннем сознании не было больше места религиозному фанатизму и национальной вражде, и на этом основании они думали, что прошлое умерло в сердцах остальных членов общества, и если последнее еще держится веления прошлого по отношению к еврейскому народу, то это является лишь логической ошибкой, проистекающей из того, что не замечают противоречия между этим прошлым и духом времени; стоит поэтому только вскрыть это противоречие, – и тени тотчас рассеются, и свет воссияет и для еврейского народа.
  Действительно, общество вначале попало в тяжелое положение и не могло найти ответа на притязания евреев, которые вдруг вышли из гетто, и стали предъявлять требования во имя гуманного настоящего, которым общество так гордилось. Общество пыталось поэтому «насильно заглушить голос прошлого, поднимавшийся из глубин его души» и решилось – быть может, с тайным огорчением – распространить и на них, ненавистных евреев, великий идеал «свободы, равенства и братства». Но это искусственное положение не могло долго продолжаться. Прошлое было еще слишком сильно, и чем больше его подавляли, тем громче взывало оно из глубин – пока голос его в конце концов не прорвался и наружу.
  Но и на это последнее знамение мы не обращаем внимания. Из под гнета страдания мы все еще продолжаем взывать к «духу времени» и напоминать о великом противоречии между ним и нашим положением; и этим постоянным открытым напоминанием мы заставляем общество не искоренить в себе прошлое – что оно еще не в силах сделать, даже если бы захотело – но искать искусственных средств для того, чтобы достигнуть душевного спокойствия: найти какую-нибудь оговорку, которая дала бы ему возможность придерживаться дорогого ему идеала настоящего, но с одним лишь небольшим добавлением: «кроме евреев», – добавлением, которого от него требует прошлое. Этими искусственными средствами служат ему те нелепые и дикие наветы, возводимые на нас время от времени, несмотря на их очевидную лживость, неоднократно уже доказанную. Наветы эти, подобно теориям Галилея и его школы об отношении религии к учению Коперника, ни что иное, как последствия психологической необходимости во что бы то ни стало примирить обе душевные стихии, одинаково сильные и враждебные друг другу. Поэтому, пока общество будет нуждаться в подобных средствах для обретения душевного равновесия, неизбежно существование и постоянное повторение этих наветов, которые искоренить невозможно.
  Тем не менее, на основании вышесказанного можно подумать, что эта потребность в искусственных средствах лишь временна, что мало помалу, благодаря постоянной встрече прошлого и настоящего, которую мы сами стараемся вызывать, общество привыкнете к пребыванию в ней этих «двух стихий», и настанет день, когда противоречие между ними, состарившееся и обессиленное, перестанет тревожить покой сердец и без помощи примиряющего средства.
  Если дело обстоит так, то вполне вероятно, что с течением времени гуманность окрепнет и разовьется настолько, что действительно охватит всех людей: белых, черных, красных и т. д… осенит своими крыльями даже самых великих грешников, о чем мечтают, некоторые криминологи, и мир преисполнится справедливости и милосердия по отношению ко всем тварям, – даже гнезда птиц обоймет он своим состраданием – «кроме евреев». И если кто-нибудь спросить тогда: «каким образом это возможно? ведь это явная и вопиющая несообразность!» – ему на это ответят ученые – в роде Секки: «когда мы занимаемся гуманностью, мы забываем об евреях, а когда мы заняты евреями, мы забываем о гуманности». А люди простые ответят на это в своей простоте: «это старое возражение».
  5652(1892) г.

Жрец и пророк. (Kohen we-nawi) 

  
  Механика учит, что две движущие силы, из которых, например, одна направлена на восток, а другая – на север, действуя вместе, создают среднее движение, которое направлено ни в ту ни в другую сторону, а проходит посредине. В прежнее время, когда люди всякое движение приписывали движущей воле, можно было, пожалуй, и это явление объяснить таким образом, что обе первоначальные силы добровольно вошли в соглашение, обе идут на известные уступки, и каждая предоставляет место и другой. Но ныне, когда мы отличаем движение волевое от механического, мы знаем, что в данном случае между первоначальными силами не происходить сознательного и добровольного соглашения, а что, наоборот, и та и другая преследуют лишь свою цель, стараются ни на волосок не сойти со своей линии, но что в результате этого стремления их обеих само собою получается третье, среднее движение, которое не совпадает вполне ни с первым, ни со вторым.
  Движения планет по их орбитам также определяются, как известно, не только отношением каждой из них к солнцу, но кроме того их влиянием друг на друга, заставляющим каждую планету отклоняться от того пути, по которому она двигалась бы, если бы двигалась одна. Таким образом, если бы мы, подобно Сократу, сподобились услышать «небесную гармонию», мы бы, может быть, услышали беспрерывный спор между «высшими мирами», из которых каждый напрягает последние свои силы, чтобы проложить себе путь угодный лишь ему, отнюдь не собираясь сделать другим ни малейшей уступки. Но именно потому, что все они поступают таким образом, ни один из них не осуществляет своего личного желания во всей его полноте, и в результате действий всех этих миров достигается внешняя гармония, не санкционированная ни одним из них. Мало того: если бы каким-нибудь чудом некоторые из них внезапно проявили то, что мы называем «великодушием», вышли бы из тесного круга своих желаний, чтобы понять и охватить желания других, и стали бы любезно уступать друг другу, – в то же мгновение были бы поколеблены основы Мироздания, и вселенная снова вернулась бы и состояние хаоса.
  Если бы нам было дано воочию увидеть то, что происходит в глубинах «микрокосма», то все в человеческой душе, мы бы и там увидели аналогичное явление.
  Древние еврейские ученые, смотревшие на все сквозь призму морали, видели в жизни души только две основные силы: доброе начало и злое начало. Борьба между этими враждебными силами длится все дни человеческой жизни, без перерыва и без устали, и никакой возможности примирить их, так как и то и другое начало стремятся осуществить свое желание во всей его полноте, до последнего предела. Злое начало есть абсолютное зло, в котором нет и тени искры добра; до глубокой старости человека злоумышляет оно против него, подвигает его на злые дела и пробуждаете в нем низменный страсти; единственная его цель – ввергнуть человека в бездну греха и позора, и жалость неведома ему. Наоборот, доброе начало есть абсолютное добро; оно не может терпеть зла ни в какой форме, ни и какой мере, ни для какой цели, гнушается суетных мелочей этого мира, даже неизбежных, изобличает их природное ничтожество, и весь труд этого начала направлен на то, чтобы подымать человека все выше и выше и превратить его в исключительно духовное существо. Pereat mundus – вот принцип, которым руководствуются оба начала, каждое со своей стороны. Но в силу именно того обстоятельства, что этим принципом руководствуются они оба, ни тот ни другое не одерживают полной победы, а в результате их одновременного действия возникает «среднее движение», достигающее иногда известной степени «гармонии» и не позволяющее ни тому ни другому разрушить мир своей односторонней тенденцией. Однажды, – рассказывает красивая легенда, – праведники схватили злое начало и заключили его под стражу, а миром в течение трех дней безраздельно правило доброе начало, и в результате этого владычества быль нарушен порядок мира.
  Современные европейские ученые, рассматривающие душу сквозь| совсем иную призму, находят в ней не две силы, а гораздо больше, но действие этих сил они рисуют себе приблизительно таким же образом. Один французский ученый (Paulhan) рассматривает душу, как огромное общество с бесчисленным количеством членов: впечатлений, понятий, чувств, наклонностей и т. д., из которых каждый живет своей собственной жизнью и стремится безгранично расширить свою власть, присоединяя к себе все, что соответствует его природе, и изгоняя все, враждебное ей, – стремится, одним словом, наложить свою печать на всю жизнь, нисколько не беспокоясь о существовании своих товарищей, не отступая из за них на своем пути ни на шаг, ни на мгновение. Когда один из них это делает, его неизбежно вытесняет тот или другой из товарищей, действующих так же, как и он; но и тогда вытесняемый не отчаивается и не проявляет желания идти на уступки, он продолжает стоять на своем, во всеоружии сил, выжидая часа, когда он снова окрепнет и сможет подчинить все своей власти. И эта работа всех членов духовного общества, корыстных и нетерпимых, стремящихся к единоличной власти, – именно эта работа порождает в человеке сложную душевную жизнь, многостороннюю и многоцветную, в которой принимают участие все силы, причем ни одна из них не осуществляет и половины своего стремления. Бывает, что в конце долгого промежутка времени, в результате различных движений, направленных в разный стороны, устанавливается прочное равновесие между ними всеми, так что среднее движение направлено постоянно по одному определенному пути, и ни одна из сил не может вдруг вырваться из указанных пределов; тогда мы видим в душе человеческой ту «нравственную гармонию», которая чарует нас своей зримой красотой и которую греческие мудрецы, отцы красоты, боготворили как венец человеческого совершенства.
  
  Всякий прекрасный и многосторонний комплекс, который мы видим в мире и который доставляет нам радость, есть, таким образом, ни что иное, как средняя равнодействующая таких первоначальных сил, столкнувшихся друг с другом, в то время как каждая из этих сил направлена исключительно каждая в свою сторону; лишь благодаря стремлению каждой из этих сил достигнуть своей собственной, во веки недостижимой цели, возникла равнодействующая, сочетающая их все воедино и создающая среднее движение, или постоянную «гармонию».
  Из этого правила не исключена точно так же жизнь человеческого общества со всеми ее «сторонами», даже наиболее возвышенными: интеллектуальными и моральными.
  Нет на свете ни одной идеи, достигшей степени действующего фактора жизни, у которой не нашлось бы при ее возникновении служителей, отдающих ей, и только ей, все свои силы и душевные помыслы. Эти люди смотрят на нею жизнь лишь с точки зрения этой своей идеи, лишь согласно с ней хотят они «исправить мир», отвергая помощь всех других сил, не подчиненных ей, не обращая внимания даже на законы природы, связывавшие их деятельность, ибо для них – pereat mundus! Лишь бы победила их идея! И несмотря на то, что врожденные силы и законы природы не отступают перед ними, а мир стоит, непоколебимый, – работа их не пропадает даром: новая идея благодаря им делается первоначальной силой, влекущей жизнь в одну определенную сторону, подобно тому как это делают другие силы, – каждая в свою сторону, и гармония, царящая в жизни общества, являясь результатом столкновения сил, принуждена так или иначе видоизмениться вследствие присоединения новой силы. – Так как ни одна сила не достигает полной и решительной победы, то она не может существовать без особой защиты со стороны людей, преданных ей безраздельно. И если – что часто происходит – после того как новая идея наложила свою печать на процесс жизни, ее носители делаются «великодушными», признают, что невозможно направить все в одну сторону, удовлетворяются меньшим и примиряются с неизбежным «компромиссом» в результате столкновения всех сил, – тогда они становятся, быть может, больше по душе большинству членов общества, этих носителей общей гармонии; но вместе с тем их идея перестает быть первоначальной и самодовлеющей силой; печать, которую она уже наложила на жизнь, мало-помалу изменяется и стирается под влиянием действия других сил, старых и новых, стоящих на страже своих интересов. Каждая из них стремится использовать поражение другой, пока у нее нет особого носителя, который охранял бы ее и пытался бы расширять круг ее влияния за счет других.
  Это различие между двумя видами духовного служения одной и той же идее есть то, что отличало в древности жрецов от пророков.
  Пророк – «односторонен». Одна нравственная идея наполняет его всего и поглощает целиком все его чувства и помыслы, так что он не в состоянии отвлечься от нее ни на одно мгновение; он не может смотреть на мир иначе, как сквозь призму своей идеи, весь его страстный труд направлен на то, чтобы воплотить идею целиком во всех явлениях жизни. За этот идеал пророк борется всеми своими силами, все дни своей жизни, не считая и не жалея расточаемых усилий, не обращая внимания на условия реальной действительности и на требования общей гармонии. Неизменно считается он только с тем, что должно быть согласно с его личным внутренним убеждением, а не с тем, что возможно при тех общих условиях, которые лежат вне его. Поэтому пророк есть сила первоначальная. Его деятельность кладет свою печать на характер общей гармонии, в то время как сам он не ищет этой гармонии, а пребывает постоянно замкнутым в своей индивидуальности. Непримиримый и в самом себе сосредоточенный, он преследует только свою цель; все уклонения в другие стороны причиняют ему страдание. А так как он лишен возможности осуществить свою мечту во всей ее полноте, он вечно горит негодованьем и терзается болью; все дни своей жизни остается он «мужем брани и раздора для всей земли». Мало того члены его общества, «разносторонние пигмеи», дети обшей гармонии, кричат ему вслед: «безрассуден пророк, безумен человек духа», надменно насмешливо глядят они на его «узость» и непримиримость, не понимая того, что они и их жизнь со всей ее многосторонностью – лишь «вечная почва», принявшая в себя посев, который есть результат столкновения деятельностей этих узких и непримиримых великанов.
  Не таков жрец. Он выступает на арену тогда, когда пророчеству удалось проложить путь своей идее, направить в той или иной мере в свою сторону «среднее движение» и установить таким образом новую «общую гармонию» между действующими силами. И хотя он, жрец, служит идее и желает ее существования, – он не из породы великанов; не нося в своей груди тон отваги, которая нужна для тяжелой борьбы с требованиями действительности, он обнаруживает большую готовность склонить спою голову перед необходимостью и примириться с действительностью. Вместо того, чтобы пребывать в узкой замкнутости, свойственной пророку, и требовать от жизни того, чего она не может дать, он расширяет свое воззрение на отношение между жизнью и идеей и ищет не должного, а возможного. Другими словами, не сама идея во всей ее полноте и во всем ее своеобразии, а та производная «гармония», которая возникла от смешения с действиями других сил, – вот что является знаменем жреца, которое он хранит, за которое борется, но уже не против действительности, а, наоборот, во имя действительности против всех, восстающих на нее. Жреческая идея является, таким образом, не первоначальной силой, а случайным комплексом различных сил, между которыми нет никакой иной связи кроме той, что они встретились случайно, вступили в борьбу на арене жизни в определенный момент и в силу этого оказались вынужденными сочетать свои действия в одно среднее движение. Живая идея, непримиримая, стремящаяся поглотить все и властвовать над всем, разрушающая и обновляющая внешнюю форму жизни, сама не изменяясь, – эта первоначальная идея исчезла вместе со своими пророками, и от нее осталась только сила их действии, – поверхностный отпечаток, который она успела наложить на сложную форму жизни, царившую в ее время. Жрецы же венчают эту старую форму и стараются сохранить ее неприкосновенной во имя пророческой печати, лежащей на ней.
  
  У многих народов в разные времена появлялись пророки, которые ходили по земле как воплощенный идеи; после того как они в той или иной мере отклоняли в сторону «среднее движение», их пророчество прекращалось, и плоды их деятельности переходили в руки жрецов на вечное хранение. Но более, чем всем другим народам, пророчество было свойственно древнему Израилю, – не как нечто случайное и временное, а как явление, длившееся многие века без перерыва, словно органически связанное с ним и запечатленное его духом.
  Основной идеей израильского пророчества было царство справедливости в о в с е м м и р о здании: вверху – в лице «вечного Праведника», держащего и своих руках весы и судящего все твари по справедливости, а внизу – в лице человека, созданного по Его подобию, обязанного следовать своему Создателю и в меру сил своих помогать Ему вести мир по путям справедливости. Эта идея со всеми ее религиозными и моральными выводами была душой жизни израильских пророков, она была для них всем, а то, что лежало вне ее, было им безразлично. Справедливость, это – красота, добро, мудрость, истина; без нее – все это лишь суета сует. Когда пророк видел нарушение справедливости со стороны человеческого или божеского суда, он не очень вникал в причины этого явления, не хотел считаться с необходимостью и судить со снисхождением нечестивца, но он вместе с тем не отчаивался и не сомневался в силе справедливости и в возможности ее победы, – а скорбел, изливал свою душу в пылающих как огонь словах и снова продолжал свой путь, снова вел борьбу за свою идею, исполненный надежды, что в конце концов, когда-нибудь или даже «в конце времен», справедливость станет единственной владычицей всего мира. «Справедлив еси, Господи!» – в этом пророк не мог усомниться, хотя бы ясно видел, что «нечестивцы преуспевают», потому что сознание моральной необходимости возвести на престол справедливость было в нем сильнее, чем свидетельство его очей. «Я буду спорить с тобой», – взывает без страха и без трепета земная справедливость к высшей. Этот спор облегчает боль пророка, и он возвращается к своему служению и к жизни в вере.
  Эти пророки справедливости, которые своим духом выходили за пределы народов и государств и призывали к правде и справедливости весь человеческий род, не переставали в то же время оставаться сынами своего народа – Израиля. Они смотрели на него как на избранный народ, и слушавшие их могли думать, что им дорог лишь он один. Но их односторонняя тенденция, тенденция к универсальному идеалу, оказывала влияние на их «национализм» в том смысле, что и этот последний есть как бы вывод из их основной идеи. Ибо при всей силе их веры в победу абсолютной справедливости, то обстоятельство, что они постоянно устремляют свой взор к «концу времен», доказывает, что «святой дух», живший в них, порою говорил им, как много тяжкого труда предстоит еще людям, прежде чем они достигнут заветной цели, и что для этого труда не достаточно отдельных и разрозненных работников, служащих этой идее каждый сам от себя в разных местах и в разные, далекие друг от друга моменты, но что необходимо существование целого общества, которое из поколения в поколение, без перерыва, будет постоянным носителем идеи справедливости в противовес всем другим силам, царящим в мире, – общество, которое добровольно примет на себя это служение, чтобы во веки пребывать под властью единой идеи и ради нее вести постоянную борьбу с мировым порядком. Эта служба, великая и возвышенная, но не легкая и не чтимая, лежала по мнению пророков (обыкновенно видевших мечту своей души уже осуществленной в действительности) на плечах их маленького народа, который им был дорог. Их национальным идеалом было не «царство жрецов», а – «о если бы весь народ Божий состоял из пророков», – превращение народа в первоначальную силу, в силу справедливости в системе сложной гармонии жизни всего человечества, каковой силой они, пророки, были в пределах национальной жизни. Но, как всякая первоначальная сила, двойная пророческая идея – общечеловеческая и национальная – сталкивается в мире действительности с другими силами, которым тормозят ее движение и не дают ей свободно проявляться; в результате этого столкновения и тут происходит смешение действий всех сил в новую, сложную гармонию, и, таким образом, из пророческой идеи возникает учение жрецов. В начале, когда пророчество еще не окончательно умерло, пророки были «мужами брани» для жрецов еще более, чем для всего остального народа. Ибо они, пророки, носители живой идеи, черпавшие ее непосредственно из глубин своей души, не могли удовлетвориться ее скудным отображением в мире сложной действительности, резко очерченным и застывшим навеки; порою они даже видели в этом отображении как бы стену, отделявшую их идеи от народа. Но эта вражда в конце концов исчезла вместе с пророчеством, и во главе народа стало одно только «жречество» (хотя не всегда под этим именем), в качестве единственного наследника пророческой идеи, которая уже больше не могла защитить себя и утверждать свое влияние, так как лишилась своего «особого носителя» в жизни.
  Поэтому, когда этой идее – в ее универсальной части – пришла пора выйти за пределы Израиля и стать действующей силой в жизни всего мира, жреческий иудаизм не мог сопровождать ее на этом пути и охранять ее первоначальную чистоту посреди массы разных сил, наполнявших мир. Таким образом, она лишь очень недолго жила в качестве первоначальной силы и, подобно капле, упавшей в море, смешалась с другими разнородными силами, нахлынувшими с разных сторон, а так как тут было множество сил, гораздо более чуждых ей, чем те, которые ее когда то окружали там, где она родилась, ее влияние обнаружилось на этот раз еще слабее. Если бы ныне израильские пророки встали из могил и посмотрели на результат своей деятельности во всем мире, у них не было бы никакого основания ликовать победу и считать себя удовлетворенными. Напротив, ныне, после огромного опыта тысячелетий, они еще больше убедились бы в абсолютной необходимости «постоянного особого носителя» для их универсальной идеи, еще больше отдались бы своей национальной идее и с еще более пламенным чувством воскликнули бы: «о, если бы весь народ состоял из пророков».
  Такое восклицание мы, правда, порой слышим из уст западных ученых и раввинов, создателей теории «миссии Израиля» среди народов. Но, согласно сказанному выше, пророческая миссия отличается от миссии, проповедуемой ими, тремя чертами: 1) вся ее сущность заключается не в выявлении какой-то новой теоретической истины и в распространении ее по всему миру, пока ее не примут все, и миссия будет, таким образом, исполнена, – но в направлении практической жизни в сторону абсолютной справедливости, без всякой возможности достигнуть когда-либо полной победы; 2) такая деятельность, будучи практической, а не теоретической, требует поэтому, как необходимого условия своего существования, не распыленности израильской общины среди всех народов, а, наоборот, объединения и сконцентрирования ее сил, – по крайней мере, частичного, при которое она смогла бы направлять свою жизнь по пути, свойственному ее природе, 3) в силу того, что у этой деятельности нет никакой надежды на полную победу над остальными силами, влекущими человечество в другие стороны, нет для нее, – а тем более для ее носителей – никакого конца впереди, – разве только если человек перестанет быть человеком и его жизнь – человеческой жизнью, а все будут «праведниками, восседающими в венцах и созерцающими сияние Шехины».
  5653 (1893) г.

Национальная этика. («Ha-mussar ha-l'umi»). 

  
  Новое национальное движение, вернувши нашему народу многих из его сынов, отрекавшихся от него досель, внесло вместе с тем полную смуту во взгляды на сущность еврейской национальности, на те обязанности, который она налагает на своих верных членов.
  Прежде всякий еврей считал ясным и само собою понятным, что истинный еврей – прилагательное «национальный» было тогда еще неизвестно среди нас – это такой еврей, который чистосердечно верит в догматы еврейской религии и соблюдает или, по крайней мере, старается соблюдать все ее предписания, не разбирая степени их важности. И поэтому даже вольнодумцы и «грешники» не переставали считаться сынами своего народа: «еврей, даже согрешивши, остается евреем»; но все чувствовали, и в большинстве случаев и сам согрешивший, что такой еврей есть явление случайное и необычное: он остается евреем, но он не просто еврей, не еврей, каким он должен быть, а еврей «согрешивший». И даже в наши дни, в эпоху «просвещения», хотя число таких евреев умножилось до чрезвычайности, это чувство не исчезло ни в народе в его целое ни в тех его отдельных членах, которые нарушили его законы. И они, сами эти «просвещенные», всегда чувствуют в глубине души, что удалившись от религии, они удалились и от народа, сделались «другими» по отношению к нему и смогут вновь воссоединиться с ним только в том случае, если он приблизится к ним, если он сам сделается другим. Поэтому они и стараются с величайшим усердием разрушить религиозную стену, отделяющую их от народа, чтобы освободиться от того мучительного чувства, которое всегда сопровождает жизнь индивидуума, отделившего себя от народа.
  Теперь положение изменилось. Тысячи евреев – тех, которые с детства воспитывались вне еврейских традиций и никогда не чувствовали на себе их бремени, и тех, которые сбросили с себя это бремя в более зрелом возрасте, – вернулись теперь к своему народу и высоко подняли знамя еврейской национальности, не возвращаясь, однако, вместе с тем к еврейской религии, к исповедыванию ее взглядов и исполнении ее законов. Эти новые евреи вовсе не чувствуют себя оторванными от народа из-за этого разногласия в религиозных воззрениях и поэтому они не чувствуют также потребности привлечь народ на свою сторону во всем, что касается религии и веры. Сознание еврейской национальности есть для них исключительно племенное чувство, которое не налагает на своих носителей никакой другой обязанности, кроме любви к своему народу и работы на славу ему, ничем не ограничивая личную свободу человека в области взглядов и поведения.
  Это новое явление неизбежно породило и новый вопрос: что-должны мы думать о подобных евреях? Может ли человек действительно быть настоящим евреем в смысле национальном, будучи в то же время «другим» во всех остальных отношениях?.
  Приверженцы закона и ревнители религии, разумеется, отвечают на этот вопрос решительным отрицанием. Они до сих пор придерживаются старого воззрения во всем его объеме и говорят, что у Израиля нет национальности вне религии, и что если кто говорит: «я еврей», то он должен также прибавить: «и боюсь Господа» – и взять на себя бремя закона и заповедей, как все остальные члены, дома Израилева; без этого условия «националист» есть для них теперь то же, чем когда-то был «просвещенный» (maskil), т.е. еврей, который согрешил, – другими словами, больной член в национальном организме, который, правда, нет надобности отсечь и выбросить, но который надо постараться излечить…
  Что же касается до самих националистов, то они разделились в этом вопросе на два лагеря.
  Приверженцы одного лагеря – того, за которым в нашей литературе уже утвердилось название западного, – отвечают на наш вопрос категорическим утверждением. Взять на себя бремя Закона они не могут, потому что не во власти человека заставить себя верить, а взять на себя бремя предписании они не хотят, потому что человек, выполняющий религиозные действия без сердечной веры, принадлежит к числу лицемеров. Впрочем, согласно их воззрениям, их национальное сознание и не нуждается ни в чем подобном. Свой национальный долг они полагают в любви к своему народу и в участии в «национальной работе», т.-е. в обществах и союзах, в уплате шекелей и в покупке акций; наиболее ревностные среди них согласны даже с тем, что еврейский язык и еврейская история прекрасные вещи, знание которых весьма полезно – хотя отнюдь не обязательно! – для националистов; что же касается до их личной жизни, до их воззрений, чувств, душевных наклонностей и до всего их поведения, то здесь они не считают обязательным для себя измениться ни на йоту и остаются тем же, чем были до своего присоединения к национальному знамени еврейства: сынами той чужеземной культуры, в которой они были воспитаны в детстве и которую жадно впитывали в себя на заре своей юности.
  Таким образом эта национальная партия, при всем своем крайнем расхождении во взглядах с религиозной партией, сходится с ней, однако, в одном основном воззрении. Обе партии считают религию единственным духовным достоянием, в котором сосредоточивается весь национальный дух нашего народа и вне которого для Израиля не существует в настоящее время никакого другого национального основания, кроме племенного единства; но из этого основного положения две эти партии делают различные выводы. Одна: говорит: если так, то всякий, кто не верит в еврейскую религию и не живет ею, не может считаться носителем национального знамени, от которого он далек по своему духу; а другая, наоборот, говорит: если так, то, значить, еврейская национальность не может требовать от своих членов, чтобы их жизнь согласовалась с ее духом, потому что этот дух всецело связан с религиозной верой, а в вопросах религии в наше время не может быть принуждения, и жизнь народа не может быть построена на таком основании; поэтому в нашей личной жизни у нас нет в настоящее время никакой национальной обязанности, кроме стремления к достижению национальной свободы.
  В этом пункте обеим партиям справедливо возражает вторая национальная партия, восточная. Подобно первой, и она не соглашается основать национальность на религиозной вере, чтобы не обставить ее существование в зависимость от таких вещей, о которых человек не знает сегодня, будет ли он признавать их завтра; но вместе с тем националисты этого склада знают, что содержание еврейской национальности заключает в себе нечто гораздо большее, чем только дипломатию и разные собрания, и знают это не на основании силлогизмов и внешних доказательству а самым неопровержимым способом: из своего собственного внутреннего существа. Так как они в большинстве случаев бывают проникнуты духом еврейства с детских лете, то они непосредственно ощущают, что этот дух еще живете в их сердцах и влияете на их жизнь, несмотря па то, что их религиозные воззрения давно уже сильно изменились, – и отсюда они делают тот необходимый вывод, что существует еврейский национальный дух, который не исчерпывается одной религиозной верой, и что, значить, существуют также дух овны я национальные обязанности, имеющая силу для всех, для верующих и неверующих одинаково.
  Однако, и эта партия, переходя от принципа к практике, испытывает смущение и не умеет ясно определить, каковы те национальные обязанности. которые не связаны с религиозной верой. Язык, литература и история – все те области, в которых она ищет и, конечно, находит национальный дух, и ими она вынуждена ограничить также и круг национальных обязанностей: содействовать расширению знания языка, литературы и истории, воспитывать – взрослых и малых при помощи языка, литературы и истории – все та духовная национальная работа, которая составляете обязанность каждого националиста. И в самом деле, совершенно бесспорно, что это так что эта работа есть великая обязанность каждого националиста по отношении к другим, по отношению к народу и его общим культурным ценностям. Но не существуют ли для националиста еще другие обязанности, внутренние, по отношению к самому себе и своей личной жизни? Литературная, научная или педагогическая деятельность составляет достояние отдельных индивидуумов, которые занимаются ею активно, между тем как большинство народа принимает в ней участие только пассивно, одушевляясь на краткий миг под влиянием хорошей речи или статьи. Все остальное время обыкновенный националист проводит в сутолоке жизни, живя в старых привычных формах, без всякой ощутительной связи со своей национальностью. А между тем и он, этот обыкновенный националист, чувствует потребность соединить свою национальность с практической жизнью и сознавать, что в его жизни есть особенные обязанности, которые он должен свято выполнять. Человек, который хочет посвятить себя какому нибудь духовному идеалу, требует от своего идеала, чтобы он был способен проникнуть в самую глубь его души и пропитать собою все его чувства и стремления, так чтобы человек ощущал его присутствие ежечасно, как что-то постоянное, а не случайное, и находил бы в нем путеводителя во всех делах жизни. В этом именно и заключалась ошибка «реформаторского» еврейства, что оно надеялось надолго привлечь к себе сердца людей, пробуждая в них раз в неделю возвышенное настроение субботними песнопениями и проповедями. Опыт научил нас, что такое еврейство, которое не наполняет сердце постоянно, а лишь появляется в нем от времени до времени и затем снова исчезает, не в состоянии стать действенной силой в жизни и и конце концов обречено на то, чтобы опуститься на степень пустой церемонии, лишенной всякой внутренней духовности. И поэтому, если еврейскому национальному суждено – как в это верят приверженцы этой партии – исправить то, что было ложного в реформаторском еврействе, то он должен проникнуть собою также и жизнь простого человека, который не сделался ни писателем, ни педагогом, ни. общественным.деятелем, он должен быть для такого человека путеводной нитью во всех его делах, так чтобы он постоянно сознавал и чувствовал, что национальность это не развлечение для часов досуга, а учение жизни, которое он обязан начертать в своем сердце и практически осуществлять в своих поступках. А этого не сумел до сих пор сделать и восточный национализм; и он удовлетворялся часами национального подъема на собраниях, во время речей, а жизнь отдельных людей, жизнь повседневная оставалась такою же пустою, как прежде, без внутренней, и истинной связи с провозглашаемым в речах идеалом. Поэтому, неудивительно, что несмотря на весь энтузиазм и преданность, царящие теперь в лагере этих националистов, здесь и там уже замечаются признаки утомления и душевной пустоты, и не надо быть пророком, чтобы теперь уже предвидеть, что если, тела останутся в таком положении еще некоторое время, то национализму не удастся удержать за собою то место, которое он завоевал за последнее время в жизни народа, и он снова сделается девизом небольшой группы литераторов и ученых, каким он был вначале.
  
  А между тем вся эта путаница проистекает, как мне кажется, вовсе не из самого существа предмета, а происходит от. того, что упомянутые партии допустили смешение понятий и не различили надлежащим образом двух вещей, которые, правда, в жизни постоянно смешиваются, но которые по происхождению и содержанию совершенно различны: я говорю о религии и об этике,
  Отношение между религией и этикой в жизни народов есть одно из наиболее запутанных исторических явлений, дававшее во все времена повод к самым противоположным воззрениям. Большинство людей, видя, что среди предписании религии некоторые имеют этический характер, и чувствуя, что от нарушения этического закона их часто удерживает страх перед религией, привыкли думать, что этика есть по самому своему существу только часть религии, которая вместе с нею возникла, на нее опирается и без ней немыслима. Однако, с древнейших времен и доныне всегда находились, в противоположность к этому, мыслители и ученые, которые отлично видели, что между религией и этикой не всегда бывает полное согласие, что этика часто отделяется от религии и идет собственным путем, не дожидаясь, чтобы религия озарила его своем светом. Это обстоятельство привело их к убеждению, что религия и нравственность суть два различных жизненных явления, имеющие каждое свой особый корень в человеческом духе, и что лишь после того, как они развились и окрепли, они соединились вместе и переплелись друг с другом своими ветвями – на пользу нравственному развитию, с одной стороны, и во вред ему, с другой. Религия, смиряя сердце человека перед высшими существами, безмерно превосходящими его, не может представлять их себе иначе, как одаренными всеми теми достоинствами, в которых человек полагает высшее совершенство, как идеал, который возвышается над всем; она должна, следовательно, приписать им также и высшие нравственные качества, в соответствии с тем идеалом нравственного совершенства, который выработало себе нравственное чувство в процессе своего собственного развития. Это воплощение нравственного идеала в верховных и бессмертных существах, которые властвуют над судьбой человека и по своему усмотрении причиняют ему добро или зло, должно было принести огромную пользу развитию нравственной воли человека, – путем ли любви, вызывая в нем желание по мере сил уподобиться своему властелину, или путем страха, указывая ему в этом уподоблении средство умилостивить своего Бога и отвратить от себя его гнев. Но, с другой стороны, это же самое воплощение послужило препятствием на пути развития нравственности со стороны содержания. Ибо и нравственность, как всякое другое культурное благо, не дается человеку с самого начала в совершенном виде, а развивается медленно и постепенно, от поколения к поколение. И в начале своего развития, в те древние времена, когда религия впервые сталкивается с нею, она еще находится на очень низкой ступени: нравственное чувство еще не возмущается тогда против многих поступков, которые позднее считаются тяжкими нравственными прегрешениями, и нет надобности говорить, что оно не заботится о чистоте душевных качеств и сердечных помыслов. И вот это-то нравственное содержание, которому еще не достает самого главного, и составляет тот «идеал», который воплощается в древнейшем образе божества и к которому древний человек подымает свои взор с любовью и страхом. И, поэтому, по мере того как нравственное чувство с течением времени поднимается на более высокую ступень, и многое, в чем человек прежде не видел никакого зла, а часто даже видел высшее достоинство, теперь представляется ему чем-то низким и отвратительным, – религия неизбежно становится препятствием на его пути, потому что она охраняет в чистоте и неприкосновенности тот нравственный характер божества, который создали предыдущие поколения, так что верховные существа оказываются ниже людей, и их действия дают повод злодеями для своего оправдания. Так мы встречаем у греческих и римских писателей (Платона, Лукреция и др.) постоянные жалобы па современную им религию, которая ставит перед верующими божественный идеал, в нравственном отношении значительно уступающие им самим, и тем поощряет преступников, которые говорят себе: «Если это делает бог, то почему же я, смертный человек, не стал бы этого делать?» (Теренций). Но мало того, что эти боги своими собственными поступками удаляют из сердца человека страх перед преступлением, они еще иногда прямо повелевают ему считать дурное хорошим и вменяют ему в, религиозную обязанность такие действия, которые нравственность уже признала дурными. «Столько зла причинила людям религия – гневно восклицает Лукреций, рассказав о судьбе Ифигении, которую греки принесли в жертву своим богам.
  Однако, исторический опыте учит нас, что в конце концов этика побеждает религию. Религиозное чувство по своему существу решительно требует, чтобы божество во всех своих проявлениях было выше всего в мире, и оно поэтому не может вынести такого положения, которое дает человеку возможность скептически относиться к качествам и поступкам всемогущих богов. Поэтому, при всем стремлении религиозного чувства сохранить древнее предание и не вносить ни малейшего изменения в ту форму религиозного идеала, которую отчеканили его первые творцы, оно все таки вынуждено в конце концов склониться перед требованием нравственного чувства, и образ божества подвергается изменениям в соответствии с новыми нравственными понятиями. Древнее предание отбрасывают тогда совершенно или истолковывают его аллегорическим и мистическим способом, чтобы снять с него все нравственно дурное, и древнее божество уступает свое место другому, более достойному, или освобождается от своих прежних черт и становится чистым и возвышенным нравственным идеалом, который стоит перед человеком во всем своем величии и повелевает ему идти путем добра. Так религия снова становится защитницей этики, и обе они снова живут в мире и дружбе, пока нравственное развитие не приводит еще раз к возникновению новых понятий и новых стремлений – и тогда все явление повторяется еще раз от первого до последнего момента.
  Таким образом, истинное отношение между религией и этикой противоположно тому, как оно представляется обычно: религия дает, правда, силу и крепость нравственной воле, но содержание нравственного чувства возникает из других причин и развивается вполне самостоятельно. Религия дает жизнь отвлеченному нравственному идеалу, ставя нас перед высшим существом, в котором этот идеал воплощается во всей чистоте и которое требует от человека всецелой преданности и повиновения: «как Бог милосерд, так и ты будь милосерд»; но свойства божества определяются нравственным чувством, и оно делает их с течением времени все более чистыми, по мере своего собственного развития. Было время, например, когда Господь ожесточил сердце фараона, чтобы поразить его своими казнями; ясно, что нравственному сознанию народа в то время была еще чужда та тонкая мысль, что грешник заслуживает наказания только тогда, когда он совершил грех по свободному выбору. Когда же в позднейшее время появилось нравственное убеждение, что без выбора не может быть греха, раздалась жалоба: «это дает повод нечестивцам говорить, что не в его воле было раскаяться» (Schemoth rabbah), и религия была вынуждена прибегнуть к самым различным ухищрениям, чтобы как нибудь оправдаться перед этикой в этом пункте. Подобных примеров можно было бы привести очень много, но нам здесь нет надобности останавливаться на них.
  Читатель, знакомый с историей этики, знает, что нравственное развитие зависит от многих различных причин и не всегда совершается одним и тем же путем. Тот, кто интересуется подробностями, найдет их в книгах, посвященных этому предмету, здесь же нам достаточно знать, что хотя некоторые основные нравственные начала единогласно признаются всеми культурными народами, все же каждый народ имеет свою особенную этику, в соответствии со свойствами своего национального духа и исторически сложившимся укладом своей жизни. Бывает так, что нарушение какого нибудь нравственного правила считается очень тяжелым и получает исключительное значение у одного народа, между тем как другой считает его легким и не придает ему особого значения. Но не только в степени важности различных нравственных правил, а и в самом разделении добра и зла между отдельными народами существуют большие различия: что один народ считает добром, то другой считает злом, в чем один видит нравственный долг, ради которого он отдает свою душу, то другому представляется безразличным пустяком. А между этими крайностями сколько тонких и тончайших оттенков, которых никогда не различит грубый глаз! Характер и потребности народа, его материальное и духовное состояние, его исторические судьбы – все это накладывает свой особый отпечаток на его отношение к явлениям жизни и, само собою разумеется, на его нравственный воззрения и способ их осуществлении в практической действительности.
  Итак, этика, как таковая, – т.е. критерии различения добра и зла во всех областях личной и общественной жизни – есть, быть может, наиболее национальное из всех культурных благ, отражающее влияние народной жизни в ее различные исторические эпохи и обнаруживающее сущность национального духа и его отношение к внешнему миру и к меняющимся условиям жизни. И если это так по отношению ко всем остальным просвещенным нациям, которые не очень далеки друг от друга по своим свойствам, условиям жизни и историческим судьбам, то тем более еврейский народ, который с самого начала своего бытия является «народом, обитающим в одиночестве», непохожим на все другие народы по своему историческому развитию и по удивительным путям своей жизни, – он тем более неизбежно будет обладать особой национальной этикой, основанной на его духовных особенностях, на его историческом прошлом и на его положении и потребностях в настоящем. Но в таком случае вопрос о национальных обязанностях принимает новую форму. Свое отрицательное отношение к национальной религии националисты могут оправдывать тем, что вера не зависит от воли и что ее нельзя делать основой национальной жизни. Но раз мы пришли к сознанию, что под облачением религии скрыта и наиболее важная область национальной жизни – национальная этика, проистекающая из духа народа и его исторической жизни, – то не получаем ли мы право требовать у всех приверженцев национальной идеи, чтобы они серьезно отнеслись к истинной национальной этике и постарались согласовать с нею свою личную жизнь?
  Так, например, все согласны в том, что знание и употребление национального языка есть одно из наиболее пригодных средств для утверждения в народе национального духа, хотя весьма трудно ясно указать, где эти признаки особенного национального духа, проявляющееся в разных языках; сколько ученых исследователей пытались отыскать эти признаки и не нашли ничего, кроме разве самого общего и неопределенного отношения между данным языком и духом того народа, который на нем говорит. Понятно, поэтому, что указывая на язык, как на средство сближения с национальным духом, мы опираемся на следующее умозаключение: язык создан национальным духом, а так как велик создатель запечатлевает своим собственным «я» свое создание, или, как утверждает хасидизм: «сила деятеля в содеянном», – то во всякому языке необходимо присутствуют свойства того национального духа которым он был создан, и поэтому, хотя мы и не можем указать, где эти свойства в языке, все же нам ясно, что употребление национального языка приближает нас к национальному духу. А если это верно по отношение к языку, то во сколько раз более верно по отношению к этике. В конце концов язык есть только отражение жизни и духовного склада, между тем как этика есть непосредственное отношение между внутренним духом и внешней жизнью, и раз человек привыкает относиться ко всем явлениям жизни в согласии с основаниями национальной этики, даже если сначала он это будет делать искусственно, повинуясь заученному требованию, он в конце концов ощутит в себе тот живой источник, тот внутренний дух, из которого проистекает национальная этика, и тогда это отношение станет для него естественным, само собою вытекающим из глубины его души.
  Я думаю, что один из многих примеров больше поможет уяснить сущность дела, чем отвлеченные рассуждения.
  Наверное, уже многие, особенно среди сионистов, обратили внимание на следующее странное явление: два писателя, которые всеми признаны за вождей сионистского движения, Герцль и Нордау, выступили в последнее время каждый с «еврейской» драмой. Сначала выступил Герцль, около года тому назад, со своей книгой «Новое гетто», а вслед за ним, совсем недавно, Нордау выпустил новую драму под заглавием «Доктор Кон». По сюжету этих драм ясно видно, что задачей их авторов было выяснить сущность еврейской национальности, как они ее понимают, посредством изображения двух евреев, которые получили чисто немецкое воспитание, но которые, видя, что и глазах природных немцев они, несмотря на все усилия, остаются чужими, вернулись к своему народу. Замечательно, что оба эти «героя» – и доктор Самуэль Герцля и доктор Кон Макса Нордау – кончают дуэлью, на которой и погибают, для спасения своей оскорбленной «чести», т.е. для того, чтобы не дать повода своим немецким согражданам говорить, что они трусливые евреи, которые позволяют оскорблять себя и не отвечают на оскорбление мечем и кровью! Правда, герой Герцля человек без надлежащей ясности в мыслях, и мы не знаем – да и он сам, по-видимому, не знает, – что он такое, чего он хочет и что должно означать его предсмертное восклицание: «Прочь из гетто!»; но доктор Кон Макса Нордау – человек высоко просвещенный, который смотрит на окружающее раскрытыми глазами и отдает самому себе ясный отчет во всех своих взглядах и поступках. Он не боится открыто и громко заявить, что он принадлежит не к немецкому, а к еврейскому народу, и когда его спрашивают, как может существовать народ без страны и без языка, он отвечает тотчас, без долгих размышлений (из чего видно, что этот ответ не только что пришел ему в голову, а есть плод его давнишнего задушевного убеждения): «Мы постараемся добыть себе страну, и мы должны снова вспомнить наш язык, который мы забыли». Доктор Кон является, следовательно, не только еврейским националистом, но и настоящим «политическим сионистом», хотя он ни разу не произносит имени Сиона. И этот сионист вызывает на дуэль одного немецкого офицера, бессердечного «юнкера», и идет на смерть из-за того, что тот сказал ему «Я считаю вас трусом и презираю вас»…
  Мне нет надобности объяснять, до какой степени этот поступок противоречит основаниям нашей национальной этики – не только предписаниями нашей религии, но и самой сущности нравственного чувства, живущего в нас. Европейские народы и целом – за исключением нескольких отдельных писателем и ученых – не могут до сих пор освободиться от того грубого представления, что обида, причиненная нам другими, налагает на нас обязанность смыть ее кровью. Истинный же еврей – тот, сердечные струны которого приводятся в движение национальной этикой, – знает и всей душой ощущает, что тысячелетняя культура высоко поднимает его над таким диким поступком, пережитком первобытного варварства и его «чувство чести» остается незатронутым и не терпит ни малейшего ущерба от оскорбления какого-нибудь грубияна. Он отвечает на них только взглядом, исполненным презрения, и проходит мимо.
  Почему же не думает и не чувствует так еврейский националист и сионист доктор Кон?
  Может быть, вы подумаете: он поступил так под влиянием понятий, усвоенных в детстве, когда он еще не был националистом, он в припадке ярости сбился с истинного пути и забыл о своем национальном, долге, так что, совершая этот поступок, он только совершил «грех, внушенный духом безумия»? Но нет! Доктор Кон объясняет своей возлюбленной, которая умоляет его простить обидчика, что он и сам хотел бы исполнить ее просьбу, но что он не имеет права этого сделать, потому что он – еврей! Дело получит огласку, и, как обыкновенно, по одному будут судить о всех. Не лично меня, Лео Кона, будут судить, а евреев, всех евреев. Позор, павший на меня, покроет весь мой народ. Мой долг повелевает мне поступить так». И когда его возлюбленная с упреком спрашивает его: «Значит, твой народ дороже тебе, чем я?» – он отвечает: «Я могу любить тебя, не становясь предателем своего народа», и прибавляет к этому, что всякий еврей всегда должен помнить, что ненависть врагов поневоле накладывает на его плечи тяжкое бремя: считать себя представителем всего своего народа. Таким образом, ему вовсе не приходит в голову, что у этого народа, представителем которого он себя считает и за честь которого идет умирать, совсем другие представления о ценности жизни и о сущности чести, и что не избегая рисковать своей жизнью из-за пустяка, а, наоборот, делая эту глупость, он изменяет своему пароду и оскорбляет его истинную честь, честь его духа и его высокой этики, которая для него гораздо дороже и священней, чем мнимая честь в глазах народов, о которой так печется этот новый националист.
  Что же такое представляет собою доктор Кон? Он политический сионист: в этом не может быть сомнения; но назовем ли мы его еврейским националистом? Можно ли считать националистом человека, который так далек от духа своего народа, что, даже желая честно выполнить свой нравственный долг перед ним, он руководится чувствами чужого народа и жертвует собою ради них, совсем не замечая, что при этом он грешит против духа того народа, именем которого он говорит? Правда, не его в том вина. Он сам спрашивает: «Что мы такое? Нашу еврейскую душу из нас отнимают посредством воспитания и образовании, а в немецкой душе, которую в нас вдохнули, нам не дают жить». Но он сам же и отвечает: «Еврей должен снова сделаться самим собой; в этом его единственное спасение… Он должен стараться, стать вполне человеком в качестве еврея». Но как же он сможете сделаться «вполне человеком в качестве еврея», пока он не постарается снова оживить в себе свою еврейскую душу, – так, чтобы она сделалась путеводительницей его жизни и направляющей силой его воли во всех его поступках?
  Однако, пример, который я только что привел, очень прост, между тем как в действительности здесь есть ряд вопросов более тонких и запутанных, разрешение которых требует большого внимания и труда. Национальная этика до такой степени тесно переплелась у нас с вопросами религии, что во многих случаях очень трудно отделить одно от другого и провести точную границу между результатами нравственного развития с одной стороны и религиозного – с другой. А, кроме того, к самой этике пристало много такого, что нельзя считать плодом свободного и внутреннего развития, потому что оно не вытекает из ее подлинного духа, а составляет чуждую примесь, явившуюся в результате случайных и внешних причин. Наконец, и потребности народа в настоящем, вытекающие из его особенного положения, занимают в этой области не последнее место и придают иногда новый вид тому или другому вопросу. Так, например, и доктор Кон, о котором только что шла речь, запутался в противоречиях, благодаря тому, что полюбил немецкую девушку и захотел жениться на ней. Заявив отцу своей возлюбленной о своем националистическом образе мысли, он прибавляет: «И все-таки я не нахожу оснований против смешанного брака». Допустим, что он прав, что в духе еврейской этики по существу нет оснований против таких браков, – все же-еще остается следующий трудный вопрос: не представляет ли подобный брак в том состоянии рассеяния и разрозненности, в котором мы теперь находимся, серьезную опасность для существования народа? А если так, то не лежит ли на националисте нравственный долг охранять существование своего народа и ради этой цели пожертвовать даже своим личным счастьем?
  Короче, национальная этика есть великое и внутренне законченное учете, которое мы должны изучать и практически осуществлять. В том смысле, как мы понимаем эту задачу, еще не сделано почти ничего, ни в области теории, ни в области практики. Насколько мне известно, Лацарус первый попытался в своей новой только что вышедшей книге («Этика юдаизма») построить цельное здание национальной этики, воздвигая его не на основаниях религии, как это делали его предшественники. Однако, этот ученый посвятил свое внимание только общим принципам этики и не вошел в подробности отдельных вопросов практической жизни; к тому же, при самом искреннем желании искать одну только истину, он временами впадает в излишнее красноречие для прославления возвышенности еврейской морали. Но мы нуждаемся не в этом, а в том, чтобы точно и во всех подробностях узнать, какие обязанности, по отношению к самим себе и другим людям, налагает на нас подлинная национальная этика, свободная от всего наносного и чуждого, и каким способом мы можем и должны согласовать эти обязанности с потребностями современной жизни и современного мировоззрения?
  И кто же должен взять на себя осуществление этой задачи, как не сами националисты, которые нуждаются в ней?
  Лет двадцать тому назад в Америке возникло новое этическое движение, которое распространилось затем также в Англии и Германии. Его первым основателем, и вместе с тем руководителем с начала его возникновения и до сегодняшнего дня, был еврей, доктор Феликс Адлер. Видя, что фундамент религии ветшает с каждым днем в большинстве культурных стран, и что вместе с ним колеблется и нравственная жизнь, опирающаяся на него, он решил основать «этические союзы», которые ставили себе, задачей выяснение нравственных вопросов с точки зрения науки – и здравого разума и укрепление нравственного чувства как в самих членах союзов, так и вне их, без всякого отношения к религии, будь то положительного или отрицательного. Теперь уже существует много подобных союзов в упомянутых странах, и они уже могут указать на плоды своей полезной работы, между прочим и в области выяснения теоретических вопросов и нравственного воспитания народа, так что многие официальные представители религии, которые сначала отнеслись ко всему движение с опасением, как бы в нем не оказалось скрытой противорелигиозной тенденции, увидав с течением времени, что оно только принесло пользу нравственности, ни в чем не повредив религии, сами примкнули к нему и во многих местах участвуют в работе союзов. –Здесь не входит в мою задачу подробно рассказывать об этих союзах и их деятельности, что потребовало бы много времени. Но я упомянул о самом факте их существования, чтобы наши доморощенные умники, которые считают нужным смеяться надо всем, чего нельзя измерить шекелями, узнали, что «моралисты» встречаются не только среди «слободских» аскетов. А поэтому не будет позором и для наших националистов – будь то друзья Сиона или сионисты или просто националисты, – если они начнут составлять союзы для исследования и обсуждения вопросов национальной этики, для того чтобы узнать, в чем состоит их долг, и выполнять его.
  В таких союзах смогут принимать активное участие не только опытные ученые, но и всякий еврей, старающийся жить согласно национальному духу. В своем душевном мире, в своем доме, в житейской сутолоке – всякий находит достаточно явлений, возбуждающих мысли и вопросы. Вот задача союза и состоит в том, чтобы обсуждать возникающее вопросы, находить их решение, насколько это в его силах, или передавать их какому нибудь ученому, который постарается их решить и поделиться с союзом результатами своего исследования. Путем такого обсуждения, между членами союза и различными союзами, учение национальной этики стало бы мало по малу выясняться, и национальные обязанности не были бы больше предоставлены усмотрению отдельного индивидуума, который можете расширять или суживать их но своему желанию.
  Я понимаю, разумеется, что всего сказанного здесь недостаточно, чтобы разъяснить предмет во всей полноте читающей публике. Самое понятие «национальной этики» не легко будет усвоено тем, кто не привык к такого рода вопросам, а еще труднее будет для многих оценить все великое практическое значение этого понятия, которое составляет как бы краеугольный камень в здании нашей национальной жизни. Чтобы объяснить все это в выпуклой и общепонятной форме, было бы, поэтому, необходимо привести много примеров из различных областей жизни, факты, которые были или могли быть, и показать на них, как нравственное ядро бывает иногда скрыто не там, где его ищут, а там, где никому не приходит в голову искать его, и как национальная этика относится к различным явлениям, которые, на первый взгляд, не имеют никакого касательства к ней. Но на этот раз я не имел намерения привлечь к этому вопросу внимание широкой публики. Такое движение должно прокладывать себе дорогу сверху вниз. Наиболее просвещенные среди нас должны сначала понять все его значение и стать во главе его, а уже затем оно может распространяться и среди народа. Поэтому я и решил только наметить вопрос в самых кратких чертах, в надежде, что лучшие умы поймут меня. И если, как мне кажется, время благоприятствует этому, то многие из них постараются проникнуть в глубину вопроса, а «учение приводит к действию».
  5659 (1899) г.

Моисей.(Moshe). 

  
  Когда я читаю, как различные ученые исследователи спорят о влиянии героев на жизнь человечества; как одни говорят, что герои создают историю, а масса служит лишь материалом для их творчества, а другие утверждают что только масса является первичной силой, а герои представляют собою лишь необходимый продукт своей эпохи; когда я слышу все эти споры, я думаю: как склонны ученые не видеть того, что лежит перед ними, и искать на далеких путях того, что близко к ним! Ведь ясно, что настоящее исторические герои, то есть те, которые стали на много, много-поколений действующими силами в жизни человеческого рода, вовсе не представляют собою реальных существ, живших когда либо в действительности. Ведь нет ни одного исторического героя, духовный облик которого не обрисовался бы в народном представлении совершенно иным образом, чем он был в действительности. Это создание народного воображения, соответствующее народным потребностям и склонностям, и есть настоящий исторический герой. Влияние на последующие поколения, иногда на протяжении целых тысячелетий, принадлежит именно ему, а не служившему ему оригиналом конкретному человеку, который жил короткое время и которого народ не знал вовсе таковым, каким он был в действительности…
  Когда я вижу, как ученые люди роются в пыли старых книг и рукописей, чтобы извлечь из могилы исторических героев и показать их в их подлинном виде, как они верят при этом, что их усилия направлены к отысканию «исторической истины», – я думаю: как склонны эти ученые преувеличивать значение своих открытий, как они не хотят понимать такой простой вещи, что не всякая археологическая правда есть вместе с тем и историческая правда. Историческая правда есть, только та, которая раскрывает! действующие силы в жизни человеческого общества. Все, что заметным образом воздействуете на жизнь, хотя бы оно само по себе было лишь созданием воображения, есть реальная историческая сила, и его существование – историческая правда. Все же, что не оставляет заметного следа в общем ходе жизни, хотя бы и не подлежало сомнение, что оно когда-то существовало в действительности, есть не что иное, как одно из миллионов существ или явлении, существование которых является несомненным фактом в конкретном смысле этого слова, но фактом совершенно безразличным, а потому в историческом смысле как бы не существующим. Гетевский Вертер, например, был только созданием воображения, но так как его влияние на современное поколение было столь значительно, что многие из-за него лишали себя жизни, то он представляет собой гораздо более реальное в историческом смысле существо, чем какой-нибудь конкретный немец, который жиль тогда в действительности, а не в воображении, но умер и забыт, как будто его никогда и не было. Я остаюсь поэтому совершенно спокойным, когда ученым удается выудить какую-нибудь новую «правду» по отношение к какому-нибудь историческому герою; когда они неопровержимо доказывают, что такой то национальный герой, который живет в сердце народа и влияет на весь его душевный склад, никогда не существовал в действительности или что его действительное существование совершенно не похоже на сложившееся о нем в народе представление. В таких случаях я говорю: все это, конечно, очень хорошо, и несомненно эта новая «правда» вычеркнет или видоизменит тот или иной пункт, ту или иную главу в книгах, посвященных археологии, но история тем не менее не вычеркнет из-за этого своего героя и не изменит своего отношения к нему. Настоящая история ничего общего не имеет с тем пли иным покойником, который известен только ученым, а не широким массам; она знает только живого героя, который вкоренился глубоко в сердцах и стал действующей силой и жизни. И не все ли равно для истории, воплощалась ли когда-нибудь эта сила в живом, конкретном человеке, или же она с самого начала была лишь предметом воображения, которому только было дано имя какой-нибудь определенной реальной личности? Так или иначе, существование этой силы несомненно для истории, ибо ее влияние ощущается ею. Когда я читая «гагаду» в пасхальную ночь, и образ Моисея, сына Амрама – этого героя героев, стоящего подобно маяку на пороге нашей истории – витает предо мною и поднимает меня в «высший Мир», – меня в это время совсем не тревожат поэтому те сомнения и вопросы, с которыми обращаются к нам христианские ученые: существовал ли Моисей в действительности, жил ли он и действовал так, как об этом повествуют нам наши народные предания, был ли он действительно «избавителем Израиля», дал ли он Тору в том виде, в каком она сохранилась у нас и т. д. Все эти вопросы я устраняю одним кратким ответом: Этот древний муж Моисей, существование и характер которого вы хотите установить, представляет интерес только для таких ученых, как вы. Мы же имеем другого, нашего Моисея, образ которого остается запечатленным в сердцах нашего народа из поколения в поколение и влияние которого на нашу национальную жизнь не прекращалось с глубокой древности до настоящего времени. Историческое существование этого Моисея совершенно не зависит от ваших исследований. Если бы даже, вам удалось вполне точно доказать, что личность Моисея никогда не существовала, или же что она была не такой, как мы ее себе представляем, то от этого нисколько не поколебалось бы историческое существование Моисея-идеала, шествовавшего впереди нашего народа не только в продолжение сорока лет по пустыне, Синайской пустыне, но и в течение целых тысячелетий и по всем «пустыням», по которым нам приходилось странствовать со времен египетских, до наших дней.
  И подобно тому, как с у щ е с т в о в а н и е этого Моисея не подлежит у меня сомнению, точно также и характер его дня меня ясен, и мое представление о нем не может измениться под влиянием какого бы то ни было археологического изыскания. Ибо важно для меня то, что этот идеал был создан духом нашего народа, всякий же творец творит по своему образу и подобию. Такого рода, образы, в которых народ воплощает свои внутренние стремления, создаются совершенно бессознательно, возникают как бы сами собою. Правда, эти образы, как известно, не совсем свободны от некоторых излишних и специфических «прикрас», и нельзя, конечно, требовать, чтобы все детали соответствовали их основной идее. Всматриваясь однако в эти образы, взятые в целом, мы всегда находим в них ту основную идею, во имя которой они и были созданы, то ядро, из которого произросло все дерево.
  Итак, обнимая сразу весь легендарный материал о Моисее, я спрашиваю себя прежде всего: что представляет собою Моисей? Иначе говоря: что представляет собою тот национальный идеал, который воплотился в образе Моисея? Ведь образ героя-воина отличается от образа героя-мыслителя, и т. д. Когда же мы созерцаем какое-нибудь произведение, мы должны прежде всего выяснить себе, каков тот идеал, который вдохновлял художника в его творчестве?
  Я всматриваюсь и образ Моисея и продолжаю спрашивать себя: кто же он? Герой-воин?
  Нет. Ведь во всем образе Моисея нет ни единого намека, на его физическую силу. Ни разу мы не видим его стоящим во главе войска и совершающим геройские подвиги в борьбе с неприятелем. Только в сражении с Амалекитянами мы видим его на поле битвы. Но здесь он только наблюдает за ходом сражения и влияет на израильских воинов лишь своей нравственной силой, не принимая непосредственного участия в самой битве.
  Может быть, он – политический деятель?
  Нет! Ведь когда ему нужно было явиться к фараону и вести. с ним дипломатические переговоры, он оказался совершенно непригодным для этой роли без помощи своего брата Аарона, который должен был говорить вместо него, служить ему «устами», по выражению Библии.
  Итак, он – законодатель?
  Тоже нет! Ведь всякий законодатель творит свое учение для с в о и х с о в р е м е н н и к о в, сообразно с требованиями жизни, условиями места и времени, в которых живут он и его последователи. Но Моисей создает законы для б у д у щ его, для поколения, которое еще не явилось, и для страны, которая еще не занята, а само предание не отрицает, что среди предписанных Моисеем. законов есть и такие, которые стали применяться лишь через несколько поколений что есть среди них и такие законы, которыми никогда не руководствовались в практической жизни. Но в таком случае, что же такое этот Моисей? Это прекрасно знает предание и совершенно ясно сообщает нам: «и не восстал еще во Израиле пророк, подобный Моисею». Моисей, значит, – пророк. ? не такой пророк, как остальные, которые существовали в действительности и появились среди нашего народа в период царей. Моисей – как его называли в позднейшее время – владыка всех пророков, т.е. идеальный тип израильского пророка в самом чистом и возвышенном смысле этого-слова.
  Резюмируя все то, что я читал и думал о сущности и характере израильского пророчества, я устанавливаю следующие положения. У пророка наблюдаются две основные черты характера, которыми он отличается от других людей:
  1) Пророк – человек правды. Он видит жизнь так, как она есть, он воспринимает ее впечатления без субъективных наклонностей; и он высказывает без всяких посторонних соображений все то, что он видит, и соответственно тому, как он это видит. Говорит же он правду не потому, что он этого желает и не потому, что чисто логическим путем дошел до сознания что он обязан это делать, а потому, что он в ы н у ж д е н говорить правду, в силу особой черты, присущей его характеру, черты, от которой он не в состоянии освободиться, даже если бы этого пожелал. Интересную мысль высказал по этому поводу один английский мыслитель (Карлейль): Всякий человек может достигнуть степени пророка в искании истины; всякий человек может стать таковым посредством сильной воли и неустанного труда, Пророк же не в состоянии не быть пророком, ибо не дано ему отречься от своей природы. 2) Пророк – человек крайностей. Его мысль и чувство всецело поглощены идеалом, в котором он находит смысл своей жизни и которому стремится подчинить всю жизнь до последней крайности, без каких бы то ни было уступок. В своей душе он носить совершенный, идеальный мир и сообразно с этим внутренним миром стремится переустроить и мир внешний, конкретный. Он ясно сознает, что так должно быть, и этого вполне достаточно для его настойчивого требования, чтобы так оно было и в действительности. Для пророка не существует никаких оговорок, он не идет ни на какие компромиссы и неуклонно проповедует свое слово, хотя бы весь мир вооружился против него.
  Из этих двух основных черт его характера вытекает еще третья черта, образующая синтез двух предыдущих, а именно: абсолютное господство справедливости в душе пророка, в его словах и поступках. Будучи человеком правды, он не может не быть человеком справедливости.
  Ведь что такое справедливость, если не правда, воплощенная в действии? Но будучи человеком крайностей, он не может подчинить справедливость каким либо посторонним целям, точно так же, как не может сделать это по отношению к правде. Он не может поступиться требованиями справедливости даже там, где это необходимо по условиям момента, даже там, где чувство любви или жалости восстает против этих требований.
  Справедливость пророка есть поэтому справедливость абсолютная, ничем не ограниченная – ни со стороны социальных потребностей, ни со стороны индивидуальных наклонностей.
  И так как положение пророка таково, что, с одной стороны, он не может перестроить жизнь, согласно абсолютным требованиям своего идеала, а с другой стороны, он не может обманывать себя и не видеть недостатков жизни, – то он никогда не может примириться с настоящей действительностью, в условиях которой он живет. Есть частица истины в массовом представлении о пророке, как о «предсказателе будущего». Действительно, пророк живет не современной ему жизнью, а лишь своим идеалом в будущем, жизнью «конца дней», которой он утешается время от времени, когда «чаша скорби» переполняется и нет у него больше сил кричать и возмущаться всем тем злом, которое он видит вокруг себя недействительной жизни.
  Но точно так же, как пророк не подчиняется действительной жизни, так и жизнь не подчиняется ему и не воспринимает его влияния прямо, непосредственно. Чтобы стать приемлемым для людей, пророческий идеал должен раньше пройти по определенным «каналам», в которых она приспособляется к внешним условиям жизни. Этими «каналами» служат также люди, которые, правда, не достигли степени пророка и которым чужды его «крайности», но которые духовно более близки ему, чем толпа, и способны до известной степени воспринимать его влияние.
  Это – «жрецы» пророческого идеала, образующие связующее звено между ним и жизнью. Они проводят его влияние окольными путями, всякий раз по мере надобности, не обращая при этом особого внимания на то, чтобы идеал, спускаясь в практический мир, сохранял свою сущность неполной чистоте и неприкосновенности.
  Так я рисую себе образ пророка в его чистом виде. Основные черты этого образа мы находим у всех истинных пророков, выступавших в еврейском народе со времен Осии и Амоса до Иеремии и Иезекииля. Но рельефнее всех, неполной красоте своей, выступает идеальный образ «Владыки всех пророков».
  
  Когда Моисей возмужал и вступил в жизнь, он тотчас же столкнулся с нарушением справедливости. Недолго думая, он становится на сторону попранной справедливости, и тут же обнаруживается вечный разлад между пророком и жизнью.
  «Египтянин бьет еврея», сильный надменно попирает, слабого, – обычное, повседневное явление. Но пророк возмущен и становится в защиту слабого. Понемногу знакомясь с жизнью, он наблюдает еще более прискорбное явление. Два еврея ссорятся. Двое братьев, оба – слабые, оба – рабы фараона, и они ссорятся и бьют друг друга!… Опять чувство справедливости восстает в душе пророка, и он вмешивается в чужую распрю. На этот раз ему приходится убедиться, что не так легко бороться за справедливость, что жизнь сильнее его, и что желающие противиться жизни подвергает себя опасности. Но опыт не делает его более «благоразумным» и осторожным. Ревностное служение справедливости заставило его покинуть родину. Но как только он приходит на новое место – он еще сидит за городом у колодца, он еще не успел найти человека, который приютил бы его под своим кровом, – а уже он слышит голос обиженной справедливости и спешить ей на помощь. На этот раз не евреи ссорятся, а совершенно незнакомые ему иноплеменники. Но какая разница? Пророк не отличает человека от человека, а только правого от неправого. Он видит, как сильные пастухи попирают права слабых женщин, – «и встал Моисей и помог им».
  Вот все, что мы знаем о жизни Моисея до его прихода к фараону, а это было «на 80-м году его жизни». Предание не считает нужным рассказывать нам события всех этих лет, так как они были для него лишь годами подготовки для главного деяния пророка. И если тем не менее, в виде исключения, сообщается нам о вышеупомянутых трех случаях, имевших место при первых шагах пророка на пути жизни, и мы видим, что они носят один общий характер, а именно столкновение пророка с жизнью во имя справедливости, – то мы вправе полагать, что это столкновение с жизнью предание и хотело подчеркнуть. Этим оно хотело показать нам пророка, увенчанного всеми пророческими качествами с самого начала своей деятельности, дабы мы могли заключить, что и потом, в продолжение его многочисленных скитаний, он не переставал неутомимо бороться за справедливость.
  Наконец, в его жизни наступил тот момент, когда он должен был стать избавителем своего народа и учителем справедливости для людей, не только для своих современников, но и для грядущих поколений.
  «Откровение» этого великого момента произошло в пустыне, далеко от шумной суеты жизни. Пророк уже устал в своей беспрестанной борьбе и ищет отдыха. Он покидает людей и становится пастухом. Со своим стадом он отправляется в пустыню «и пришел к горе Божией, в Хоров». Но и там он не может успокоиться. Он чувствует, что еще не выполнил своей миссии. И какая-то глубоко скрытая в его сердце сила не дает ему покоя, постоянно твердя: «Чего тебе нужно здесь? Иди действовать, иди бороться, ибо для этого ты создан». Он желал бы не обращать внимания на этот внутренний голос, но не может. Хочет ли он этого или не хочет, но пророк все равно слышит внутри себя глас Божий: «Я думал, что не вспомню о Нем… но он стал огнем в горящем сердце моем, заключенным, в костях моих. Я не в состоянии переносить больше, я не могу». Пророк вспоминает, что еще в молодости, при первом его столкновении с жизнью, этот огонь горел у него в сердце и не давал ему покоя. С того времени он сделал нее, что было в его силах, чтобы водворить царство справедливости на земле, а огонь все же не утихал. Лучшие годы и силы свои он потратил в этой борьбе – и не победил. Теперь он уже достиг старости, скоро совершенно потеряет свою свежесть и будет подобен бесплодному дереву, тому терновнику, который находится перед его глазами. Разве он может найти теперь новые пути к своей цели и достигнуть в старости того, чего не удалось ему достигнуть в молодости? Что ему предпринять еще такого, что до сих пор им не было предпринято? Почему огонь еще горит у него в сердце и не дает ему покоя?
  И вдруг пророк слышит внутри себя «глас Божий», так хорошо ему знакомый голос! Он взывает к нему из забытого угла, что в глубине его сердца: «Я – Господь отца твоего… Я видел бедствие народа Моего в Египте… А теперь иди, Я пошлю тебя к фараону: выведи народ мой, сыновей Израиля, из Египта».
  «Бог отца» его… «Бедствие его народа»… Как он мог это забыть до сих пор? Мировому Богу он служил верою и правдою, за всеобщую справедливость он боролся, как герой. В Медиане и повсюду, где ему приходилось бывать, он постоянно старался защищать слабого, он проповедывал правду, мир и справедливость. Но Бога отца своего он забыл. Народ свой он не вспоминал, а о притеснениях, которым подвергается его народ в Египте, он не думал!
  
  И новая надежда начинает одухотворять пророка, и с каждой минутой она становится все сильней и сильней; он чувствует, что вместе с ней увеличиваются его силы и возвращается к нему молодость. Теперь для него ясен путь к цели, к которой он стремился в продолжение всей своей жизни. До сих пор он жил среди чужих людей, для которых остался чуждым даже после того, как прожил среди них долгое время; они не считались с ним и не обращали внимания на его проповедь. Когда он взывал к ним именем их Бога, они не верили ему… Но теперь он пойдет к своим братьям-единоплеменникам и будет говорить им именем Бога его предков и их предков. Они его поймут и будут уважать, они будут внимательно слушать его и исполнять его учение, – царство справедливости, которое он до сих пор носил себя в душе, будет основано на земле его народом, освобожденным из дома рабства.
  Эта мысль столь грандиозна и красива, что пророк на момент забывает все препятствия, лежащие на его пути, и своим духовным оком видит уже себя в Египте среди своего народа. К фараону он, правда, пойдет не один. Он знает уже наперед, что такому человеку, как он, не умеющему говорить льстивым языком, не удастся расположить сердца царей в пользу его цели. Но прежде всего он придет к своему народу, соберет «старейшин Израиля», лиц известных в царском дворе; им он сообщит впервые великую весть, что Бог вспомнил о них, и эти лучшие из народа поймут его и «внемлют его голосу». Они пойдут с ним к Фараону и сообщат ему слова Божие на том языке, который тот понимает…
  Но если старейшины Израиля «не послушаются его», «не поверят» в его миссию?
  Тогда он знает, что ему делать. Ведь не напрасно же он воспитывался во дворце Фараона, на попечении «кудесников»… Правда, он ненавидит различного рода «чары», но что же делать, если старейшины Израиля верят только «чарам», а другого пути к их сердцу нет?…
  Бывает, что и «сыны Божии» падают с неба на землю. И у пророка бывают «минуты падения», когда его «плоть и кровь» заслоняют в нем «пророка» и влекут его в тину жизни. Но только на минуту пророк перестает быть тем, чем он должен быть, чем он вынужден быть: мужем правды. Едва только у Моисея появляется мысль привлечь к себе сердца посредством чар кудесников, как «пророк» в нем восстает всей силой возмущения против этой святотатственной мысли. Этому не бывать! С тех пор, как он услышал внутри себя глас Божий, его язык был только священной принадлежностью, внешним облачением «гласа Божьего», раздающегося в его сердце Но «человеком слов», человеком, чьи слова только средство для достижения его желаний и не имеют истинной связи с его внутренним миром, – таким человеком он никогда не был и никогда по будет. Он не может купить избавление своего народа такою ценою. Если же избавление может быть достигнуто лишь путем «чар», то пусть оно будет достигнуто при помощи других лиц, он же останется в пустыне одиноким со своей правдой.
  «Прошу тебя, Господи, пошли другого, кого тебе угодно».
  Но не легко пророку оставаться в пустыне… «Огонь, заключенный в его костях», превратился в пламя и вызвал к действию все его душевные силы. Этот огонь уже не потухнет и. не даст ему покоя, пока он не найдет средства привести свою мысль в исполнение.
  В конце концов пророк находит то, чего он искал. Он находит путь для проведения своего влияния на народ. Есть у него в Египте брат, всеми уважаемый, из колена Левитова, умеющий приноравливать свою речь к требованиям места и времени. Брат поверит ему и без чар и пойдет с ним к старейшинам народа и к царю. Он, будущие «священнослужитель», сумеет найти ключ к сердцу их всех:
  «И ты будешь говорить ему… А он будет говорить за тебя к народу… И будет он тебе «устами», а ты будешь ему Богом».
  
  Итак, первая цель достигнута. Фараон и все его войско потонули в Чермном море, а Моисей стоит во главе свободного народа, чтобы повести его в страну предков.
  «Тогда Моисей воспел». Его чувства переполняют сердце и выливаются в песне. Он счастлив.
  Пророк еще не знает тогда, что он стоит лишь в начале своего пути, что главная и самая трудная работа еще впереди. Фараон, правда, погиб, но результаты его действий на лицо; господин перестал быть господином, но раб не перестал быть рабом. Народ, воспитанный в рабстве в течение нескольких поколений, не может вырвать сразу из своей души следы этого рабства и стать совершенно свободным, хотя бы оковы были уже сняты.
  Но пророк верит в силу идеала. Он убежден, что тот идеал, который он намерен дать своему народу, будет вполне в состоянии вырвать с корнем все наследие рабства. Этот идеал создаст народу-рабу новое сердце, сердце, полное энергии и стремления ввысь, согласно велению его великой миссии.
  И пророк собирает свой народ «у подножия горы», раскрывает перед ним высокое небо и показывает ему «Бога предков его» в новом виде, во всем его мировом величии.
  «Ибо мне принадлежит вся земля! – раздается глас Бога Израиля «из среды огня». Не так, как думали вы до сих пор, вы и все другие народы, что всякий народ и всякая страна имеет своего местного бога, сила которого простирается лишь на его народ или страну, что все эти боги борются друг с другом и побеждают друг друга, подобно подчиненным им народам. Не так! Нет на свете Бога Израиля особо и Бога Египтян – особо, есть только один Бог, который был, есть и будет. Ему принадлежит вся земля, он властвует над всеми народами. Этот-то Всемирный Бог и есть Бог ваших предков. Весь мир – дело рук его, и все люди созданы по его образу, но вас, потомков избранника своего Авраама, он избрал, чтобы вы были ему «народом-сокровищем», «царством священнослужителей и народом святых». Вы должны провозглашать в мире святость его имени и быть примером для всего человечества вашей индивидуальной и социальной жизнью, которая должна отныне прочно покоиться на новых основаниях, на духе правды и справедливости.
  «Только за справедливостью ты должен следовать!», «удаляйся от лжи», не относитесь пристрастно к сильному, «чужестранца, сироту и вдову не обижайте». Но и не склоняйте чашу весов правосудия в сторону слабого, «не оказывай предпочтения бедному в его тяжбе». Не ненависть и зависть, но и не любовь и жалость пусть будут масштабом вашей жизни. То и другое искажает истину и искривляет правильный путь. Лишь справедливость, и только справедливость!
  «Слышал ли когда либо народ голос Божий, произносящий из среды огня» такие великие, возвышенные слова? И возможно ли, чтобы народ, слышавший эти слова, даже если он сотни лет был погружен в рабство и унижение, чтобы такой народ не поднялся из своего унижения и не почувствовал всеми фибрами своего сердца весь этот свет, льющийся на него, чтобы смыть с него всю нечисть?
  Так думает пророк, и народ еще более подкрепляет его мысль своим единогласным восторженным восклицанием: «все, что говорил Господь, мы исполним».
  И со спокойным сердцем пророк оставляет израильский стан и уходит на вершину горы, чтобы там, уединившись, окончательно усовершенствовать свое учение справедливости. Но немного времени проходит с тех пор, как он скрылся от взоров народа, и египетский раб вырывается наружу, чтобы в одну минуту разрушить все «духовные замки», построенные пророком на почве веры в силу идеала. «Глас Божий» заглушается уже шумом разнузданных народных кликов, а «священнослужитель», на которого пророк привык полагаться еще с того времени, когда он служил для него «устами» перед фараоном и народом, этот самый «священнослужитель» сам пошел за толпой, сотворил ей «кумир» и «построил жертвенник перед ним»… Он видит в этом потребность данного часа, ибо жрец – человек лишь часа преходящего…
  Горе пророка безгранично. Все его великие труды, вся великая миссия, которую должен быль выполнить народ, вся надежда, которая поддерживала его на трудном пути, – все это рухнуло. Отчаяние овладело им, силы его ослабели, «скрижали завета» выпали из его рук и разбились, его вера в самого себя и в свое великое дело поколебалась. Теперь он убедился, насколько трудно создать «народ-сокровище» из такого неблагодарного материала. На один момент ему приходит мысль покинуть этот «жестоковыйный» народ и передать свои «скрижали» немногочисленным оставшимся ему верными сторонникам, чтобы они, соблюдая его учение, постепенно приобретали для этого учения сердца лучших из людей, пока наконец они не станут «великим народом». Сам же он возвратится в пустыню, к своему стаду.
  Но пророк – не «священнослужитель», он не может легко подчиниться жизни и сообразно с ее требованиями изменить свои стремления. Как только проходит первое впечатление, пророк уже возвращается к своему делу и решает идти дальше во что бы то ни стало. Теперь он прекрасно понимает характер предстоящей ему трудной работы. Он уже перестал верить в возможность внезапного переворота и знает уже, что «знамениями и чудесами» и «божественными видениями» можно возбудить только минутное воодушевление, но невозможно таким путем создать новое сердце, совершенно вырвать или насадить чувства и наклонности… Он вооружается поэтому всею силою своего терпения, чтобы перенести всю тяжесть заботы об этой толпе и воспитать ее постепенно к тому, чтобы она стала достойной своей миссии.
  Так проходит первое время. Пророк учит и воспитывает, терпение и прощает, а там, в глубине своего сердца, он утешает себя надеждой, что пройдет недолгое время, и его воспитательная деятельность принесет свои плоды, и он увидит свой народ выполняющим свою миссию в собственной стране.
  Но вот – дело соглядатаев!
  Народ идет завоевывать себе собственными силами страну-отечество, чтобы создать там национальную жизнь по своему духу, жизнь, которая должна служить примером для других народов. И вот одной плохой вести достаточно, чтобы заставить этот народ опустить руки до отчаяния и довести его до отречения от своего великого будущего!…
  При виде столь глубокого, беспредельного унижения не может устоять и сердце пророка…
  Моисей видит теперь, что и последняя его надежда не имеет основания, что и воспитание не сумеет сделать из этой низко павшей толпы носителей великого идеала. И пророк сразу решает остаться сорок лет в пустыне, «пока не скончается все то поколение» и вместо него не восстанет новое поколение, родившееся и воспитавшееся на свободе и под влиянием того великого учения, которое должно быть его хранителем в будущей стране.
  Без Сомнения, чтобы идти прямо против опасности, чтобы нападать одному на много раз сильнейшего неприятеля, чтобы броситься в море во время бури, – для этого нужно обладать необыкновенною храбростью. Но гораздо большей геройской решимостью нужно обладать человеку, чтобы вполне сознательно вырвать из своего сердца величественную надежду, которая составляла весь смысл его жизни, остановиться по середине дороги в то время, когда все чувства бушуют и толкают дальше к цели, казавшейся ему столь близкой. И именно такого рода героизм еврейское предание хотело подчеркнуть в своем «сверхчеловеке», во «владыке всех пророков»… Его современники, познав свою ошибку, напрасно стараются уговорить его возвратиться к работе и понести их в их будущую страну. Напрасно они его умоляют: «мы готовы, мы пойдем!», – пророк уже решил и своего решения он обратно не возьмет, он не может отказаться от него. Он пришел к сознанию, что «сия община худая» не годится для его цели; и никакие мольбы не могут заставить пророка сделать что-либо против своего глубокого убеждения. Он их жалеет, их горе ему близко, но на все их просьбы и мольбы он угрюмо отвечает:
  «Не идите, ибо нет Господа среди нас!»
  И таким образом пророк остается в пустыне, хоронит свое новое поколение и воспитывает новое. Год проходит за годом, а пророк неустанно учит молодое, вырастающее на его глазах поколение законам справедливости, которые оно должно водворить в стране будущего; при этом он неутомимо продолжает напоминать ему то великое прошлое, при котором эти законы создались. Прошлое и будущее заполняют душу пророка и взаимно друг друга дополняют. В. настоящем он видит только «пустыню» вокруг себя; так как настоящая действительность далека от его идеала, то его взор устремлен вперед – к будущему и назад – к прошлому: он живет в мире будущего, которое вилять своим духовным оком, и ищете подкрепления в прошлом, на котором зиждется этот его мир…
  Проходит сорок лет. Молодое поколение собирается положить конец своему бездейственному пребыванию в пустыне и заняться опять прерванной национальной работой. В этот момент пророк умирает, другой человек становится во главе народа и приводит его в его страну!
  Почему умер пророк, не сподобившись счастья самому завершить свое дело? Как известно, предание не дает достаточно удовлетворительного ответа на этот вопрос. Но оно как бы инстинктивно угадало, что так и должно быть. Когда настает момент воплотить идеал в жизнь, пророк не может стоять во главе народа и вынужден уступить свое место другому. Ибо с этого момента начинается новая эпоха, в которой нет места пророку, – эпоха уступок и компромиссов, лежащих в основе борьбы за существование, и в конце концов действительность получает другую форму, отличную от той, которая представлялась пророку в его видениях. Ему поэтому гораздо легче умереть в пустыне, чем жить и видеть это своими глазами. «Издали он узрит страну, но не войдет в нее». Он довел свой народ до «границы», подготовил его для будущего и дал ему возвышенный идеал, к которому тот будет стремиться и в котором найдет утешение в тяжелую годину. Теперь приходят другие люди, более способные примириться с жизнью, Делают и осуществляют, что могут, много ли, мало ли, – во всяком случае не все, что хотел пророк осуществить, и не так, как он хотел это сделать.
  А он, пророк, верою жил, верою и умер. Все зло жизни, которое он видел на своем веку, не было в состоянии окончательно лишить его надежды на будущее и затмить блеск идеала, который светил ему издали. Он умер с сияющим ликом, и на устах его были слова утешения для будущего. Он умер, по словам предания, «от Божьего поцелуя», от страстной привязанности к тому идеалу, которому посвятил свою жизнь и ради которого терпел и работал до последнего вздоха.
  Когда Гейне хотел представить нам образно все величие главы еврейских поэтов, рабби Иегуды Галеви, он сказал о нем, что при рождении он получил поцелуй от Бога. Но такое понятие чуждо духу еврейства, и когда национальное предание хочет обрисовать нам все величие главы пророков, оно приписывает ему Божий поцелуй не при рождении, а лишь при смерти. Он умер от Божьего поцелуя после того, как закончил свое дело и выполнил все то, что было возложено на него; после того, как он вынес тяжесть жизни и весь век свой твердо стоял, как скала среди моря, не уклоняясь в сторону и не склоняя своей главы пред бушующими волнами, стремившимися сдвинуть его с места…
  
  Я сказал, что «всякий творец творит по своему образу и подобью». И действительно, в образе Моисея дух нашего народа воплотил все лучшие стороны своей сущности. Прекрасно сказали каббалисты, что «Моисей пробуждается в каждом поколении». Действительно, в каждом поколении искорка «Моисея» светит сквозь мрак жизни нашего народа. Нам не нужно для этого длинных доказательств. Достаточно открыть еврейский молитвенник, чтобы видеть почти на каждой странице, что внутреннее стремление к воплощению в жизнь пророческого идеала во всем его мировом. объеме не оставляло нашего народа даже в самый жестокие эпохи его жизни, несмотря на то, что он сам постоянно находился в опасности и вследствие гонений переселялся из одной страны в другую. Жизни настоящего никогда не было у еврейского народа. Он постоянно пребывал в скорби и, преисполненный гнева, возмущался всем злом и скверной настоящего, но вместе с тем он был постоянно полон светлых надежд и глубокой веры в победу добра и справедливости в будущем. Подтверждения для своей надежды и для своей веры он постоянно искал и находил в явлениях прошлого, в котором видел то, что ему хотелось видеть, и которое всячески прикрашал, чтобы сделать это прошлое как бы «зеркалом будущего». Даже еврейский язык, эта внешнее воплощение еврейского духа, не имеет настоящего, а лишь прошедшее и будущее. Напрасно спорят и ударяются в крайности относительно установления основной черты характера нашего народа: оптимистичен ли его характер или пессимистичен. В действительности в нем есть и оптимизм и пессимизм, но пессимизм его относится к настоящему, а оптимизм – к будущему. Таковыми были пророки, таков и народ пророков.
  Один лишь короткий период был у еврейского народа в новое время, когда, устав от неустанных трудов и многочисленных страданий, он начал стремиться к настоящему. Он захотел наслаждаться жизнью минуты, как и все народы, и не требовать от жизни больше того, что она в состоянии давать. Но раз это стремление возникло в нем и стало у него идеалом, то, несмотря на принципиальное противоречие пророческому духу, и в этом стремлении проявилась черта пророческого характера, а именно: – преследование идеала до последней крайности и подавление всего того, что препятствует его осуществлению. Не пожалели современники, этой эпохи великого будущего, которым жили их предки из поколения в поколение, и вырвали его сразу из своего сердца, когда увидели в этом надобность для достижения, идеала настоящего.
  3а этим будущим было неизбежно вытравить и прошлое. В конце концов, и настоящее, как известно, не было достигнуто, и от всего труда, положенного этой эпохой, которая желала разрушить целый мир и заменить его новым миром, осталось лишь одно разрушение да еще горькое чувство напрасно потраченных сил.
  Но.все это было лишь преходящим явлением, как бы «обмороком» и потерей сознания на короткое мгновение. Пророческий дар оставляет своего носителя только на время, а потом опять властно овладевает им, даже против его воли. И пророческий народ опять познал себя даже против своей воли. Мы видим, что «пробуждение Моисея» опять пробивается из глубин нашей жизни, и тот же самый дух, который тысячи лет тому назад звал Моисея и посылал его для выполнения его призвания, даже против желания самого Моисея, – этот же самый дух взывает теперь к позднейшим его потомкам и говорит:
  «А что приходит вам на ум, этому не бывать – что вы говорите: мы будем, как все народы. Клянусь Мною, что мощной рукой Я буду царствовать над вами».
  5654 г.

1 Организация помощи, оказываемой в течение нескильких столетий еврейством всего мира палестинским евреям, главным образом элементам, занимающимся в Иерусалиме и некоторых других городах Палестины изучением религиозной письменности. (Прим. ред.).
2 Так называют в Палестине барона Эдмунда Ротшильда, взявшего в середине 80 гг. под свое покровительство палестинскую колонизацию. (Прим. ред.).
3 «Из-за йоты» – поэма О. Гордона. Героиня поэмы, Бат-Шуа, брошена навсегда своим мужем и, таким образом. остается «агуной» связанной, не имеющей права выходить замуж, пока не получит от мужа развода. Молодую женщину полюбил инженер Фабий, стараниями которого ей удается напасть ни след мужа и получить от него развод. Молодая женщина бесконечно счастлива, для нее открывается новая жизнь. Но раввин, р. Вофси, к которому представлен развод, признает его недействительным, так как имя мужа «Гилель» в разводном листе написано без йоты, что грамматически правильно, но не соответствует требованиям одного богословского авторитета. Муж Бат-Шуи между тем бесследно исчезает, и она остается вечной агуной. Последние ее слова: «Я бы могла наслаждаться счастьем, но из-за одной йоты разбита моя жизнь»
4 «Дети гетто» Зангвиля
5 Ааронид, не имеющий права жениться на разведенной женщине. (прим. переводчика)
6 «Schiwat Zion» – сборник писем ортодоксальных раввинов, одобряющих палестинскую идею с религиозной точки зрения. (Примеч. перев.)
7 Автор тут имеет в виду известного иерусалимского писателя и филолога, Бен-Иегуду, которого некоторые раввины оговорили перед турецким правительством в отместку за его свободный религиозные убеждения. (Прим. ред.)
8 См. Actes et conferebces de la societe des etudes juives, 1887, p.CXXXII
9 La Gerbe, Etudes, souvenirs etc. Paris 1890
10 См. Steinhal. Zu Bibel und Religonsphilosohyie. Berlin. 1890.S.33
11 Dictionaire des sciences philosophiques III, art «Juifs»