free web hosting | website hosting | Web Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
АНАТОЛИЙ НАЙМАН
NO COMMENT
  Несколько знакомых людей в Москве и Иерусалиме дали понять, что после десяти дней, которые я провел в Израиле, они ждут от меня путевых заметок. Некоторые выразились даже по древнесоветски, что это мой долг. Ниже привожу 24 причины, почему это невозможно.
  1) Меньшее, и самое сдержанное, и самое приличное, что можно сказать о человеке, который садится за собственные путевые заметки об этой стране, после тех, которые оставили о ней Ной с семейством, Авраам с женой, Лот и его жена (особенно она), Иаков и его знаменитые отпрыски, ходившие туда и сюда, Моисей, их и свои впечатления литературно переработавший, Иисус Навин, подведший под этими путешествиями черту, герои Книг Судей и Царств и лично сам Давид, когда пастушествовал, когда царствовал, а больше всего когда воевал, и так далее, вплоть до апостолов христианства, – это что он, гусь, несколько самонадеян.
  2) Мой родственник, живущий в Иерусалиме, – историк, гебраист, профессор университета – вышел в отставку и теперь ездит в Кинерет (Генисаретское озеро) ловить рыбу. Рано утром выезжает, вечером возвращается. Рыба клюет хорошо, правда, себестоимость, если иметь в виду билет туда и обратно, порядочная. «Только не начинай рассказывать, – предупредил он готовую соскочить у меня с языка реплику о галилейских «ловцах человеков», – что бывает с теми, кто ловит там рыбу. Банально». «Только не начинай рассказывать» – это припев, который, вообще говоря, постоянно сопровождает тебя на этой земле. Рассказывать! Там! В самом деле банально.
  3) В Кинерете экскурсионные автобусы останавливаются в 50 метрах от Иордана. Окунуться разрешается только в специальной рубахе, тут же продаваемой (дорогонько) или даваемой напрокат. Но можно, не переодеваясь, побродить у берега по колено в воде. Когда я подошел, это делала группа немцев с фотоаппаратами. Вдруг один из них наклонился и схватил какое-то членистоногое размером с медаль за победу в Великой Отечественной войне, выползшее на мелководье. Назовем его крабом – или вспомним Кафку и назовем его герр Замза. Краб-Замза извивался во всех суставах своих конечностей, но панцирь его был схвачен тевтонскими пальцами намертво. Остальные возбужденно, шумно и хохоча сгрудились вокруг, потом обратились ко мне и, протягивая свои цейсы, попросили всех вместе сфотографировать. Семья моей мамы была расстреляна в рижском гетто, и по совокупности причин не хотелось мне делать эту фотографию. Но не хотелось и делать из этого историю. Я протянул руку, одновременно краб выскользнул и скрылся под водой. Компания завизжала, повыскакивала на берег. Истории не получилось… И каждый раз, когда казалось, что история должна вот-вот получиться, что-то не выходило. Создавалось впечатление, что нет в этой стране историй, не предрасположена. Что все истории, которые случаются с евреями, случаются с ними в других странах.
  4) К тому же сразу по прибытии, точнее – на шоссе из аэропорта в Иерусалим, путешественник теряет неповторимое, как он был до сих пор уверен, своеобразие своей уникальной личности. Какая такая ты тут личность и что такое может с тобой произойти на Святой Земле, которая так называется потому, что ее устроил и произвел все, что с кем бы то ни было на ней происходит, лично Бог? Устроил и произвел, то есть устраивает и производит. Осознать себя здесь кем-то можно только в составе этого устройства и производства – либо вне состава, но тогда не вполне понятно, что ты здесь делаешь. Не вполне понятно и не очень интересно. В обоих случаях уличная толпа и одинокие прохожие совершенно спокойно обходятся без тебя. Не из-за выработанного всякой цивилизацией безразличия к другому, а из-за принадлежности Цивилизации, существо которой неизмеримо значительней любого из составляющих ее существ. Либо из-за непринадлежности, что ставит тебя вне самой человеческой заинтересованности. Вообще: возникает чувство, что ты в этой толпе, среди этих прохожих где-то уже есть – на другом конце города, или страны, или в другой период времени.
  5) Названия мест и имена людей, произносимые по-русски, – Иерусалим, Вифлеем, Соломон, Мессия и все остальные – вызывают раздражение у живущих в Израиле, а произносимые на иврите – Ерушалаим, Бейт-Лехем, Шломо, Машиах – сплошь и рядом непонятны в России. «Это все греки позорные, – объясняли мне не раз. – Кажется, ясно сказано: масличные давильни – гат шэмэн, повтори, не ошибешься. Нет, надо вывернуть язык: Гефсимания. Или такой холм, даже не гора – холм, Гар Мегидо, чего проще. Но это же умники, они же не заснут, пока не исковеркают: Армагеддон – ни больше, ни меньше».
  6) Само название страны – Израиль – там не годится. Только вместе: Государство Израиль. И опять неправильно: Государство Израиля. Кого, чего – родительный падеж. И все-таки не так: часть населения, проживающая на его территории, и немалая, и не просто еврейская, а «самая еврейская», утверждает, что никакого такого государства нет. Пока не восстановлен Храм. Без Храма – это профанация, просто место – что в именительном, что в родительном. Храм, между тем, едва ли будет отстроен заново в сколько-нибудь обозримое время – место занято. И в таком случае про что писать заметки, не вполне понятно.
  7) Да и вообще ехать туда из стран с нормальными названиями типа РФ, или ФРГ или США считается, что нынче не время: есть противопоказания – «там же, знаете, сейчас стреляют». Я с этим уже сталкивался в начале 90-х, когда после года в Оксфорде возвращался домой в Москву. «Вы с ума сошли, там же убивают среди бела дня». Когда смотришь извне, и с дальней дистанции, и сквозь газету или телевизионный экран – то именно так. Когда живешь в этом, то просто живешь, нормально. Немного более тревожно – близко к состоянию после взрыва на Пушкинской площади. Так что – как сказал нам по телефону из Иерусалима приятель – «ехать надо не откладывая». Потому что если не ехать, сама тема снимается.
  8) Все страны как страны: у них был VII век, был XVII. Был капитализм, социализм, фашизм, татарское иго. Была советская власть, бархатная революция, суконная реставрация. И так далее. В Израиле что было, то и есть. Тысяча лет до новой эры, тысяча после – какая разница? Филистимляне? Уточните, какого времени: пророка Самуила или премьер-министра Бен Гуриона? Оказавшись в каком-то месте, никогда нельзя утверждать, что ты именно в нем – в музее Нелегальной иммиграции, а не в пещере Ильи-пророка. Или Ильи, а не в той, где пряталось Святое Семейство. Или не во всех трех одновременно. И никогда нет уверенности, что трех, а не четырех. В Бейт-Шеане 18 разных городов, напластовавшихся один на другой в течение семи тысяч лет. От римской общественной уборной на сорок мраморных мест, пригодных к немедленному использованию, до. нынешней платной меньше минуты ходу. Я хочу сказать, что путешествие как перемещение из места в место, с одной стороны, приобретает многовариантность и неопределенность, с другой – теряет какой бы то ни было смысл.
  9) Отсюда отсутствие фона для сопоставления. У нас в США – капитализм «в его высшей точке – империализма», а в Израиле… У нас в Швеции – государственный социализм, а в Израиле… У нас – не скажу где – рыночная демократия, а в Израиле… Ни одно из «а в Израиле» не работает. Потому что там – всё. Дорабо-владельческий строй, транснациональный корпоративизм, победивший коммунизм, а также все виды общественных и властных отношений, которые когда-либо где-либо только еще появятся. Скажем: у нас в республике Санта-Гуэрро фрондизм на фрейдистской подкладке. А в Израиле ему уже три тысячи четыреста пятьдесят лет.
  10) Отсюда же и заведомая неполнота любого наблюдения и, тем самым, вывода. Прощаясь со мной после моего выступления в Ашкелоне, устроители вечера вежливо посетовали, что в темноте не покажешь города. А показать есть что: Ирод в нем родился, и Навуходоносор останавливался, и Александр Македонский отметился, и Ричард Львиное Сердце не пропустил, и еще пара-тройка кровопускателей рангом пониже. Ну ничего, в следующий раз приезжайте пораньше, погуляем вокруг. Мы пожали руки, они пошли в одну темноту, я к ожидавшей меня машине – в другую. «Семирамида!» прилетел от них через секунду добавочный крик.
  11) Темы общепринятые, как и любые заранее заготовленные, здесь более или менее проваливаются. Когда в Париже открывали первый «Макдональдс», Франция была на пороге мятежа. Американизация! Янки, убирайтесь домой! Посягательство мало того что на национальное своеобразие, но на самое святое – кухню!.. В России тоже не без базара, хотя и попроще: все за бесценок отдаем, все, включая кафе «Лира» против памятника Пушкину!.. В Израиле «Макдональдс» вызывает столько же эмоций, сколько автобусная остановка. Ну, «Макдональдс», нормально, чипсы, мороженое… И так – что ни возьми. Глобализация, Билл Гейтс, поп-культура, масс-культура, аудио-видео съедают книгу, на доллар ориентироваться или на евро, Север – Юг, засилие иммигрантов, новые французские философы, новейшие, наиновейшие. Как-то не идет. Национализм! Эта у вас национализм. Ну хоть экология: заболачивание, эрозия почвы, а! Эколо-гия-шмэкология – у нас в час пик на углу Яффо и Кинг Джордж горный воздух. Словом, все сводится к – «и вот с этой хохмой ты сюда приехал?».
  12) Путешествие по этой земле без непосредственного переживания каждого момента, каждого пейзажа, света, цвета, погоды, уличной речи – ноль. Передвижение по ней, так же как просто стояние на ней, вызывает не чувства, тем более не соображения, а восторг – то положительный, то отрицательный. В Иерусалиме во всяком случае, а возможно и во всей стране, за исключением разве что морских пляжей, нет ни единой горизонтальной плоскости. Ты или спускаешься вниз, или поднимаешься наверх. И твой восторг с тобою – то ввысь, то в яму. Следов не остается: по закону гравитационного поля сползают в низинку, в низину, в низинищу – откуда ночным ветерком уносятся на 400 как минимум метров ниже уровня Мирового океана, в Мертвое море.
  13) Всё, что ты там видишь, – то самое. Чересчур то самое. В отделе древностей Музея Израиля лежат вещи, не откуда-то, как во всех музеях мира, привезенные, а принесенные из ближайшего карьера. Может быть, «в ста стадиях от музея», может быть, в ста метрах. Все эти невероятные тысячелетние ложки, тарелки, тазы, цепи, жернова, бижутерия, статуэтки, плавильни, чтобы отливать их, и молотки, которыми их разбивать, – всё это такое же здешнее и готовое сию минуту служить, как взятое в ближайшей лавке – пусть и засыпанной временно землей. Кому интересно описание товаров в стандартной москательной лавке? Сам «Музей Израиля» звучит двусмысленно: это и Музей Государства (см. пункт 6), и – наподобие галереи Третьякова в Москве или собрания Фрика в Нью-Йорке – частная коллекция некоего Израиля Исааковича Авраамова.
  14) Все, что ты там видишь, – не то. Гробница царя Давида – не гробница, не Давида и не царя. Место крещения Иисуса от Иоанна – не там, куда привозят паломников и туристов, а в десятках километров. Гора Блаженства, с которой была произнесена Нагорная проповедь, – может быть – да, может быть – нет, блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Табга, где Иисус накормил пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч мужчин, – та на 99 процентов: 1 процент оставлен, видимо, для щекотания нервов. Даже Голгофа не одна. И хотя вере все это ничуть не мешает, и в малодостоверную Гробницу Давида, и в недостоверную Иорданскую купель, и в Гору Блаженства (50/50), иI в Табгу веришь на все 100 процентов, но убедительности путевых заметок это, согласитесь, мешает.
  15) Все, что ты там заявляешь, – невпопад. Если говоришь, что у Нетаниягу голова на плечах, в ответ слышишь, что он хулиган, пригородная шпана. Если через пять минут повторяешь попугайски, что шпана, получаешь, что он спаситель нации. В обоих случаях оказываешься в прямой близости от угрозы физического воздействия. Хорошо: Барак – вот кто голова! Барак?! Барак – агент Арафата! Хуже него только Рабин! Покойный. Рабин и Арафат. Скажи спасибо, что говоришь с интеллигентным человеком, а ляпнешь это в другой компании, свободно закидают камнями… Ни разу за 10 дней я не произнес имени ни одного израильского политика. На всякий случай. Однажды, распивая с приятелями «Каберне Совиньон» из траппистского монастыря, вдруг вспомнил, как дикой февральской ночью 35 лет назад в деревне Норинская Архангельской области мы с сосланным туда поэтом Бродским сочиняли, дурачась, букварь, и в частности такие стишки: «Это лев, а это школа, а это дом Леви Эшкола». Уже открыл рот, чтобы позабавить собеседников, но представил себе, как помрачнеет лицо А., сузятся глаза Б., а В. скажет: «Да из-за Эшкола мы и влезли в это арабское ярмо», – представил и, если выражаться в манере раннего соцреализма, «своих железных челюстей не разомкнул их»… И не дай вам Бог назвать кого-то левым или правым – потому что первый окажется правее Победоносцева, а второй левее Кон-Бендита.
  16) Более того: все, что ты там заявляешь, обнаруживает твою принадлежность к партии, о существовании и своей близости к которой ты до тех пор – ни сном, ни духом. Скажешь, положим, что NN симпатичный человек, – и запросто объявят оппортунистическим крылом партии Ликуд. Что Голанские высоты сегодня как-то по-особому синеют – а-а-а, так ты пацифист шимон-пересовского толка? Да даже про свое: о каком-нибудь Зюганове высказаться уклончиво, дескать, комми, что с него взять – ни-ни! Немедленно: вам, стало быть, по вкусу двурушничество ЛДПР и соцпредательство Демвыбора России! То, что в Рассеянии насмешливо называлось пикейными жилетами, в Государстве превратилось в общество тотального политического профессионализма. В Декларации независимости не записано, а напрашивается: что Государство создано для реализации политического чутья и дара всех без исключения своих граждан. Так что что об Израиле ни написать, хоть о климате, хоть о кухне, хоть о всеизраиль-ском обществе охотников, все выдаст твою тенденциозность как националиста, космополита, голубя и ястреба.
  17) И тогда «камнезакидательство» как-то неявно, но ощутимо начинает сдвигаться от своего литературного употребления к практическому. Решительность, с какой большинство людей в этой стране защищает свою позицию, мнение и точку зрения, буквально с первой фразы выходит на боевую передовую и ни на вот столько не считается с тем, что позиция, мнение и точка зрения, вызывающие несогласие, высказываются не безличной газетой или радиопередачей, а живым человеком. Чуть ли не каждая реплика в обыкновенном разговоре становится заявлением, чуть ли не каждое заявление – ультиматумом. Начать с того, что не любить или хотя бы недолюбливать Израиль у тебя нет права. Первая записка, которую я получил после чтения стихов, была: «Что для Вас Святая Земля?» Мое счастье, что я обожаю Израиль, и мне не нужно было ничего выдумывать, и мой ответ аудитория приняла благосклонно. «Непременно погуляйте по ортодоксальному кварталу Меа Шеарим, но жена обязательно в чулках, ни в коем случае не в брюках, платье чем ниже, тем лучше, рукава закрывают локоть, да и голову неплохо бы покрыть», – наставляли самые разные люди, разделяющие и не разделяющие эту строгость. А если бы и не наставляли, то наставили бы плакаты, висящие через каждые не знаю сколько метров. «А то?..» – «А то могут и камушками забросать».
  18) Арабы не требуют, чтобы ты любил ту часть страны, на которой живут они, – они требуют, чтобы ты через нее не ходил. (Исключение – улочки с рядами их лавок в Старом Городе.) Что, понятное дело, затрудняет сбор путевых впечатлений. В принципе «отскочить» может и беспечному путешественнику, собирающему наблюдения для заметок и забредающему в их кварталы. Иногда такой квартал разрезает два еврейских на пятьдесят метров, но знающие люди уверяют, что крюк в полкилометра может оказаться короче. Прийти к выводу, что арабы как эмпирически, так и экспериментально стерли библейское различие между временем собирать и временем разбрасывать камни, можно и не приезжая в Израиль, а просто заглядывая иногда у себя дома в телевизор. Евреи не то чтобы заинтересованнее в тебе, но радушнее. Однако вот и у них есть, скажем так, негостеприимные зоны.
  19) За пунктами 15,16,17 и 18 стоит то неоспариваемое, а значит, и необсуждаемое положение вещей, при котором любая мягкость – характера, тона, позиции – чревата немедленной расплатой. «Это вам там в Москве, в Париже, в Сан-Франциско хорошо говорить, что мы здесь жестоковыйные, и за наш счет строить умозрительные концепции. А мы здесь живем, в нас стреляют, нас взрывают, нашу страну стирают с географических карт». Ответить нечего, только сочувственно промолчать. Но и руку с пером, занесенную над бумагой, или без пера – над клавиатурой компьютера – при этом опять-таки, согласитесь, парализует.
  20) Помимо всего этого, полно русских. Пляж Эйн Геди на берегу Мертвого моря: четыре араба, один сабра (живущий тут в палатке круглый год), полдюжины немцев, американская пожилая пара (дама – черная) – и сто говорящих по-русски, уже местных. Покачиваются поплавками над сюрреалистическим маслянистым простором соли. Мажутся на берегу целебной грязью. «Ты посмотри, это же Клондайк, это же привезти в Тель-Авив и продать… В Тель-Авиве мешок этого добра стоит пятьдесят шекелей». – «Пятьдесят?! Шекелей?!. Издевательство». Ре-зекне, Слуцк, Бельцы, Винница, Ростов-на-Дону – карта СССР. Не за этим же лететь четыре часа над Кипром и Турцией. Температура в 10 утра 39° Цельсия – в Информации сказали. В 11 заходишь, в 12.39, говорит пожилая информаторша по-английски, 102 по Фаренгейту. Прибавляет: в тени. У нее кондиционер, почему и интересуешься так часто. В 2: «Поздравляю вас – 40! Можете телеграфировать в свою Одессу: «у них сорок, в тени». А ведь говорил с ней по-английски, не без оксфордского акцента.
  21) Правда, есть вид путешествия по этой стране, о котором худо-бедно заметку можно написать. Паломничество. Путешествие, тоже тысячи раз описанное и, тем не менее, для каждого паломника открывающееся еще одним – во-первых, потому что индивидуальным, во-вторых, потому что конкретно сегодняшним – нюансом. Однако это скорее путешествие из Израиля. Из Израиля в место, про которое заведомо знаешь, что оно такое. Знаешь, что и даже как увидеть. Где стать на колени, какой камень поцеловать, какими словами помолиться. Вход в любую здешнюю церковь – православную, католическую, англиканскую – это путешествие в Москву, в Рим, в Лондон. Но там этим церквям нет замены, а здесь они – инкрустации к существующему помимо них наглядному пространству Бога. В сравнении с подлинностью и невместимой полнотой святости места вокруг они парадоксальным образом выглядят как разновидность разбросанных по миру синагог вынужденно замещающих Храм. Это для христиан. И, само собой, для евреев из других стран.
  22) Я сказал знакомому писателю, он живет в Иерусалиме: «Я думаю про вашу прозу то-то, ее-то и вот это. Про вот это, может, и лишнее, но зато зде?ь вам так не скажут». Он ответил: «Вы не всех здесь знаете». Это правда: знаешь не всех, а пишешь, как будто всех.
  23) Мой ответ на записку «Что для Вас Святая Земля?» был: когда в Москве я воображал свою поездку сюда, мне никак не удавалось допустить мысль, что я – окажусь, буду ходить и стоять – в Иерусалиме. И когда прилетел, то именно так и вышло. Я оказался здесь, ходил и стоял – физически. Но метафизически земля, святая, и я, такой, какой есть, так и оставались в разных измерениях. Как это опишешь?
  24) Вчера все эти пункты писались и читались иначе и завтра опять изменятся. Не слова, а содержание тех же самых слов. До очередного обстрела Гило, до очередного взрыва, до ответных действий оно – одно, после – другое. Мгновенно меняется атмосфера: сию секунду не до шуток, через секунду не до глубокомыслия. Когда ты там, эти колебания улавливаются столь же мгновенно. Но стоит самолету набрать высоту и развернуться на север в Москву, на запад в Нью-Йорк, словом, куда-то оттуда, и ты уже не знаешь, что можно сказать об этом месте, чего нельзя. Нет лиц, в которых с прецизионной точностью отражается твое лицо – которые так же отражаются в твоем. Нет говора людей, который не дает твоей интонации фальшивить. Нет тебя – почувствовать собственную бестактность. И это, может быть, главная причина, по которой непонятно, как писать путевые заметки о том, что осталось там на земле.
  Итого 24. Можно и больше, но ограничусь 24-мя: 365 дней года, минус 248 частей тела, плюс 12 колен израилевых, минус 73 года советского режима, плюс 40 вдохов-выдохов в минуту при подъеме на гору Мориа, и все это, деленное на дважды два – четыре.
Май 2001