free web hosting | website hosting | Web Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
ЭТГАР КЕРЕТ
РАССКАЗЫ ИЗ КНИГИ "МОЯ ТОСКА ПО КИССИНДЖЕРУ"

РАЗБИТЬ СВИНЬЮ

ПУСТЫЕ ЛЮДИ

ШКОЛА ВОЛШЕБНИКОВ

ГРУСТНАЯ ИСТОРИЯ СЕМЬИ МУРАВЬЕД

ОРУЖИЕ К БОЮ!

ДЯДЯ ЛУКАЧ

ХОРОШИЕ ЦЕЛИ

БОЛЕЗНЕННЫЕ МЕСЯЧНЫЕ

МОЙ САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ


Эти переводы Вы также можете прочесть на страницах электронного журнала Проза.Ru Марк Блау - автор электронного журнала Проза.Ru

РАЗБИТЬ СВИНЬЮ  

  Папа не разрешил мне купить куклу Барта Симпсона. Мама точно хотела. Но папа мне не разрешил, он сказал, что я избалован. «За что мы купим, а?» – сказал он маме – «За что мы ему купим это? Он только попросит, и ты уже подскакиваешь, чтобы исполнить» Папа сказал, что у меня нет уважения к деньгам и если я не выучусь этому, пока я маленький, то когда же? Дети, которым с легкостью покупают большие куклы Барта Симпсона после становятся хулиганами, взламывающими киоски, потому что они привыкают к тому, что все что им захочется, легко приходит к ним. Поэтому вместо Барта Симпсона он купит мне уродливого фарфорового поросенка с длиной дыркой в спине, и теперь я выросту хорошим, теперь я не буду хулиганом.
  Каждое утро я должен теперь выпивать стакан шоко, даже если я его ненавижу. Шоко с пенкой – это шекель, без пенки – пол-шекеля, а если я сразу после этого вырву, я не получаю ничего. Монетки я опускаю в щель на спине поросенка, и тогда, если встряхнуть его, он шуршит. Когда в поросенке будет так много монет, что если пошевелишь, уже не будет слышно шороха, я получу куклу Барта Симпсона на скейтборде. Это то, что сказал папа, это воспитывает.
  Поросенок в самом деле замечательный, у него холодный пятачок, если до него дотронуться и он улыбается, когда в него опускают шекель или только пол-шекеля, но самое замечательное, что он улыбается, даже если не класть ничего. Я придумал поросенку имя, я зову его Песахзон, по имени человека, что жил когда-то в нашем доме, и фамилия которого осталась на нашем почтовом ящике, папа не смог отодрать наклейку. Песахзон не похож на другие мои игрушки, он более тихий, без огней, пружин и батареек, которые все время текут. Только надо беречь его, чтобы он не упал со стола вниз.
  – Песахзон, берегись! Ты из фарфора – говорю я ему, и заставляю чуть-чуть наклониться и глянуть на пол, а он улыбается мне и терпеливо ожидает, когда я опущу его на своей руке. Мне ужасно нравится его улыбка, только ради него я пью каждое утро шоко с пенкой, чтобы я мог потом засунуть в щель у него на спине шекель и посмотреть, как его улыбка не изменяется наполовину.
  – Я тебя люблю, Песахзон – говорю я ему после этого – Я люблю тебя больше, чем маму и папу. И я буду любить тебя всегда, не смотря ни на что, даже если ты будешь взламывать киоски. Но плохо тебе придется, если ты спрыгнешь со стола!
  Вчера пришел папа, поднял Песахзона со стола и стал его трясти.
  – Осторожно, папочка! – сказал я – От этого у Песахзона болит животик Но папа продолжал: – Он не звенит. Ты знаешь, что это значит, Иоав? То, что завтра ты получишь Барта Симсона на скейтборде. – Хорошо, папочка – ответил я ему – Барт Симсон на скейтборде – это хорошо. Только перестань трясти Песахзона, ему становится плохо от этого. Папа поставил Песахзона на место и пошел позвать маму. Через минуту он вернулся, одной рукой он тащил маму, а в другой руке у него был молоток. –Ты видишь, я был прав – сказал он маме – Так он знает, сколько стоят вещи. Правда, Иоав?
  -Конечно, я знаю – ответил я – Конечно, но только зачем молоток? – Это тебе – сказал папа и сунул молоток мне в руку. – Только осторожнее. – Конечно – сказал я, и в самом деле был осторожен, но через несколько минут это надоело папе, и он сказал: – Ну, разбей же эту свинью – Что? – спросил я – Разбить Песахзона?
  – Да, да, Песахзона – сказал папа. – Ну, разбей его, будет у тебя Барт Симпсон, ты его заработал»
  Песахзон улыбался мне грустной улыбкой фарфорового поросенка, который понимает, что пришел его конец. Пусть подохнет этот Барт Симпсон, не буду я ради него бить молотком друга по голове! – Я не хочу Симпсона – сказал я и возвратил молоток папе.– Мне достаточно Песахзона – Ты не понимаешь – сказал папа – Это в самом деле хорошо, это воспитывает, давай я сам разобью эту свинью для тебя. Папа уже поднял молоток, я посмотрел на зажмуренные мамины глаза и на усталую улыбку Песахзона и понял, что все зависит от меня, если я ничего не сделаю, он умрет. – Папа! – схватил я его за ногу. – Что, Иоав? – спросил папа, все еще держа молоток в воздухе. – Я хочу заработать еще шекель – сказал я умоляюще – Дай мне засунуть в него еще один шекель завтра, после шоко. А потом я разобью его. Завтра. Честное слово! – Еще шекель? – улыбнулся папа и положил молоток на стол. – Ты видела? Я воспитал у ребенка сознательность – Да, сознательность. – сказал я. – Завтра – У меня в горле уже стояли слезы.
  Вечером я дождался, когда папа закончил смотреть телевизор в салоне и ушел спать. И тогда я тихо-тихо встал, и прокрался вместе с Песахзоном на крыльцо. Мы долго шли вместе в темноте, пока не дошли до убранного поля. – Поросята обожают поля – сказал я Песахзону, опуская его на землю. – «Особенно, убранные поля. Здесь тебе будет хорошо». Я ждал ответа, но Песахзон не сказал мне ничего, и когда я поцеловал его на прощание в нос, только посмотрел на меня печально. Он знал, что никогда больше не увидит меня.

ПУСТЫЕ ЛЮДИ  

  Когда я был ребенком, к нам домой приходили разные люди и стучали в дверь. Папа смотрел в глазок, но не открывал. А они стучали в дверь, дико стучали, и я немного их боялся. Но папа всегда подходил ко мне и ложился рядом со мной на ковер, опираясь спиной на стенку пианино и крепко-крепко обнимал меня.
  – Не бойся – шептал он – нечего бояться. Это всего-навсего пустые люди. И папа шептал мне на ухо:
  – Шифман, открывай дверь. Мы знаем, что ты там. – А люди повторяли спустя секунду папины слова, только громко. И тогда они обходили дом несколько раз, пытаясь открыть трисы снаружи, и папа бормотал мне тихонько на ухо, а они бормотали вслед за ним на улице, как эхо.
  – Ты видишь, – продолжал шептать мне папа – Нечего бояться. Они – пустые люди, без тела, без ничего, просто голоса.
  И папа шептал:
  – Мы еще вернемся, Шифман, нашел с кем связываться, – а они повторяли вслед за ним. И они всегда возвращались, пустые люди, а мы всегда прятались.
  И мама умерла не голосом, но телом, и мы пошли похоронить ее. С нами пошел человек, который плакал по ней, и папа показал мне по книжке, что именно он плакал, потому что это был один из них. И неделю было тихо, а потом снова они пришли. Мы продолжали прятаться в углу, иногда папа говорил, что они скажут, а иногда я. И я иногда удивлялся, тому, что когда-то боялся их, а теперь мои слова возвращаются от них, словно теннисный мячик, брошенный мною в стенку. Просто так, в самом деле, просто так. И папа тоже умер там в углу, возле пианино, когда я обнимал его, как он обнимал меня, когда я еще боялся. Он молчал, когда мы опускали его в могилу, и молчал, когда человек плакал по нему плачем, который можно прочесть в книжке, и продолжал молчать, когда его покрыли землей. А я молчал вслед за ним, потому что в конце концов и я был один из тех.
Этот рассказ переведен также М.Беленьким

ШКОЛА ВОЛШЕБНИКОВ  

  Я никогда не забуду выпускной вечер в средней школе волшебников. Директор вызвал на сцену десяток самых лучших выпускников школы, и каждый из них сделал чудо. Элиав Моргенштейн летал над зрительным залом, словно птичка.Эльад Левант превратил колосья в опилки, а Абигаль Фицсимонс, которая была в то время моей подружкой, построила из спичек мост от сцены до выхода для почетных гостей, мост, который символизировал связь между поколением волшебников будущего и наследием волшебников прошлого. Я очень гордился ею, когда она сделала это. Вообще это был особенный вечер. В конце его каждому из нас выдали диплом об окончании школы и значок. На значке была надпись: «Я могу делать все» и наша дата окончания учебы. На обратной стороне значка золотыми буквами был выгравирован девиз международного союза волшебников: «Небеса – не предел». Мне очень нравится этот девиз. Каждое утро в течение четырех лет своей учебы я парковал мой велосипед около входа в университет волшебников и читал его, написаный огромными латинскими буквами на мраморе.В воротах было много нищих, которые всегда мешали на входе каждому, кто опаздывал, просили деньги или что-нибудь вроде этого. Но я не обращал на них внимания, все время, что оставалось до начала урока, я ходил перед воротами и балдел от нашего девиза. Он придавал мне много сил.
  В университете волшебников я выбрал прямой путь к степени магистра, здесь большая часть занятий основывалась на самостоятельных занятиях. Мы сидели у компьютеров «Ямогуделатьвсе» и просматривали множество меню в поисках нового волшебства, в котором могли бы усовершенствоваться. Большинство ключей располагались в алфавитном порядке…Там было все: «Как запекать яблоки», «Как увеличить грудь (Только для женщин)», «Как защитить тех, кто дорог вам». Надо было только поискать по меню и выбрать.
  Поглядеть на мою торжественную церемонию получения магистерской степени не пришел никто. Я как раз расстался с Абигаль, а родители оба погибли в авиакатастрофе за два месяца до этого. Мой отец всегда подталкивал меня к занятиям волшебством, еще с тех пор, как я был ребенком. Я очень жалел, что он не мог видеть меня на сцене. На торжественной церемонии получения дипломов каждый выпускник получил возможность продемонстрировать на что он способен. Амикам Шнайдман, без сомнения – надежда израильского классического волшебства показал, как оживить иссохшие кости.Махмуд Аль-Миари сумел сжаться в точку и жонглировал несуществующими предметами. Я убил корову. Думал о чем-то другом, когда выруливал с автомобильной стоянки, и вдруг – бум! После того, как она умерла я превратил ее обратно в канцелярский дыропробиватель.
  С дипломом магистра в руках я поехал в Америку. В Америке волшебники ценятся гораздо дороже, чем в Израиле, и, как я уже говорил, здесь у меня не осталость никого из близких. Я там много путешествовал, переезжал каждый раз на новое место. Волшебники не работают, ведь волшебство – это не профессия, они просто путешествуют с места на место и делают, что пожелается. В то время я пользовался большим успехом у женщин. В каждом городе у меня была подружка. За рубежом у волшебников особая аура, вроде как у летчиков в Израиле, и американки отдаются волшебникам также легко и беспричинно.
  Я не любил никого из них, кроме Мерси. Я встретил ее в Нью-Йорке, в «Макдональдсе», она работала там кассиршей. Через два дня мы съехались жить вместе и она уволилась с работы. Мы весь день шлялись по городу, а когда у нас заканчивались деньги я творил банкноты из пустых жестянок из-под кока-колы.Нам было хорошо. Я ни мгновение не думал, что это когда-нибудь закончится. И как-то мы спустились в подземку и проходили мимо человека, у которого отрезало две ноги. Он сидел в углу и рядом с ним стояла пустая консервная банка. Мерси попросила меня помочь ему. Я поднял с полу жестянку из-под «Диет-колы» и сделал для него сто долларовую купюру. Я положил деньги в коробку. Калека казался очень довольным. Он размахивал купюрой, а другой рукой радостно колотил себя по левому обрубку ноги. Как раз в это время подошел наш поезд, однако Мерси не захотела в него входить. Она сказала, что того, что мы дали, недостаточно. Я поискал, не валяются ли еще банки на полу, но не нашел. Мерси сказала, что это не то, не нужно денег, она хочет, чтобы я вернул ему ноги. Я не знал, что ей сказать; я не был силен в области исцеления калек. Будь это болезнь или врожденный дефект, я мог бы еще что-то симпровизировать, но в области наращивания отрезанных членов я попросту не знал ничего. Я смотрел на калеку, а он – на меня, а после сказал мне:"Эй, не беда. Ты дал мне сотню, это тоже кое-что". Я тоже думал так, но Мерси буквально кипела. «Может быть, все же я могу сделать еще что-нибудь для тебя?» – спросил я его, главным образом для того, чтобы успокоить Мерси. «Сделать что-нибудь для меня?» – засмеялся калека. – «Да, мне очень понравился этот значок, что ты нацепил на рубашку. Ты готов отдать его мне?» – Мне не очень понравилась эта мысль, но я не хотел злить Мерси и потому отдал ему значок. Калека прицепил его к своей рваной рубахе. «Глянь на меня» – засмеялся он – «Я могу делать все, парень. Я, драный сукин сын, который может делать все.»
  По дороге домой Мерси плакала и говорила, что ненавидит меня, что она возвращается работать в «Макдональдс» и что она больше не хочет никогда меня видеть.Сначала я думал, что только какая-то кратковременная вспышка гнева, что через одну-две остановки это пройдет и мы вновь обнимемся и помиримся. Но я ошибся, она вышла на Юнион-Сквер, двери за ней закрылись и я больше ее не видел. Я доехал до последней остановки, собрал с пола жестянки и бутылки и превратил их в деньги. Когда я выходил на улицу, у меня в руках было более шести сот долларов. Было уже поздно, два часа ночи. Я пошел назад, в сторону Манхэттена и искал по дороге магазин, работающий круглые сутки, чтобы купить спиртное.

ГРУСТНАЯ ИСТОРИЯ СЕМЬИ МУРАВЬЕД  

Посвящается Моше

  Весь городок был собственно одной длинной улицей. По десятку домов с каждой стороны. Перед каждым домом – деревяный забор. Так что, если взять палку и побежать вдоль, так чтобы конец палки ударял по деревяным планкам, поднимая неимоверный шум, можно было за один раз пробежать весь городок. Именно это все время и делали ребятишки. Если начать бег с левой стороны на север, последний дом на улице, тот дом, чей забор был последний, а потом стоял столб, где надо было перекладывать палку в другую руку, это был дом Хасиды Швайга. Большинство ребятишек предпочитали бежать по левой стороне, потому что по правую сторону жил Нехемия Гирш, который был немного помешаный, и выскакивал иногда на улицу с ружьем, крича, что они «ди туркен» и грозился застрелить их. Но лучше всего было бежать с севера на юг, потому что те кто бежал так, заканчивал свой бег у одного из двух домиков, самых замечательных в городке, и в каждом из них можно было получить угощение. В одном из домов жил Элиягу Офри, с настоящей черной кожей и пружинистыми волосами, а прямо напротив него жила семья Муравьед. Дов и Нехама Муравьед и их сын Ариэль. А Дов Муравьед был не только самый приятный человек в городке – об этом никто не спорил – он был еще и самый особенный человек. Все его тело было покрыто густой блестящей шерстью, у него был удивительный нос и он умел так прекрасно танцевать и рассказывал такие смешные истории.
  В пятницу вечером все собирались на том краю улицы. Элиягу Офри выносил жестяную коробку из-под маслин, стучал по ней и гортанно кричал: «Ха…Ха…Ха!», как будто задыхаясь, а Дов Муравьед начинал танцевать. Это было зрелище! Он танцевал каждую пятницу и это никогда не надоедало. Его движения и его шерсть, искрившаяся при свете факелов, и язык, что высовывался у него изо рта и тоже плясал, словно жил отдельной жизнью. Это в самом деле было нечто! Взрослые поднимали детишек на плечи, чтобы тем было видно, и все в такт танцу били в ладоши. После того, как Дов и Офри заканчивали свое представление, Иона Голубь играл на своей скрипке и все танцевали. И Дов Муравьед присоединялся к общему кругу, и прочие с завистью глядели, как он берет в свои огромные руки, покрытые шерстью, ладони тех, кто танцевал с ним рядом."Как будто бы одеваешь перчатки" – рассказывали те, кто уже удостоился этого почетного отличия. – «Ужасно приятно!»
   Иногда Дов и Элиягу Офри устраивали такие вечера посреди недели и все оставались танцевать почти до утра, и дети тоже. В те дни еще не было в городке школы, еще никто не слышал о такой диковине, и никого не волновало, что дети не засыпают допоздна.
  Все изменилось в один день, когда в городке появился Александер Манч. Он появился, конечно, неизвестно откуда. Потому что для жителей городка любое место, которое было не в городке, находилось неизвестно где. Все знали, что кроме городка есть в мире еще и Минск, и Рош Пина, и Измир, но никто там не бывал, разве что Нехемия Гирш. Александер Манч прибыл в городок около десяти часов утра, и Эяль Кастерштейн, который именно в это время несся с палкой вдоль заборов от дома Хасиды Швайга на юг, столкнулся с ним и повалил в лужу. Эяль попросил прощения и попытался помочь Манчу встать, но он продолжал сидеть в луже и ругал Эяля и всех других ребятишек, что они хулиганы, и что их место в школе или вообще в тюрьме. Он кричал таким громким голосом, что из своего дома выскочил Нехемия Гирш со своим кремневым ружьем и стал грозить, что если Манч не заткнется, он выстрелит в него из своего верного ружья, из которого он поубивал много мусульман.
  Но Манч не только не перестал, он закричал на октаву выше, что не для того он пришел сюда пешком из Берна, чтобы банда воров пристрелила его, как собаку. Гирш, у которого в городке была (и поделом) репутация человека нервного, уже начал сыпать порох на полку своего кремневого ружья. На счастье Манча, его крики услышал Иона Голубь, который спал в тот день допоздна. Иона вырвал из рук Гирша ружье, и даже сумел успокоить Манча и поднять его из лужи. Манча в тот же час доставили к дому Хасиды Швайга, там дали ему сухие штаны и приготовили кофе со сливками.
  Узнав, что у городка, куда его забросило, нет не только имени, но и школы, Манч разозлился. Любой культурный человек, объяснил Манч, разозлился бы на его месте, а особенно он, ведь в Берне он был известным преподавателем. Он потребовал от Ионы Голуба сегодня же собрать всех жителей городка на собрания. В тот же вечер – это была пятница – все сошлись на краю городка. Офри оставил свою жестянку из-под маслин дома, а Дов Муравьед не танцевал. Все только стояли молча и слушали Манча, который говорил почти час. Манч сказал, что необходимо немедленно объявить о том, что у городка есть имя, и о том, что в городке открылась школа, во главе которой стоять будет он. Он сказал семь раз слово «культура», три раза – «левантизм» и пять раз – «стыд и позор», а между ними он вставил еще всякие слова и цитаты на разных языках, которых никто не знал. Когда Манч закончил, он пронзил всех сияющим грозным взглядом, сам себе захлопал, еще два раза сказал «культура» и один раз – «для будущих поколений», после чего спустился со сцены. Манч спустился со сцены и гордым шагом пошел к дому Хасиды Швайга, а обсуждение продолжилось без него. На самом деле не было никакого обсуждения, говорили только Гирш и Иона Голубь. Гирш сказал, что турку нельзя показывать, что его боятся и что, по его мнению, можно пристрелить его, как собаку. Иона Голубь, напротив, советовал сделать все, что сказал Манч. Потому что, если не сделать все в точности, как сказал Манч, он вечно будет всем надоедать.В конце проголосовали. Все воздержались, потому что не поняли, что же произошло, кроме Нехемии Гирша, который демонстративно в голосовании не участвовал, и Ионы Голуба, который проголосовал за оба предложения Манча. Назавтра утром официально объявили, что у городка есть название и начали строить школу на месте старого амбара. Манч предложил назвать городок «Прогресс», потому что верил, что это явится символом осуществления общих стремлений, и все с ним согласились, потому что очень хорошо помнили слова Ионы Голуба, сказанные в прошлий вечер. Иона даже приготовил большой плакат с новым названием, чтобы повесить на южном въезде в городок, и пообещал сделать еще один, чтобы повесить на северном въезде. Остальные помогали делать школу, все кроме Гирша, который орлом крутился вокруг старого амбара, держал в руках свое кремневое ружье и пронзал Манча сверкающим враждебным взглядом.
  Школу построили за две недели. На время строительства Манч запретил праздники, чтобы жители городка не тратили даром сил, но после пообещал культурное мероприятие. В праздничный вечер, устроенный в честь окончания строительства, Манч запретил Офри стучать по своей жестянки, а Дову Муравьеду – танцевать. Вместо этого он продекламировал три стихотворения Шиллера и одно – Гете, а также сыграл на скрипке Ионы мелодию, под которую трудно было плясать и которую написал какой-то австриец, который уже умер. После чего Манч заставил всех идти спать, потому что завтра должен был быть день работы и учения, первый в прекрасной традиции, которая изменит лицо городка «Прогресс» из конца в конец.
  Школа начала работать, и за несколько недель к ней даже привыкли. «Ко всему привыкаешь, даже к углям, тлеющим у тебя в руках»– сказал Нехемия Гирш, которому хорошо врезалось в память время, проведенное им в турецком плену. Он по-прежнему приходил иногда на школьный двор со своим кремневым ружьем… Но в отличие от Гирша многие люди и в самом деле были довольны тем, что появилась школа, потому что дети перестали бегать с палками вдоль заборов и больше не шумели. Манч разделил учебу по дням недели: в воскресенье, понедельник и вторник учили «культуру», в эти дни детей заставляли учить наизусть стихи на языке, которого они не понимали, а среда, четверг и пятница были днями, посвященными «Wiesenschaft». В эти дни учили науку. Грустная история семьи Муравьед началась приблизительно через три месяца после основания школы, в пятницу, последнний из дней науки на той неделе.
  Пятница была «Днем животных и растений», и Манч посвящал ее каждый раз животному или растению, которые тщательно изучались. В ту пятницу Манч вошел в класс с плакатом, свернутым в трубочку, который он развернул и повесил на доску. Ученики с удивлением смотрели на лицо Дова Муравьеда, улыбающееся на них с плаката. Они не совсем понимали какая связь между Довом и уроком природоведения, но Манч объяснил, он сказал, что сегодня они будут изучать одно низшее животное, млекопитающее, передвигающееся на четырех ногах и питающееся муравьями. Ариэль Муравьед, сидевший на задней парте, встал со своего места и выбежал из класса, потому что слезы лились из его глаз. Приблизительно через час он вернулся со своим отцом. Дов Муравьед вошел в класс, и был он сильно разгневан.
  –  Манч, я хочу поговорить с тобой! – процедил он сквозь зубы.
  – Не сейчас. – Отвечал Манч. – Через час. Когда закончатся занятия.
   Дов Муравьед согласно кивнул головой.
  – А ты тем временем возвращайся в класс. – Сказал он Ариэлю. И вышел.
  Ариэль хотел вернуться на свое место, но Яэль Лейбович не дала ему сесть на скамейку рядом с собой.
  – Фу! Я не хочу чтобы ты сидел рядом со мной! – сказала она – Иди во двор и ешь муравьев вместе со своим противным отцом.
  Манч заставил ее дать Ариэлю сесть, но она демонстративно отодвинула свой стул от стула Ариэля. Манч объяснил, как муравьеды размножаются, и все насмешливо уставились на Ариэля.
  – Так твоя мама становится на четвереньки? – прошептал Ариэлю Офер Цвиэли. – Значит тебя так сделали?
  Ребятишки видели из окна отца Ариэля, сидящего на ступеньках, и уставившегося в землю.
  – Он, наверное, ищет муравьев, чтобы их съесть. – Сказала Яэль Эялю Кастерштайну. Ариэль молчал и тоже глядел в пол. Когда урок закончился, дети выбежали из класса. Все они сторонились отца Ариэля, а Офер Цвиэли даже обругал его издалека. Отец Ариэля ничего не сказал, он только подождал, чтобы все дети вышли из класса и тогда вошел поговорить с Манчем.
  – Я не понимаю, господин Манч. – Дов Муравьед грустно покачал головой. – Почему вы так поступаете? Почему вы учите детей всей этой лжи обо мне. Почему вы разрушаете жизнь моему сыну.
  – Ложь? Какая ложь? – Отвечал Манч пренебрежительным и важным тоном. Он сворачивал в трубочку плакат, который висел на доске. – Речь идет о научно проверенных фактах, которые были собраны лучшими учеными мира.
  – Проверенных фактах? – сердито перебил его Дов Муравьед. – О чем ты болтаешь? По-твоему, я хожу на четырех лапах? По-твоему, я ем муравьев? Ты в своем уме?
  – Но, господин Муравьед, вы же не станете возражать против фактов. Вы же покрыты шерстью, и язык у вас очень длинный, и кроме того, вас зовут «Муравьед»
  – Иону Голубя зовут «Голубь», и при этом ты же не учишь детей, что он летает и гадит сверху им на голову. Это – попросту болтовня, болтовня, которая разрушит жизнь моей семьи, но это тебя совершенно не волнует. Тебя не волнует ничто живое, только твоя дерьмовая наука и все эти твои немецкие поэты, которые померли двести лет назад! – Дов Муравьед кончил говорить. Он несколько раз глубоко вздохнул и вытер глаза тыльной стороной ладони, поросшей шерстью.
  – Вы все время меня прерываете – корректно, но злобно процедил сквозь зубы Манч, – и упрямо не хотите осмыслить мои слова. Я не вижу никакого смысла в том, чтобы…
  На этот раз Манчу не дал договорить не Дов Муравьед, но детишки, которые прибежали со двора. Отец Ариэля опрометью выскочил наружу. В песочнице суетилась целая куча ребятишек. Дов Муравьед молча смотрел на них несколько секунд, пока Яэль Лейбович, именно на которую упал его взгляд, не заметила его и не закричала: «Берегитесь!» Детишки разбежались. Остался только Ариэль. Он лежал на песке. Его штанишки были наполовину спущены, рубашка порвана. Пока его отец говорил с Манчем, дети повалили его на песок и напихали ему в одежду муравьев.
  – Пойдем отсюда. – Дов Муравьед протянул руку Ариэлю и помог ему подняться. Он в последний раз взглянул на школьное здание. В открытую дверь класса он увидел Манча, который завязывал веревочкой свернутый плакат.
  – Пойдем домой, сынок. – Он положил руку на плечо Ариэля, – Здесь не с кем говорить.
  Они двинулись домой. Завитки шерсти на руке отца приятно щекотали шею Ариэля.

ОРУЖИЕ К БОЮ!  

  Он стоит посередине переулка, приблизительно в двадцати метрах от меня, лицо обмотано куфией, машет рукой, издевательски подзывая меня к себе: «Голани, бидор!» – кричит он на иврите с тяжелым арабским акцентом.
  «Эй, Голани, как дела? Твой рыжий сержант вчера слишком сильно выебал тебя в зад? Нет силы бежать?» – Он расстегивает штаны и достает свой член.– «Что, Голани, а мой хуй не бодходит тебе? И не бодойдет твоей сестре? Твоей матери? А твоему дружку Абутабулу он как раз бодошел. Как он чувствует себя, твой дружок Абутабул? Ему лучше, бедняге? Я видел, брислали вертолет забрать его босле того, как он богнался за мной. До боловины улицы он гнался за мной, как наскибидаренный, а в конце? Трах! Его голова треснула, как арбуз « Я поднимаю свой «Галиль», прижимаю к плечу, насаживаю его точно на мушку.
  «Стреляй, ты бидор!»– кричит он, рвет на груди рубаху и смеется. – «Стреляй точно сюда» – Показывает он на сердце. Я отпускаю предохранитель и задерживаю дыхание. С минуту он равнодушно ждет, подбоченясь.Его сердце, глубоко под кожей и мышцами, трепещет у меня на мушке.
  «Ты в жизни не выстрелишь, бздун! Может, если ты стрельнешь, твой рыжий сержант больше не будет ебать тебя в зад?»
  Я опускаю ружье, а он принебрежительно машет рукой. «Яалла! Я бошел! Бидор! Встретимся завтра! Когда ты дежуришь здесь завтра? С десяти до двух? Я бриду!» – И он направляется в сторону одного из боковых переулков, но вдруг останавливается: «Бередай Абутабулу бривет от Хамаса. Скажи, нам очень жалко, что мы бросили в него кирбичом вчера.»
  Я быстро поднимаю ружье и беру его на прицел, он уже застегнул рубашку, но я знаю, где находится его сердце. Но тут кто-то толкает меня. Я падаю на песок и вижу, надо мною стоит Эли, мой сержант. «Скажи, Крамер, ты что, с ума сошел?» – спрашивает он – «Что это ты стоишь мне тут с поднятым ружьем, ковбоя из себя корчишь? Ты думаешь, здесь Дикий Запад, что ты можешь стрелять в каждого, в кого захочешь?»
  «Да нет же, Эли, я не собирался стрелять в него, хотел только попугать» – говорю я, стараясь не встречаться с ним взглядом.
  «Попугать?!» – кричит Эли, хватает меня за ремни бронежилета и трясет. – «Тогда лучше расскажи ему какую-нибудь сказку про привидения. Почему ты прицеливаешься в него заряженным оружием, да еще не поставленным на предохранитель?» – Он дает мне пощечину.
  Я слышу как кричит араб:
  «Как видно, рыжий не будет тебя сегодня ебать в зад. Молодец, рыжий, дай ему еще разок за меня.»
  «Ты должен научиться игнорировать их» – говорит Эли, запыхавшись, тяжело дыша и становится надо мной – «Ты слышишь, Крамер?» – Он переходит на враждебный шопот. – «Ты должен научиться быть невозмутимым. Потому что если я еще раз увижу, что ты делаешь что-нибудь подобное, я лично отдам тебя под суд.»
  Ночью позвонил кто-то из госпиталя «Тель аШомер» и сообщил, что операция прошла неудачно, и что Джеки по-видимому так и не придет в сознание.
  «Самое главное, что мы учимся игнорировать их.» – сказал я Эли. – «Давайте продолжать так и дальше, в конце концов мы перестанем обращать на них внимание совсем. Как Джеки сейчас.»
  «О чем ты, Крамер?» – Эли выпрямился – «Ты думаешь, что мне безразлична судьба Джеки Абутабула. Он был мне таким же товарищем, как и тебе. Думаешь, мне не хочется сейчас сесть в джип, ехать от дома к дому, вытаскивать их наружу и стрелять в каждого? Но если я сделаю так, я буду точь-в-точь, как они. Ты не понимаешь это? Ты не понимаешь ничего. « И вдруг я точно понимаю, понимаю гораздо лучше, чем он.
  Он стоит посередине переулка, приблизительно в двадцати метрах от меня, лицо обмотано куфией.
  «Доброе утро, бидор!» – кричит он мне. «Утро доброе!» – шепчу я ему в ответ.
  «Как себя чувствует Абутабул, бидор?» – кричит он мне – «Ты передал ему привет от Хамаса?»
  Я расстегиваю бронежилет и он падает на землю. А потом я снимаю каску.
  «Как дела, бидор?» – кричит он мне. – «Ты не сошел с ума, когда рыжий ебал тебя в зад?» – Я разрываю индивидуальный пакет и обматываю бинтом лицо, так чтобы только глаза смотрели. Потом беру ружье. Передергиваю затвор. Убеждаюсь, что ружье поставлено на предохранитель. Обхватываю его двумя руками за ствол, раскручиваю его над головой и вдруг отпускаю. Ружье летит и падает на землю приблизительно посередине между нами. Сейчас я точь-в-точь, как он. Сейчас и у меня есть шанс победить. «Это тебе, гадина!» – кричу я ему. – Он смотрит на меня растерянно какую-то секунду, и бежит к ружью. Он бежит к ружью, а я – к нему. Он бежит быстрее меня, и добегает до ружья быстрее. Но я одолею его, потому что я сейчас – точь-в-точь как он, а он, с ружьем в руках станет точь-в-точь как я. Его мать и его сестру будут насиловать евреи, и его друзья будут лежать в госпитале без сознания всю оставшуюся жизнь, как растения, а он будет стоять против меня с ружьем в руках, как пидор, и не сможет сделать ничего. Могу ли я его не победить?
  Он поднимает «Галиль», когда я всего в пяти метрах от него, отпускает предохранитель, целится и нажимает на спуск. И сейчас он понимает то, что я понял за прошедший месяц в этом аду: что это – дерьмовое ружье. Три с половиной килограмма лишнего железа. С ним нельзя ничего сделать. Просто-напросто запрещено. Я подбегаю к нему прежде, чем он успевает выпрямиться, и с размаху бью его в лицо. Когда он падает на землю, я поднимаю его за волосы и сдергиваю с лица куфию. Я вижу перед собой его морду, и я хватаю эту морду, и, озверев, бью его этой мордой об электрический столб. Раз, два, три. Посмотрим теперь, какой рыжий сержант выебет его в зад.

ДЯДЯ ЛУКАЧ  

  Ночью Лукачу снова приснился сон, будто он в джунглях. Прыгает с дерева на дерево, ест бананы и имеет всех самок. «Эй вы, трусы! Подходите!» – кричит Лукач другим самцам, и его густая шерсть блестит на солнце. – «Подходите! И дядя Лукач покажет вам, где раки зимуют!» Но другие самцы боялись и попрятались, потому что знали, что с Лукачем связываться не стоит.
  Лукач проснулся с сильной головной болью. Язвы на теле жгли его адским пламенем. Некоторые сочились вязким гноем, как видно, он снова расчесывал их во сне.Он вышел из своей клетки, открыл заднюю дверь и поспешил в исследовательскую лабораторию номер три (исследования рака кожи). Лукач гордился местом своей работы. В то время, как другие животные использовались не для важных экспериментов в лаборатории номер два (косметика) или в лаборатории номер четыре (глазные болезни), Лукач принимал участие в очень важном эксперименте. Он пришел как раз к моменту девятой инъекции. Прививку делала Ирена.
  – Перестань расчесывать язвы, Лукач – сказала Ирена. – Тебе от этого делается только хуже.
  Лукач перестал. Из всех ассистенток он больше всего любил Ирену.
  – Скажи мне – спросил ее Лукач, пока она делала ему инъекцию. – После того, как эксперимент закончится и это лекарство от рака будет найдено, как ты думаешь, дадут мне отпуск? Я ужасно скучаю по джунглям.
  Ирена вытащила иглу из его плеча и Лукач увидел, что она грустная.
  – Не беспокойся, Ирена – попытался он ее успокоить. – Я не уеду надолго. Ты же знаешь меня, я люблю работу, после месяца отдыха я уже лезу на стенку. Когда я вернусь, я приму участие в экспериментах по болезни Альцхаймера и мы снова будем работать вместе.
  Ирена обняла его и заплакала, и Лукач не знал, что делать.
  – Эй, у меня идея – прошептал он, ласково гладя ее затылок. – Ты ведь тоже можешь взять отпуск и мы поедем в джунгли вместе. Я покажу тебе, где я вырос. Свою семью, природу. Тебе ужасно понравится. Там все такое зеленое.
  Ирена не ответила и продолжала плакать, но постепенно она успокоилась. Перестав плакать, она разжала объятия, отступила от Лукача на шаг и улыбнулась.
  – Конечно, я поеду с тобой. – Сказала она Лукачу. – В этом году они, конечно, должны будут разрешить мне отпуск.
  – Прекрасно! – обрадовался Лукач и посмотрел в ее глаза, все еще влажные. – Там будет прекрасно. – Пообещал он. – Ты еще увидишь, как нам будет прекрасно.
Этот рассказ переведен также М.Беленьким

ХОРОШИЕ ЦЕЛИ  

  В почтовом ящике меня ждал толстый конверт. Я открыл его и пересчитал деньги. Там было все. Еще в конверте лежал листок с именнем заказанного, фото из паспорта и место, где его можно найти. Я выругался. Не знаю почему, я ведь профессионал, а профессионалу так себя вести не подобает, но ругательство просто сорвалось у меня с языка. Нет, я не должен был даже читать имя, я сразу же узнал человека на фотографии. Грейс. Патрик Грейс. Лауреат Нобелевской премии мира. Хороший человек. Самый лучший человек из всех, кого я когда-нибудь знал.Очень вероятно, самый лучший человек в мире.
  Я встретился с Патриком Грейсом только один раз. Это было в сиротском приюте в Атланте. С нами там обращались по-скотски. Весь год мы жили в грязи, нас едва-едва кормили, а если кто открывал рот, его пороли ремнем. Ремень часто пускали в ход, даже если рот был закрыт.Когда приехал Грейс, они помыли нас, нас и тот нужник, который они называли сиротским приютом. Перед приходом Грейса начальник сказал нам: кто пожалуется, потом получит. Мы уже достаточно успели получить, чтобы понять, что он не блефует. Когда Грейс вошел в наши комнаты, мы были немы, как рыбы. Грейс попытался поговорить с нами, но мы отвечали неохотно. Каждый, кто получал от него подарок, говорил: "Большое спасибо" и возвращался к своей кровати. Я получил в подарок набор для стрельбы в цель. Когда я говорил:"Большое спасибо», Грейс протянул руку к моему лицу. Я съежился. Я подумал, что он хочет ударить меня. Грейс ласково взъерошил мои волосы и, ничего не говоря, поднял мою рубашку. В то время я часто раззевал рот. Грейс смог увидеть это по моей спине. Сперва он молчал, а потом сказал несколько раз «О, Иисус!» Потом он опустил мою рубашку и обнял меня. И когда он обнял меня, то пообещал, что никогда никто больше не будет меня бить. Я, конечно, не поверил. Люди не полюбят тебя вдруг, просто так. Все казалось мне тогда обманом. Я боялся, что еще секунда – и он возьмет ремень, чтобы выпороть меня. Все то время, пока он обнимал меня, я хотел одного – чтобы Грейс ушел. Он ушел, и в тот же вечер у нас сменили и начальника, и всех воспитателей. С тех пор никто меня больше не бил, кроме того негритоса в Джексонвилле, которого я избил в ответ до потери сознания. С тех пор никто не поднимал на меня руку.
  Я больше не встречал Патрика Грейса, но много читал о нем в газетах. Обо всех людях, которым он помог, обо всех хороших делах, которые он совершил. Он был хороший человек.Вероятно, самый лучший в мире. Единственный человек на этом дерьмовом континенте, которому я был обязан за то добро, которое он мне сделал. И вот, через два часа я должен буду убить его. Через два часа я должен буду всадить ему пулю в голову.
  Мне тридцать один год. За все время, что я работаю, я получил двадцать девять заказов. Выполнил их все. Двадцать шесть – с первого раза. Я никогда не пытался влезть в шкуру людей, которых убивал. Никогда я не пытаюсь понять, за что их убиваю. Бизнес есть бизнес и, как я уже сказал, я – профессионал. У меня хорошая репутация, а в таком бизнесе, как мой, хорошая репутация – самое важное. Я не рекламирую себя в газетах и не даю скидок владельцам кредитных карточек. Главное, из-за чего приходит клиент – уверенность, что работа будет сделана. Из-за этого я никогда не отказывался от заказа. Кто захочет проверить мой послужной список, увидит в нем только довольных клиентов. Довольных клиентов и трупы.
  Я снял комнату, выходящую на улицу как раз против кафе. Хозяйке я сказал, что мои вещи привезут в понедельник, и заплатил за два месяца вперед. У меня было полтора часа до его предполагаемого прибытия. Я собрал ружье и настроил инфракрасный прицел. У меня осталось еще двадцать шесть минут. Закурил сигарету. Попытался ни о чем не думать. Сигарета кончилась, я отшвырнул окурок в угол. Кто захотел убить такого человека. Только дьявол или чудовище. Я знаю Грейса, он обнимал меня, когда я был ребенком, но бизнес есть бизнес. Если однажды ты поддашься чувствам – с тобой покончено. Ковер в углу начал тлеть. Я встал с кровати и раздавил окурок. Еще восемнадцать минут, еще восемнадцать минут и все. Я попытался думать про футбол, про Дана Маренго, про проститутку на сорок второй улице, которая села на переднее сидение моего автомобиля. Я попытался не думать ни о чем.
  Он пришел вовремя, я узнал его сзади по этой его порхающей походке, по волосам до плеч. Он сел за один из столиков снаружи, в самом освещенном месте, так, что он был повернут ко мне лицом. Самый лучший угол.Самый лучший прицел. Такой выстрел можно сделать с закрытыми глазами. Красная точка появилась на его плече, слишком сдвинутая влево. Я сместил прицел на сколько надо вправо и затаил дыхание.
  Как раз в это время там прошел старик, несший весь свой дом в своей сумке, какой-то бездомный бедняк, в городе таких полно. На тротуаре рядом с кафе у его сумки оторвалась ручка. Сумка упала на асфальт, и из нее посыпался весь его хлам. Я увидел, как напряглось тело Грейса, как появилась маленькая складочка в углу рта, и тут же он встал помогать. Выпавшая на тротуар куриная ножка, куча газет и пустых жестянок были возвращены в сумку. В течение всего этого времени я держал его на прицеле. Я сейчас хорошо видел его лицо. Красная точка находилась в центре лба, похожая на те, что клеют себе на лоб индийцы. Я видел это лицо, и когда он улыбнулся старику, оно будто бы осветилось, как на картинах святых, которые я видел в церквях. Я перестал глядеть в прицел. Я уставился на свой указательный палец. Он дрожал, рядом с предохранителем, будто привязанный. Он не сделает то, что нужно сделать, нет смысла принуждать себя, мой палец просто не сделает этого. Я поставил ружье на предохранитель и передернул затвор.Патрон выпал из патронника.
  Я спустился к кафе со своим ружьем, уложенным в чемоданчик. Собственно, оно не было сейчас ружьем, оно снова превратилось в пять безвредных деталек. Я уселся за столик напротив Грейса и попросил у официантки кофе. Он сразу же узнал меня. Мне было одиннадцать лет, когда он в последний раз видел меня, но он узнал меня без труда. Он даже вспомнил мое имя. Я положил на стол конверт и сказал ему, что кто-то заказал мне убить его. Я пытался держаться хладнокровно, сделал такое лицо, чтобы показать, что я ни минуты не думал об исполнении заказа. Грейс улыбнулся и сказал, что он знает. Что это он – тот, кто послал деньги в конверте, что он хочет умереть. Этот его ответ безмерно удивил меня. Я даже стал немного заикаться. Я спросил – почему? Я спросил – может быть, он неизлечимо болен? Он засмеялся: «Болезнь. Что-то вроде этого.» Вновь появилась в уголке его рта маленькая складочка, такая же, что я видел раньше, из окна, и он начал говорить: «У меня болезнь с самого рождения. Только никто не пытался ее лечить, несмотря на очевидные симпотомы. Я отдавал другим детям игрушки. Я ни разу не соврал, ни разу не украл чего-нибудь. Даже в драках на школьном дворе я ни разу не дал сдачи, я всегда ухитрялся подставлять левую щеку. С годами моя всеобъемлющая доброта только разросталась, но мне никто не хотел помочь. Если бы, например, я был столь же всеобъемлюще плох, меня бы тут же отправили к какому-нибудь психологу, попытались бы остановить это. Но если ты хороший? Этому обществу очень удобно поручать кому-нибудь решать свои проблемы в обмен на громкие восторги и несколько комплиментов. А я продолжал катиться в пропасть. Сегодня я уже не в состоянии есть без того, чтобы не искать вокруг кого-нибудь более голодного, чем я, для того, чтобы отдать ему свою пищу. А ночью я не могу заснуть. Можно ли вообще думать про сон, когда ты живешь в Нью-Йорке и всего в нескольких десятках метров от твоего дома люди замерзают на уличных скамейках?»
  Складка вновь вернулась в уголок его рта, а все его тело содрогнулось. «Я не могу продолжать так, без сна. Без еды. Без любви. У кого есть время на любовь, когда вокруг так много страдающих? Это просто кошмар. Пойми, я никогда не хотел быть таким. Я одержим, только в меня вселился не бес, а ангел. По крайней мере, если бы это был бес, уж кто-нибудь позаботился бы о том, чтобы прикончить меня, а так?..» Грейс испустил короткий стон и закрыл глаза. «Послушай», – продолжал он – «Здесь все деньги. Возьми их. Поднимись куда-нибудь на крышу или на балкон и прикончи меня. Я не в состоянии сделать это сам, а с каждым днем мне будет все тяжелее. Я послал деньги, я заказал свое убийство.» – Он вытер слезу с лица. – «Это было тяжело. Мне это сделать очень тяжело. Я не уверен, что у меня хватит сил проделать это еще раз. Пожалуйста, поднимись куда-нибудь на крышу и закончи все это. Я задыхаюсь.» – Я смотрел на него. На его страдающее лицо, как у Иисуса на кресте, точь-в-точь, как у Иисуса. Я ничего не сказал, я не знал, что сказать. У меня всегда находятся верные слова, подходящие к случаю, неважно, говорю ли я с попом на исповеди, с проституткой в баре или с агентом федеральной службы. Но что сказать ему? С ним я снова был испуганным мальцом из сиротского приюта, который съеживается от каждого случайного движения. Он был хороший человек, единственный хороший человек. Я никогда в жизни не смог бы его убить, ничего не поможет, просто палец не нажмет на курок. «Я сожалею, мистер Грейс» – прошептал я. «Я просто…»
  «Ты просто не можешь убить меня» – улыбнулся он. – «О'кэй. Знаешь, ты ведь не первый. До тебя уже двое других вернули конверт. По-видимому, это – проклятие. Только если ты, мальчик из того сиротского приюта…» – Он повел плечами – «Я с каждым днем буду все больше слабеть, я думал, что ты сможешь отплатить добром за добро.» «Я сожалею, мистер Грейс»– прошептал я, на глазах у меня стояли слезы. – «Если бы я мог…» «Ничего!» – сказал он. – «Я понимаю. Ничего не случилось. Забудь об этом.» – Он усмехнулся, увидев банкноту в моей руке. – «Я уже заказан. Не возражай. Я не должен был сам беспокоиться. Знаешь, это как болезнь.» – Я сунул смятую банкноту обратно в карман. Сказал спасибо и пошел. Я сделал несколько шагов, когда он окликнул меня, я забыл свое ружье.
  Я вернулся взять ружье. Тихо выругался. Я вел себя как любитель. Через три дня, в Далласе, я застрелил какого-то сенатора. Это была тяжелая цель. Дальность двести ярдов, видна была только половина корпуса, к тому же дул боковой ветер. Сенатор умер прежде, чем упал на пол.

БОЛЕЗНЕННЫЕ МЕСЯЧНЫЕ  

  Ночью мне приснилось, что я – сорокалетняя женщина, и что мой муж – генерал запаса. Мой муж сейчас заведует матнасом в бедном районе. С подчиненными у него сложились гадкие отношения. Работники его ненавидели, потому что он все время орал на них. Они жаловались, что он ведет себя с ними, как с призывниками.
  По утрам я делала ему яичницу, а по вечерам шницель с пюре. Когда он был в хорошем настроении, он говорил, что еда превосходная, он не разу не доел до конца. Приблизительно раз в месяц, в пятницу, он приносил домой гадкие цветы, которые ему продали русские ребятишки, когда он слишком долго стоял на светофоре.
  Ночью мне приснилось, что я – сорокалетняя женщина, и что у меня болезненные месячные и кровотечение, и что вдруг я вижу что все тампоны у меня закончились, и что я пытаюсь убедить? моего мужа, что он – полковник запаса и сказать ему, чтобы он съездил в «Суперфарм» или, по крайней мере, свозил туда меня, потому что у меня нет водительских прав, а даже если бы и были, автомобиль все еще с армейским номером и так или иначе мне все равно запрещено водить его. Я сказала ему, что это срочно, но он не согласился. Только все время бормотал что-то во сне, и говорил, что еда – дерьмо, и что он не разрешает поварам уезжать домой каждую неделю, потому что здесь армия, а не летний лагерь. Я клала под себя сложенную несколько раз марлю, я пыталась лежать на спине, не дыша, не двигаясь, чтобы не пролиться. Но все тело болело, и кровь пузырилась во мне с таким звуком, который издает испорченная канализация. Кровь текла по моим бедрам и ногам, брызгала мне на живот. И марля становится вроде липучки, прилипающей к моим волосам и к коже.
  Ночью мне приснилось, что я – сорокалетняя женщина, и что я и вся моя жизнь сама себе отвратительна. Потому что нет у меня водительских прав, потому что я не знаю английского, потому что я не разу не была за границей. А кровь, что сочилась из меня стала подсыхать и мне это казалось пролятием. И что этим месячным не будет конца.
  Ночью мне приснилось, что я – сорокалетняя женщина, и что я сплю, и что мне снится, что я двадцатисемилетний мужчина и что моя жена еще раз забеременела, и родила, а потом я получил диплом врача и заставляю свою жену с грудной дочкой поехать вместе со мной за границу в ординатуру. Они ужасно страдают. Они ни слова не знают по-английски. У них там нет друзей, за границей холодно, снег. И вот однажды, в какой-то Sunday я вывожу их за город на пикник, и расстилаю на траве одеяло, и они раскрывают корзинки и раскладывают на одеяле всякие вкусные вещи. После еды я открываю багажник, достаю заряженное ружье и расстреливаю их как собак. Полиция приходит ко мне домой. Лучшие полицейские сыщики Иллинойса пытаются уличить меня в убийстве. Они впихивают меня в камеру, они орут на меня, они не разрешают мне курить, не дают выйти в туалет, но я не сломался. И мой муж в кровати все время кричит: «Если Эгози сказал. Значит он сказал. Я здесь сейчас командир»

МОЙ САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ  

  Мой самый лучший друг опИсал ночью мою дверь. Я живу на четвертом этаже в доме без лифта, на съемной квартире. Иногда это делают кобели, помечая территорию, чтобы отогнать других самцов. Но он – не собака, он – мой самый лучший друг. И, кроме того, это была не его территория, это была дверь моей квартиры.
  За несколько минут до этого мой самый лучший друг ждал автобуса. Он не знал, что делать. Но понемногу его мочевой пузырь стал побеждать его. Он пытался сопротивляться, напоминал себе, что автобус должен вот-вот прийти, и продержался больше десяти минут. Вдруг он вспомнил, что я, его самый лучший друг, живу всего в нескольких сотнях метров от остановки, на улице Заменгоф, 14, на четвертом этаже в доме без лифта, на съемной квартире. Он покинул остановку и начал двигаться в направлении моей квартиры. Не совсем шагом, наполовину бегом. А потом и совсем бегом. И с каждым шагом его сдержанность становилась ему все более затруднительной, так что он уже думал войти в какой-нибудь двор и пописать там на стенку, на дерево или на газовый баллон. Когда ему в голову пришла эта мысль, он был менее, чем в пятидесяти метрах от моего дома, и мысль эта показалась ему немного скотской и очень-очень большим признаком слабости. О моем самом лучшем друге можно сказать много плохого, но он – не слабак. Так что он тащился еще пятьдесят метров, а потом поднялся еще на четыре этажа, в то время, как его мочевой пузырь продолжал раздуваться, как шар, что вот-вот должен лопнуть.
  Когда он дошел, наконец, до моей квартиры, он постучал в дверь. Потом позвонил. И снова постучал. Сильно. Меня не было дома. Именно сейчас, когда я, самый лучший его друг, был так ему нужен, я предпочел пойти в какой-то паб, усесться удобно у стойки и попытаться убедить каждую входящую подругу пойти ко мне домой переспать. Мой самый лучший друг стоял у двери, отчаявшись, он слепо надеялся на меня, а сейчас было слишком поздно. Он уже не мог преодолеть эти четыре этажа вниз. Единственное, что он смог сделать потом, это написать «Прости» на помятой бумажке.
  Подруга, которая согласилась пойти ко мне домой в ту ночь, раскаялась в этом, увидев у двери лужу. «Во-первых,» – сказала она – «это омерзительно. Я не наступлю на это. Во-вторых, даже если ты подотрешь это, твой дом уже пропах этим. И в третьих, « – добавила она, оставив вежливый тон, – «Если твой самый лучший друг писает тебе на дверь, это о чем-то говорит.» И после короткой паузы добавила. «О тебе». И еще немного помолчав, – «Не особенно хорошее». И ушла. Это она сказала мне, что кобели так помечают территорию. Когда она говорила это, она сделала короткую паузу после слова «кобели» и посмотрела на меня многозначительно, взглядом, который должен был сказать мне, что есть много общего между моим самым лучшим другом и кобелем. И посмотрев на меня многозначительно, она ушла. Я принес с балкона половую тряпку и ведро воды и пока мыл пол пел себе под нос боевую песню. Я был очень горд, что сумел сдержаться и не дать ей пощечину.
©Перевод Марка Блау