free web hosting | free website | Business WebSite Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
ЭФРАИМ КИШОН
ЛИСИЦА В КУРЯТНИКЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПО СОСТОЯНИЮ ЗДОРОВЬЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ГДЕ-ТО В СТРАНЕ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. РАЗОЧАРОВАНИЕ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. В ПОИСКАХ ПУТИ

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ БРОЖЕНИЯ.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. БРОЖЕНИЕ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. БРОЖЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ГЕУЛА В ПУТИ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ГЕУЛА

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. СБОР НАЛОГОВ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. РОДОВЫЕ СХВАТКИ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. УТОЛЕНИЕ ЖАЖДЫ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ИЗ ГОРОДА В ДЕРЕВНЮ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ПЕРСОНА НОН ГРАТА

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. СПЛОЧЕНИЕ СИЛ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ГОНЧАР В РУКАХ У ГЛИНЫ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. ГОЛОС ДЬЯВОЛА

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ЭПИЛОГ


ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПО СОСТОЯНИЮ ЗДОРОВЬЯ 

  
  – А теперь я вынужден закончить свое выступление – время поджимает, но перед тем, как подвести окончательные итоги, добавлю ряд замечаний по сути дела, – Амиц Дульникер повысил голос и ударами кулака по столу Заставил приплясывать стаканы. – Многое мы уже сделали, но какие грандиозные свершения нам еще предстоят совершить! Продолжим борьбу за политическую независимость, борьбу за национальную дисциплину, борьбу за усиление безопасности, усиление нашей мощи, силы...
  И вот здесь, и самом конце выступления, обрушился на Амица Дульникера первый сердечный удар. Подвижный, низкорослый и небрежно одетый государственный деятель, своим неповторимым красноречием в течение двух часов приковывавший внимание публики, вдруг задрожал и схватился за грудь. Лицо Дульникера побагровело, жилы на лбу угрожающе вздулись. В молчании оратора вначале все усмотрели профессиональную паузу, и поняли что происходит, лишь через несколько минут. Дульникер безвольно рухнул на стол, и по залу пронесся трепет страха. «Врача! Врача!» – раздалось из первых рядов, и кое-кто уже бросился к трибуне, но всех опередил высокий худощавый мужчина, который подскочил к Дульникеру сбоку и потащил его в одну из соседних комнат. Там мужчина усадил государственного деятеля в кресло, расстегнул воротничок его рубашки и настежь распахнул окна.
  – Прошу вас, Дульникер, сидите, не двигайтесь и перестаньте говорить, – сказал мужчина. – Сейчас позову шофера…
  – Нет, Зеев, ни в коем случае, – простонал Дульникер и попытался встать. – Я обязан вернуться в зал. Товарищи приехали издалека, чтобы услышать меня…
  – Умоляю вас, Дульникер, на этот раз не упрямьтесь! – процедил секретарь сквозь зубы и деликатно подтолкнул деятеля к креслу, но, выйдя из комнаты, на всякий случай запер дверь. В коридоре секретарь с трудом пробрался через столпившуюся публику и перебросился несколькими словами с осадившими вход журналистам. Потом побежал к шоферу, который сидел в конце коридора и перелистывал газеты.
  – Поставь машину у ворот, – сказал секретарь. – Старика хватил удар.
  – Псих, – констатировал шофер, – честное слово, однажды возьмет и умрет во время выступления.
  Дульникер откинулся на мягкое сиденье автомобиля, и как обычно в минуты сильного душевного напряжения, потер ноздри тыльной стороной ладони.
  – Коллега, – обратился он слабым голосом к водителю, – пожалуйста, Побыстрей. В 8.30 у меня выступление по радио…
  Водитель прибавил газ.
  – Зеев, – обратился Дульникер к секретарю, – что ты сообщил в прессу? – Сказал журналистам, что у вас сердечный приступ.
  – Этого не надо было говорить. Позвони, пожалуйста, в пресс-бюро, скажи, что у меня легкое недомогание, и завтра я смогу вернуться к нормальной работе.
  – Хорошо, Дульникер, – сердито ответил секретарь, – Делайте, как знаете. Государственный деятель съежился.
  – Ладно, завтра займусь своим здоровьем, – сказал он, – но прежде, чем принять окончательное решение, дай-ка посмотреть, что у тебя записано!
  Секретарь вынул из лежавшей рядом желтой кожаной папки толстый блокнот.
  – Итак, вторник, – прочитал Дульникер, с трудом разбирая слова. – Встречу в 9.30 в канцелярии Главы Правительства можно отменить, тем более, что мне еще не удалось просмотреть секретный отчет. Правду сказать я его вообще где-то потерял. Кстати, ты успел поработать над стенограммой моего выступления в подкомиссии?
  – Да. Немного ужал ее в конце. В середине выступления вы начали все с начала.
  – В 11.45 «Открытие выставки керамики в пользу Лиги по борьбе с туберкулезом», – прочитал Дульникер и добавил. – Чего они хотят?
  – Обычная церемония. Вы должны приветствовать приглашенных, сказать пару слов о развитии искусства керамики в нашей стране и странах рассеяния, потом вручить приз за лучший экспонат.
  – Ладно. А что такое вообще «керамика»? – Это такие маленькие фигурки из глины.
  – О, верно, у меня тоже есть несколько приличных образцов в буфете, рядом с хрустальными вазами. Хорошо, сообщи им, что не смогу присутствовать на открытии. Пошлю поздравительную телеграмму. Кажется, два года назад мы так приветствовали открытие выставки цветов, так что тебе придется лишь слегка подправить текст. Разумеется, проследи, чтобы все «цветы»…
  – Знаю, Дульникер, – прервал его секретарь, – не впервой заниматься такими обработками.
  – В 13.00 «Закладка первого камня на строительстве новой АТС на улице Зальцбергер», – прочитал Дульникер. – Сюда можно просто забыть придти. Редакционную статью тоже не успею сделать. Позвони в редакцию, скажи, что плохо себя чувствую.
  – Успеется, – сказал секретарь, – может быть сегодня вечером что-то успею написать.
  – Зеев, дружище, говорю тебе, они перегружают меня работой, чтобы быстрее столкнуть в могилу. В один прекрасный день найдете меня бездыханным.
  – Господин Дульникер, – повернул голову – так дайте мне лучше сейчас записку насчет квартиры!
  – Зеев напишет, а я подпишу.
  – Простите, господин Дульникер, если вы сами напишите, это произведет совсем другое впечатление.
  – Но, это же бог знает что, господа! – горько констатировал государственный деятель. – Не могу же я разорваться на части!
  – Роскошный автомобиль выехал на одну из окраин города и остановился возле старого дома. Дульникер медленно, но без чужой помощи, поднялся на второй этаж. Войдя в квартиру, тут же включил радио, плюхнулся в обитое бархатом кресло и слабым голосом попросил «почту и прессу».
  – Что Нового в наших больницах? – послышался приятный голос диктора радио. – Беседа с Амицем Дульникером о системе здравоохранения…
  Государственный деятель попросил Зеева усилить звук и с удовольствием почесал Нос. Да, вспомнил он, это он сам просил диктора объявлять не «Амиц Дульникер, бывший депутат Кнессета, бывший генеральный секретарь партии», а просто: «Господа, у микрофона Амиц Дульникер».
  Зазвонил телефон.
  – Да – сказал Дульникер, – Дульникер слушает.
  Разговаривая и не надевая очки, он прошелся взглядом по конвертам. «Господину Амицу Дульникеру… Амицу Дульникеру… товарищу Дульникеру…, А. Дульникеру…»
  – Господин Дульникер, – спросил диктор, – каково положение в больницах страны сейчас, как оно изменилось за двадцать лет нашего независимого существования?
  – Ситуация довольно печальная, – ответил голос Амица Дульникера. – Несмотря на меры, принимаемые правительством, число коек не в состоянии угнаться за растущей численностью населения. Поэтому надо принимать меры для расширения возможностей путем учета всех факторов и мобилизации всех средств…
  Дульникер ни слова не понял из всей беседы. Даже во время записи в студии он не мог разобраться в этом лабиринте терминов. После очередного коалиционного кризиса его, по обидной ошибке, назначили заместителем генерального директора министерства здравоохранения. Дульникер этот пост занимал всего неделю, но «Кол Исраэль» успел взять у него интервью о нашей системе здравоохранения и теперь, спустя несколько месяцев, пленка случайно была обнаружена в архиве, и беседу решили пустить в эфир.
  – Вы, кажется, чувствуете себя лучше, – заметил секретарь. – И все-же я предпочитаю позвать врача. Сейчас вернусь, Дульникер.
  – Дульникер, – в полудреме пробормотал деятель. – Больницы, койки…
  – Госпожа Дульникер, – торжественным голосом – произнес профессор Танненбаум, – повышенное давление крови у вашего мужа может в любую минуту привести к катастрофе.
  – Меня это не волнует, – ответила Геула Дульникер. – Этот маньяк не поддается никакому влиянию.
  Профессор Танненбаум снял с руки Дульникера резиновую манжетку аппарата для измерения давления и положил ее рядом с липкими кофейными чашками, оставшимися на скатерти после завтрака. Вот уже несколько десятков лет профессор Танненбаум бывает в качестве домашнего врача в семьях партийной верхушки. Он давно привык к тому, что руководители страны живут скромно, но вид квартиры супругов Дульникер снова потряс его. Вся квартира состояла из двух комнат, но у Геулы Дульникер, тоже активной участницы Движения, никогда не хватало времени на уборку. Допотопная мебель, покрытая пылью и табачным пеплом, была составлена в одном углу на стенах висели пейзажи с лебедями в позолоченных рамках, а посреди них – великолепный оригинал Ван-Гога – подарок жителей Копенгагена. Геула Дульникер, полная и некрасивая женщина, стояла у кровати, пылая от ярости. Она вернулась домой, после трудного дня общественной работы, и нашла мужа лежащим на полу, рядом с ножками кресла и ворохом бумаг. Дульникер храпел и стонал, а радиоприемник заливался танцевальной музыкой.
  – Госпожа Дульникер, – уже более решительно произнес профессор Танненбаум, – буду откровенен: даже малейшее волнение может нанести непоправимый вред здоровью вашего мужа.
  Лицо Дульникера покрылось румянцем, жилы пугающе вздулись.
  – Что? – простонал он. – Что может случиться? – Разрыв сердца.
  – Слышишь, Дульникер? – спросила Геула. – Если не будешь соблюдать осторожность, подохнешь как собака.
  – Только радикальные перемены в образе жизни могут спасти господина Дульникера. Если он намерен оставаться политиком…
  – Я не политик, – прошептал Дульникер, – я государственный деятель.
  – С медицинской точки зрения это одно и то же. Вам необходимо на некоторое время оставить общественную жизнь, отказаться от всего, что может вызвать волнение. Разумеется и все виды развлечений…
  – Слышишь, Дульникер? – повысила голос госпожа Дульникер. – С этого момента, ты прекращаешь выступления!
  – Во всяком случае, выступать с речами нельзя будет в течение первого месяца, – заметил врач. – Потом, если появятся признаки выздоровления, позволим вам выступать раз в неделю, но только перед доброжелательно настроенной Публикой.
  – Доктор, – хриплым голосом спросил Дульникер, – на сколько времени я должен уйти?
  – Минимум на три месяца.
  Тут произошло нечто необъяснимое. Амиц Дульникер, этот символ поколения борцов и мечтателей, вдруг разрыдался.
  – Послушайте, Дульникер, – участливо начал успокаивать его Зеев, – поедем вместе на два месяца в Швейцарию, а оттуда будем поддерживать постоянную телефонную связь с партией…
  – К сожалению, и это не выход, – заметил врач. – Господин Дульникер должен сжечь за собой все мосты. Ему необходим полнейший покой.
  – Господа! – Дульникер посмотрел на профессора и сделал упрекающий жест рукой. – Подумайте на минутку и о нашей стране!
  – Выздоровление Амица Дульникера и принесет самую большую пользу нашей стране.
  Это замечание нашло положительный отклик в сердце усталого деятеля Дульникер заставил себя выпрямиться и сесть на кровати.
  – Товарищи, – сказал он, – я в вашем распоряжении!
  – Браво! – воскликнул профессор Танненбаум и захлопал в ладони, Но Геула остановила его:
  – Прекратите, профессор, прекратите! Дульникер умеет только говорить. Дульникер не способен жить без собраний, журналистов и радио.
  – Раз так, мадам, то знай, – закричал Дульникер, – я поеду инкогнито в деревню, причем настолько заброшенную, что и имени моего там не знают. Если вообще существует такая деревня…
  – Такого места в стране нет, – высказал свое мнение секретарь. – Поэтому лучше поехать на два месяца в Швейцарию…
  – Этого я не могу сделать из принципиальных соображений, – заявил Дульникер. – И поклялся, что никогда не покину пределы страны, разве что с государственной миссией.
  – Это можно устроить, – пробормотал секретарь. Кто-то позвонил в дверь. Геула открыла, и вернувшись и комнату.объявила:
  – Шултхейс из» Тнувы «! Сейчас! В одиннадцать часов ночи!
  Рабочий кабинет Амица Дульникера хорошо гармонировал с общим видом квартиры. Посреди узкой комнаты стоял тяжелый письменный стол в стиле барокко, заваленный грудами брошюр, ежегодников и книг, большей частью с неразрезанными страницами. В углу комнаты стоял бюст самого Дульникера – работа итальянского скульптора-сиониста. Над столом висела старинная люстра с восемью стеклянными шарами, лишь один из которых тускло светился.
  – Добрый вечер, Шултхейс, садись, – приветствовал гостя деятель, одетый в пижаму. – Сразу к делу, товарищи, что слышно?
  Да, это снова был тот самый Дульникер, слепленный из самого жесткого материала. Директор «Тнувы» с уважением склонил голову. Ему срочно нужны были шестьсот тысяч лир из «Фонда развития».
  – Ладно, – сказал Дульникер, – тебе повезло, Шултхейс, мог опоздать на один день. Свяжись с комиссией. Я – за.
  – Не знаю, как и благодарить… Дульникер сидел, задумавшись, за письменным столом.
  – Насколько я понимаю, Шултхейс, «Тнува» связана с самыми отдаленными точками провинции… Зеев начал покашливать, но помешать Дульникеру вдруг удивительно оживившемуся, ему не удалось.
  – Назови мне, Шултхейс, самую отдаленную и самую заброшенную из твоих деревень.
  Шултхейс удивленно посмотрел на Дульникера, и только спустя несколько минут, ответил:
  – В восточной части Верхней Галилеи, почти на самой границе с Ливаном, есть деревня, о существовании которой почти не знают. Я вспомнил о ней, потому что ее жители – единственные в стране поставщики тмина.
  – Тмина? – недружелюбно переспросил секретарь, – А что это такое?
  – Так, друг мой сабра, называют маленькие черные крупинки в пеклеванном хлебе, – продемонстрировал Дульникер свои познания и, высокомерно улыбаясь, спросил секретаря: – Что скажешь?
  – Скажу, Дульникер, что скоро наступит дождливый сезон. – Ничего, Возьму зонтик.
  – Простите, – пробормотал Шултхейс, растерянно переводя взгляд с Дульникера на его секретаря. – О чем вы говорите, Дульникер? В этой деревне нет ничего особенного. Наоборот, это самый заброшенный уголок, просто болотная капля… Я вспомнил о ней только потому, что вы спросили… Честное слово, ничего не понимаю.
  – Так как же зовется это место?
  –  Эйн Камоним , – растерянно прошептал Шултхейс.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ГДЕ-ТО В СТРАНЕ 

  
  Большой грузовик «Тнувы» без устали мчался по извилистым дорогам Верхней Галилеи, но Дульникер и Зеев уже по горло насытились начавшейся рано утром поездкой. Они сидели в шоферской кабине, тесно прижавшись друг к другу и время от времени, по мере возможностей, разминали затекшие конечности. Местность стала более холмистой и несколько однообразной, солнце неумолимо припекало кабину.
  – Коллега, – обратился Дульникер к шоферу, – сколько еще осталось до Эйн-Камоним? – Минимум два часа. За поворотом начинается песчаная дорога.
  – Почему же не прокладывают асфальт до конца? – поинтересовался секретарь. Шофер объяснил, что это невыгодно, так как кроме него в деревню никто не заезжает.
  – Слышите, Дульникер? – сказал Зеев. – Говорил вам, что лучше ехать на нашей машине.
  – Боже сохрани, – сказал Дульникер. – Что было бы с инкогнито? Я надеюсь, – обратился он к водителю, – что и вы сохраните нашу тайну!
  На лице шофера появилось торжественное выражение. Государственный деятель вынул из желтой папки газетные вырезки и про себя бегло прочитал небольшую заметку:
  Амиц Дульникер взял отпуск, и проводит его в одном из населенных пунктов страны. Из осведомленных источников сообщают, что имеется связь между его неожиданным исчезновением и распространившимися в столице слухами о неких международных переговорах на высоком уровне.
  Сердце государственного деятеля заликовало при чтении журналистской «утки». Итак, никому неизвестно, где он находится. Подобная таинственность всегда вызывает интерес общественности.
  – Коллега, – спросил Дульникер шофера, – когда привозят в деревню утренние газеты?
  – Не привозят. – Но каким образом жители деревни следят за событиями в мире? – Они не следят. В кабине воцарилось странное молчание. – Замечательно, – неуверенным тоном протянул Дульникер, – это будет настоящий отдых. Без прессы, без шума… – И без электричества, – добавил секретарь.
  – Деревня вам понравится, – успокоил их водитель. – Здесь живут честные и тихие люди, которых не интересует этот сумасшедший мир. Говорят, их предки были лесорубами в лесах Северной Венгрии и во время погромов решили перебраться в Америку, но нанятый ими агент оказался сионистским деятелем и отправил их вместо Америки в Эрец-Исраэль. Потом они получили деньги от барона и основали эту ненормальную деревню. Рассказывают, долгие годы они были убеждены, что находятся в Америке. Впрочем, если хорошенько разобраться, для них это одно и то же.
  Шофер захихикал, а Дульникер занервничал. Он вынул из папки карту, разложил ее на коленях и жадно принялся что-то искать.
  – Господа, – сказал он через некоторое время, – никак не могу найти никакого Эйн-Камоним.
  – Возможно, для карты эту деревню еще не открыли, – заметил шофер. – Деревня спряталась среди гор. А может быть, ее видели в самолете, но приняли за ливанскую.
  – Это напоминает мне белые пятна на карте Центральной Африки, – заметил секретарь, но в этот момент грузовик повернул в сторону и въехал в скалистый отвес. Тряска была настолько сильной, что секретарь головой ударился о зеркало, и в глазах у него потемнело.
  – Что это? – испуганно завизжал Зеев. – Я не вижу! Я-не-ви-жу!
  – Минутку, – сказал шофер и включил фары. Грузовик лениво полз внутри темной пещеры, по земле, усеянной обломками скал. Время от времени кабина покачивалась, словно лодка в бурном море, и головы пассажиров с силой ударялись друг о друга. Но Дульникер и секретарь не смели рта открыть пока вдали, в конце тоннеля, не замерцал солнечный свет.
  – Ну, – торжествующе спросил водитель, – теперь вы понимаете, господа? Дульникер и секретарь сидели молча с каменными выражениями на лицах. – Отдых, – проворчал Зеев, потом откашлялся и рукой выбил пыль из брюк. – Отдых!
  – Во всяком случае, природа здесь великолепная, – оправдывался Дульникер. – Жаль, что не захватил «Кодак»…
  Вид действительно был потрясающий. Песчаная дорога петляла среди гладких каменных утесов, а по обе стороны ее тянулись ввысь островки сосновых рощ. Воздух стал прозрачным и свежим, подул сильный северный ветер.
  – Знаменитая гора Потоп, – указал шофер на черную голую глыбу, от которой веяло холодным высокомерием. – В дождливый сезон вода с нее несется как во время потопа. Не будь здесь песчаных запруд, деревня давно была бы сметена с лица земли…
  – Замечательно, Зеев, правда? – оживился Дульникер – Человек обязан время от времени выезжать на природу.
  – Извините, – пробормотал секретарь, – мне надо срочно… сойти…
  Грузовик остановился, и Зеев, спотыкаясь, отошел в сторону. Дульникер тоже вышел из кабины и с наслаждением растянулся на земле.
  – Послушайте, коллега, – сказал он шоферу, показывая пальцем на Зеева, – это напоминает мне историю с резником, которому не разрешали дуть в шофар в Рош-Ашана. Пошел несчастней к раввину и заплакал. «Рабби, рабби, – рыдал резник, – почему не разрешают мне дуть в шофар в Рош-Ашана?» И что, вы думаете, ответил рабби, господа? Рабби сказал: «Я слышал, ты не сходил в микву». Резник начал оправдываться: «Рабби, – сказал он, – вода была холодной. Она была холодной, рабби». Ответил ему рабби: «Ойф калт блозт мен ништ…» Ха-ха-ха… Дульникер громко засмеялся. На лице шофера тоже появилась, глупая улыбка. Секретарь тем временем кончил свое дело и неуверенным шагом подошел к ним.
  – Друг мой, – встретил его Дульникер, – раз ты так слаб, тебе небольшой отдых не помешает. Только ради тебя стоило сюда приехать…
  Секретарь ничего не ответил, и грузовик продолжил свой путь. Пейзаж начал изменяться – среди рощ показались зеленые поляны.
  – Это плантации тмина, – пояснил шофер, и показал в сторону невысоких кустов, которые в беспорядке росли на маленьких участках. – Теперь, господа, держитесь покрепче – дорога будет очень плохой.
  Грузовик перевалил через хребет горы и начал с режущим слух скрипом тормозов спускаться. Внизу, в долине, показались два ряда приземистых домиков, выстроенных из неотесанных глыб.
  – Итак, – констатировал Дульникер, – здесь начинается деревня. – Нет, господин, – ответил шофер, – это и есть деревня.
  Внезапно прекратился свист ветра, и повеяло приятной тишиной. Через несколько минут послышался лай собак, то тут, то там показывались крестьяне, которые размеренным шагом возвращались домой. Это были сильные загорелые мужики. На всех были черные брюки, белые рубашки с закрытым воротником и сапоги, что напоминало одежду украинских крестьян. На женщинах были длинные юбки, развевавшиеся в такт ходьбе. Жители деревни легким кивком головы приветствовали грузовик «Тнувы», нисколько не изменяя при этом своей уверенной и спокойной походке.
  Дульникер натянул козырек кепки на лоб и надел черные очки. Секретарь выглядывал в окно с беспокойством, почти в панике.
  – Послушайте, – обратился он к шоферу, – как здесь с транспортом? – С транспортом? – удивился тот. – Я ведь уже сказал – я транспорт. – А когда вы вернетесь в деревню? – Обычно я приезжаю раз в два месяца, но иногда посылают голубя раньше. – Какого голубя?
  Водитель вытащил из-под сиденья небольшую клетку, в которой мирно дремали два голубя.
  – Они летят прямо в центр «Тнувы», – объяснил он потерявшему дар речи секретарю. – Это для меня сигнал, что надо ехать. Ведь другой связи с деревней нет.
  – А пешком? – До ближайшего селения неделя ходьбы, если не больше.
  Водитель остановил машину возле небольшого здания, которое находилось в нескольких сотнях метров от деревенских домиков. На воротах было славянским шрифтом крупно выведено:
МАХСАН ГАКФАР
  – Боже сохрани! – воскликнул государственный деятель. – Здесь говорят по-русски! – Нет, – улыбнулся водитель, – прочтите надпись внимательно. – Ма-х-сан Га-к-фар. – Они говорят на иврите, но все еще предпочитают славянский шрифт…
  Дульникер и секретарь переглянулись. Из глубины; склада вышел человек. Кивком головы он приветствовал водителя и тут же отнес клетку с голубями на другой конец склада. Потом молчаливый мужик и шофер принялись разгружать машину. Дульникер и его правая рука молча следили за их движениями, но терпение государственного деятеля, наконец, лопнуло:
  – Коллега, – спросил он шофера, – где тут гостиница? – Гостиница? Но здесь никто никогда не гостил. Где же мы остановимся? – Понятия не имею. Во всяком случае, вам надо торопиться, уже половина второго… И шофер указал на плоский круглый камень с деревянным колом посредине. – Что это? – с испугом в голосе поинтересовался Дульникер – Солнечные часы.
  – Когда вы возвращаетесь? – спросил вдруг Зеев. В этот момент мимо них проезжала полуразрушенная телега, которую с трудом тащила старая ослица. Водитель легким движением руки остановил ее.
  – Эти господа хотят провести несколько дней в деревне, – сказал он высокому мужчине, который сидел на груде зеленых стеблей и курил трубку. – Можешь отвезти их куда-нибудь?
  Возчик утвердительно кивнул головой.
  – Все тут такие молчуны? – спросил Дульникер шофера, который, тем временем, начал перебрасывать чемоданы из грузовика в телегу.
  – Нет, – ответил шофер, – остальные разговаривают еще меньше. Но вам повезло, господа, – это единственная в деревне телега. Садитесь!
  Телега протащилась к центру деревни и остановилась у двухэтажного белого дома. Кончиком трубки возчик указал на дом, и оба пассажира сползли с телеги.
  – Сколько мы вам должны? – спросил секретарь. Возчик удивленно поднял брови: – Должны мне? Я с господином не знаком.
  И уехал. Дульникер в огромной растерянности ковырялся в песке. Его охватило незнакомое до сих пор чувство – чувство одиночества. Однажды, правда, он уже ощущал нечто подобное. Это было в аэропорту Бомбея, когда делегация Индийской социалистической партии встретила его с шестичасовым опозданием.
  Воздух вдруг стал холодным. Дульникер поднял воротник пиджака и еще глубже натянул кепку.
  – Зеев, – сказал он секретарю, – зайди и попроси две отдельные комнаты. Секретарь пожал плечами и пошел к двери.
  – Я еще раз прошу соблюдать мое инкогнито, – крикнул ему вдогонку Дульникер. – Ни в коем случае не называть моего имени. Ты меня понимаешь?..
  – Я вас понимаю, Дульникер, – ответил секретарь и вошел в дом. Он оказался в длинном зале, потолок которого подпирал толстый деревянный столб. Вдоль стен тянулось несколько необструганных лавок, а под столами сидела целая орава кошек. Из кухни доносился густой и крепкий запах лука. У двери кухни стоял толстый мужик и искоса поглядывал в сторону Зеева.
  – Здравствуйте, – приветствовал его молодой человек. – Я секретарь Амица Дульникера. Мы с Амицем Дульникером приехали несколько минут назад. Амиц Дульникер ждет возле дома. Нам с Амицем Дульникером нужны две комнаты – одна для меня и одна для Амица Дульникера.
  Хозяин трактира моргал глазами и ничего не отвечал. Но секретарь уже привык к тому, что при появлении знаменитости люди теряются.
  – Мы с Амицем Дульникером думаем пробыть в деревне долго, – добавил он решительно. – Не задавайте, пожалуйста, вопросов, удовлетворитесь фактом.
  – Малка! – крикнул человек в сторону кухни. – Иди сюда, я ничего не понимаю.
  На пороге кухни показалась дородная женщина в фартуке и с полотенцем в руках. За ней тащились два удивительно похожих друг на друга малыша. Они тоже с разинутыми ртами осматривали секретаря со всех сторон.
  – Что здесь сложного? – упрекающим тоном сказал Зеев, – Амиц Дульникер хочет отдохнуть в вашей деревне.
  – Отдохнуть? – удивилась женщина. – Отдыхают в кровати. – Хорошо! Мне нужна комната, и еще одна комната для Амица Дульникера. – Черт побери! – взорвался хозяин трактира. – Кто он такой? – Вы хотите сказать, что ничего не слышали об Амице Дульникере?
  – Слышали, что он ждет возле дома, – заметил хозяин трактира. – Может быть, позовете его? Вас понять невозможно.
  Зеев топтался на месте.
  – Может быть, вы выйдете и проводите господина Дульникера в дом? – Для чего? – удивилась женщина; – Он не может найти дорогу сам? – Господа, – задергал руками секретарь, – Амиц Дульникер – один из важнейших людей ишува. – Чего?
  – В настоящий момент он занимает пост заместителя генерального директора министерства развития.
  – Какого директора? – Генерального… В правительстве…
  – Мы такого директора не знаем, – заявил трактирщик. – Мы знаем только господина Шултхейса, директора «Тнувы», но это самый большой человек в стране. Важнее его – только директор «Мекорот», который дал нам воду. А может быть, он ИНЖЕНЕР?! – с ужасом в голосе добавил трактирщик.
  Секретарь беспомощно опустил руки и, спотыкаясь, побрел к государственному деятелю, который тем временем уселся на чемоданы.
  – Ну, – спросил Дульникер, – они еще не угадали, кто я? – Нет, они пока еще в полнейшем неведении.
  Вечером оба они сидели у «Деревенского Стола», – так местные жители называют свой трактир в субботу вечером. Все столы сдвинули, накрыли сверкающими белизной скатертями и уставили бутылками вина, стаканами и вазами с красной гвоздикой. Около восьмидесяти человек сидело за столом. Хозяин трактира рассказал таинственным гостям, что жители деревни после ужина остаются в трактире и под аккомпанемент гитары отца сапожника поют грустные песни.
  Дульникер и его секретарь смертельно устали от отчаянной борьбы с хозяином трактира. Элифаз Германович никак не мог понять, почему именно от него требуют две комнаты и для чего эти два горожанина приехали сюда. Только после часа увещеваний и скрытых угроз он согласился выделить одну комнату на втором этаже, рядом со своей спальней. Однако Дульникер энергичным жестом сразу дал понять секретарю, что по понятным причинам не может жить вместе с ним в одной комнате. Поэтому секретарь устроился в доме сапожника, напротив трактира, хотя сапожник согласился предоставить в его! распоряжение лишь угол с кроватью.
  Комната Дульникера была меблирована с первобытной простотой: два шатких шкафа, две железные кровати со ржавыми пружинами и одна единственная кухонная табуретка. Малка, жена трактирщика, вынула веши Дульникера из чемоданов и при свете разбитой керосиновой лампы разложила их в одном из шкафов. Государственный деятель молча стоял на узком балконе и, напрягая зрение, пытался сквозь темные очки рассмотреть большой ухоженный сад возле дома, Малыши тоже протиснулись на балкон и продолжали осматривать Дульникера с ног до головы. Наконец, один из них (трудно сказать, какой именно) не удержался и потянул государственного деятеля за полу пиджака.
  – Дядя – ты слепой? – Нет, – ответил Дульникер, и на этом беседа закончилась.
  
  …Присутствующие сидели в странном молчании. Жители деревни углубились в еду, как и подобает трудовым людям, знающим цену пище. В зале царила абсолютная тишина, если не считать лязга ножей и вилок и режущего слух звука, который издавал Амиц Дульникер, пожирая телячью лапку с огурцом и редиской. Секретарь время от времени поднимал глаза и озирался по сторонам со все растущим беспокойством. В высшем обществе все знали привычку Амица Дульникера есть с шумом испорченной водяной мельницы. Во время дипломатических приемов или балов секретарь мог еще исправить положение: когда Дульникер ел, оркестр исполнял по его заказу самые громкие мелодии. Но теперь можно было надеяться лишь на терпение окружающих. А они действительно не обращали внимания ни на звуки, издаваемые государственным деятелем, ни на его присутствие… Дульникер тоже заметил это.
  – Я знал, что не смогу сохранить инкогнито, – прошептал он секретарю. – Они уже знают, кто я.
  – С чего вы это взяли, Дульникер? – Друг мой, а для чего у меня глаза? Из уважения они даже не осмеливаются посмотреть в мою сторону, – объяснил государственный деятель. – Это уже высшая степень поклонения, можно сказать – в известной мере, даже патологическая. Поверь, друг, такая церемонность мне не по душе, я предпочитаю, чтобы люди в моем присутствии вели себя просто. Полагаю, мне удастся разрядить обстановку, если скажу несколько слов этим людям. Вилка выпала из рук секретаря. – Нет! – испуганно закричал он. – Ничего не говорите, Дульникер!
  – А почему бы и нет? – спросил государственный деятель и поднялся. Целых четыре дня он не выступал, и теперь к нему вернулись силы. Из глаз Дульникера брызнули веселые искры в момент, когда он поднял рюмку и громко заговорил:
  – Жители деревни Эйн-Камоним! Женщины и мужчины! Молодежь и пожилые люди! Старожилы и новые репатрианты! Я начинаю с выражения глубокой удовлетворенности этим эмоциональным приемом. Мне дорого ваше уважение ко мне, но оно излишне. Я приехал сюда отдыхать, выздоравливать, набираться сил, а не гулять на вечеринках. Так ведите же себя со мной, товарищи, без церемоний…
  И вот тогда это случилось.
  Сапожник, этот пожилой вдовец с широкими челюстями и растрепанными волосами, нарушил всеобщее молчание и закричал в сторону оратора:
  – Тихо! Здесь едят! В груди Дульникера проснулось дремавшее до тех пор сердце «парламентского льва».
  – Да, друг, – повысил он голос, – тишина в душе и хлеб на столе! На двух этих вещах покоится мир трудового человека…
  Но теперь уже со всех сторон слышались сердитые выкрики:
  – Заткнись, ко всем чертям! – кричали крестьяне. – Кто это? Кто его звал?.. Секретарь вытащил шокированного деятеля на свежий воздух.
  – К сожалению, Дульникер, – выпарил он единый духом, – хотите вы этого или нет, в этой деревне вы инкогнито!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. РАЗОЧАРОВАНИЕ 

  
  Положение наших друзей стало почти невыносимым. После случая за «Столом» между государственным деятелем и крестьянами никаких контактов не возникало. Дульникеру и его секретарю приходилось теперь проводить избыток свободного времени вдвоем, в чем у них явно недоставало опыта.
  – Друг мой, – взорвался однажды Дульникер во время прогулки с секретарем, – это не деревня, а гнилая дыра! Местные жители не только в области цивилизации отстают на сотни лет – они в страшной степени отстали умственно…
  Секретарь в раздумьи ковырял носком ботинка дорожный щебень.
  – Я к тебе обращаюсь, друг мой Зеев! Почему ты такой рассеяннный?
  – Сегодня ночью я глаз не мог сомкнуть, Дульникер. Собаки лаяли, сверчки стрекотали, а петухи в этой деревне начинают кукарекать в полночь.
  – Это не идет ни в какое сравнение с моими страданиями. По моей комнате носятся крысы и мыши, а коты хором поют на крыше. Только мне удалось с помощью двух таблеток уснуть, слышу – какой-то человек меня трясет и кричит, что я слишком громко храплю. Выяснилось, что я в комнате не один, и на второй кровати кто-то спит. Мой сосед, оказывается, местный скотник, пастух и родственник хозяина дома. Где вы видели такую бестактность?
  – Послушайте, Дульникер, я ведь предлагал ехать в Швейцарию на два месяца, но вам захотелось именно сюда…
  – Кому захотелось? – взревел политический деятель. – Мне? – Да вам, Дульникер!
  – Ну и что? – лицо Дульникера раскраснелось. – Разве не имею я права немного отдохнуть?
  – Тоже мне отдых! Представьте себе, Дульникер, что случится, если в этой дыре у вас, Боже упаси, разболятся зубы…
  Не успели они пройти и двадцати шагов, как Дульникер почувствовал сильную боль в одном из нижних левых коренных зубов, и раздражение против секретаря выросло до предела. Давно он выбросил бы этого мерзавца, окажись по близости другой человек, готовый и способный беседовать с государственными деятелями. В комнате Дульникеру тоже не сиделось, так как здесь его раздражали большеголовые близнецы. Дульникер никогда не питал особых симпатий к детям. Жена оказалась бесплодной, и государственный деятель воспринял это почти с чувством облегчения, так как в глубине души он всегда опасался этого препятствия на пути к карьере. Но близнецов Дульникер, видимо, очень заинтересовал, они не сводили с него своих круглых глаз.
  – Как вас звать, юноши? – спросил Дульникер на второе утро своего мыканья в деревне.
  – Мейдад! – ответил один. – Хейдад! – ответил другой.
  Дульникер не знал, как продолжить беседу. Он был в состоянии много часов подряд читать лекции молодежи, но для беседы с детьми опыта у него недоставало.
  – Вы похожи друг на друга, – заметил он, наконец, и близнецы прыснули со смеху.
  – Неправда, Хейдад больше похож! – заявил Мейдад, и тут же оба они выскочили на улицу. Дульникер понимал, что невежливость детей является следствием поведения и взглядов взрослых. Правда, жители деревни им совсем не интересовались. Эти крестьяне выходили на свои участки рано утром и возвращались, размеренным шагом, под сумерки. При встрече с государственным деятелем они проходили мимо, не повернув головы, и у Дульникера каждый раз при этом в горле словно застревало что-то.
  Во вторую ночь Дульникер не сдержался. Когда громадный скотник с грохотом опустился на кровать, государственный деятель набрался смелости:
  – Простите меня, Миха, – сказал он, – за беспокойство в столь поздний час. Но мне очень хотелось бы знать, доите вы коров коллективно или каждый крестьянин доит свою корову индивидуально.
  – Кто? – спросил Миха, и этот немедленный пусть даже несколько туманный ответ, заставил государственного деятеля задать еще несколько вопросов по существу дела. Однако громкий храп пастуха положил конец его усилиям. «Примитивный скот!» – процедил Дульникер в удушливую тьму и попытался говорить сам с собой, но вынужден был замолчать, так как выяснилось, что на роль слушателя он не годится.
  
  Дульникер и секретарь сидели в зале трактира и поедали жирный завтрак. Качеством пищи оба были довольны и смущало их только количество тмина, который Малка добавляла в еду. Досаду вызывал и тот факт, что их попросили экономить воду – деревня получала ее в ограниченном количестве. На кухне часто появлялся одетый в черное молодой человек с редкой бородкой и со скучающим видом заглядывал в горшки и кастрюли. На вопрос Дульникера толстяк Элифаз ответил, что худой мужчина – местный резник, лично контролирующий работу трактирной кухни.
  – У вас кашерная кухня? – Нет, – ответил трактирщик, – почему она должна быть кашерной? – Для чего же тогда этот резник? – Но ведь раввин в такую деревню не поедет. – Я скоро с ума сойду, – сказал Дульникер секретарю. – Ты их понимаешь?
  – Конечно, – Ответил Зеев. – Это старая традиция. Кстати, резник здесь по совместительству еще и учитель.
  – Откуда тебе это известно? – Говорил об этом с дочерью сапожника… – Говорил? – Дульникер отодвинул тарелку. К горлу подбирался горький комок зависти.
  – Зеев, – сказал он хриплым голосом, – эта дурацкая ситуаций не может продолжаться! Прошу тебя немедленно связаться с руководителями местного совета. Я не требую официального приема, но всему есть граница…
  – Господин Элифаз, – обратился секретарь к трактирщику, – я хотел бы побеседовать с руководителями местного совета.
  – Когда? – удивился Элифаз и заморгал глазами. – У нас такого нет. – Почему нет? – Малка! – крикнул трактирщик. – Иди сюда, крошка, я их снова не понимаю. Дульникер проявил удивительную сдержанность и в присутствии женщины повторил вопрос, выговаривая каждое слово подлогам: – Кто улаживает все дела в деревне? – обратился он к Малке. – Какие дела? – Текущие дела. – У нас таких дел нет.
  – Боже милостивый! – воскликнул Дульникер. – Разве нет здесь человека, который сообщает, например, жителям о приезде грузовиков «Тнувы»?
  – Об этом рассказывает крестьянам парикмахер во время бритья.
  
  Вечером Дульникер отправился в парикмахерскую. По правде говоря, двухдневная щетина могла послужить оправданием для такого визита. Парикмахерская Залмана Хасидова находилась в здании напротив трактира. Дульникер пришел сюда в подавленном настроении, хотя зубную боль у него как рукой сняло, когда выяснилось, что в нижней левой части челюсти у него имеются только вставные зубы.
  В маленьком помещении на скамьях и в молчании, не подобающем такому месту, сидело около дюжины крестьян. Тощий резник устроился в углу и, покачиваясь всем телом, тихо молился. Государственный деятель уселся на краю скамьи, не вызвав никакого к себе интереса. Спустя несколько минут вошел ширококостный сапожник – только теперь Дульникер заметил, что сапожник хромает – и сказал парикмахеру:
  – Две коробки деревянных гвоздей номер три.
  Низкорослый лысый парикмахер кивнул головой и что-то записал в толстую тетрадь, а сапожник молча уселся рядом с Дульникером. «Хоть на голову стань, я с тобой, не заговорю!» – подумал государственный деятель, вспомнив бестактную выходку сапожника. Но через некоторое время молчание стало невыносимым.
  – Коллега, – обратился Дульникер к сапожнику, – вы местный сапожник? – Да. – Позвольте же вас спросить, почему обратились за гвоздями к парикмахеру? – Для ремонта.
  Снова наступило тяжелое молчание, и Дульникер почувствовал, как неудержимо растет в нем давление крови. Государственный деятель, ко всеобщему удивлению, вдруг встал и попросил, учитывая состояние его здоровья, пустить его без очереди. Все согласились, и государственный деятель уселся напротив потемневшего от времени зеркала.
  – Побрить? – спросил парикмахер. – Постричь? – Только побрить, коллега, – ответил Дульникер, – Но попрошу вас хорошо заточить бритву – у меня жесткая борода. По правде говоря, я обычно бреюсь электробритвой, и кожа отвыкла от острия лезвия. Но ничего, и это можно со временем преодолеть. Почему, коллега, вы не просите подключить вас к электросети? – Просим, – ответил парикмахер и густо намылил щеки государственного деятеля. – Позвольте поинтересоваться, когда вы просили? – Первый раз – двадцать пять лет назад. – Ну и? – Просьба рассматривается.
  – Не будем огульно обвинять правительство, дорогие товарищи, – повысил Дульникер голос, не обращая внимания на мыльную пену. – Оно предпринимает невероятные усилия во всем, что касается провинции. Но поверьте мне, товарищи, у нас имеется немало и других жизненно важных проблем. Разумеется, несвоевременно и неуместно было бы задать вопрос, чему следует отдать предпочтение: развитию тяжелой: промышленности или удовлетворению нужд населения. Мне лично кажется – и тому, и другому! Позвольте, товарищи, упомянуть здесь отчет, представленный мною зимой 1952 года, когда я занимал пост инспектора по вопросам энергии и топлива…
  – Готово, – сказал парикмахер и вытер полотенцем щеки государственного деятеля. – Ладно, – сказал Дульникер, – стригите. Итак, как я уже отметил… – Сожалею, господин, но мне некогда.
  Как только государственный деятель вышел из парикмахерской, в ней воцарилась тишина, и крестьяне закурили свои трубки.
  – Кто это? – спросил через некоторое время самый любопытный из них. – Он живет в трактире. Неизвестно почему. – Приехал с чемоданом, – оторвался от молитвы резник. – Говорят, он артист, – заметил кто-то. – Читает вслух стихи. – Он болен, – высказал свое мнение резник, – и молодой за ним ухаживает. С этим все согласились. – Его слуга спит у меня – сообщил сапожник. – Он рассказал моей дочке, что старик политик или что-то вроде этого. – Почему? – Просто так. Это его профессия. Здесь уже что-то неясно было в самой основе. – Кстати, – спросил кто-то, – а что значит «политик» или что-то вроде этого?
  – Это человек, который издает приказы, – сказал сапожник, считавшийся самым образованным в деревне.
  – Почти инженер. – А за счет чего он живет? – У него наверняка есть земля.
  – Знаем мы таких, – сказал сапожник. – Сдают в аренду землю и живут себе припеваючи.
  – Как бы там ни было, – заметил парикмахер, – пусть себе едет домой. Он здесь мешает.
  – Верно, – закивали крестьяне, – он мешает.
  
  Дульникер решительным шагом пересек улицу и, не постучав в дверь, вошел в дом сапожника. Секретарь и молодая девушка сидели в углу прихожей на разукрашенном сундуке и непринужденно болтали. Появление государственного деятеля заставило их отпрянуть друг от друга. Секретарь поспешно надел очки, но светловолосая девушка и наивно-детским лицом продолжала смотреть на Зеева с неприкрытым обожанием. Дульникер сердитым жестом подозвал к себе секретаря:
  – Зеев, – со свистом прошептал он секретарю на ухо, – я отказываюсь сидеть в этой гнилой дыре. Здесь даже парикмахеры глухонемые! Если хочешь, можешь оставаться, но если предпочитаешь составить мне компанию, собери-ка, друг, вещи, и завтра утром отправимся отсюда!
  – Мои вещи уже сложены, – усмехнулся секретарь и, не обращая внимания на девушку, вместе с Дульникером устремился к трактиру.
  – Деревня находится на потрясающе низком политическом уровне, – объяснил государственный деятель причину своего поведения. – После сорока лет интеллектуальной жизни я не могу тратить ценное время в компании безграмотных крестьян! В этой дыре нет даже электричества, нет ни одной газеты…
  – Наконец-то, – с облегчением вздохнул секретарь. – Завтра утром закажу два места в какой-нибудь приличной гостинице в Швейцарии.
  – Согласен. Но не удивляйся, друг, если в будущем я не стану прислушиваться к твоим советам во всем, что касается отдыха и приятного времяпровождения.
  Секретарь промолчал. Он понимал, что в некоторых ситуациях поспешное слово может все испортить. В предвидении скорого освобождения Дульникер и Зеев принялись укладывать вещи государственного деятеля. Потом Зеев побежал рассчитываться с Элифазом. Правды ради, следует заметить, что и трактирщик, выслушав новость, не скрыл своего облегчения.
  – Я возьму за еду пятьдесят пиастров, – сказал он. – Счастливого пути, господин слуга.
  Зеев заплатил купюрой в одну лиру и получил сдачи купюру в пол-лиры времен мандата, давно вышедшую из употребления. Оказывается, в деревне все еще пользуются этими деньгами, а новые бумажки называют «деньгами Тнувы», так как водитель грузовика признает только их. Секретарь этим объяснением удовлетворился и с нетерпением в голосе спросил, где находится телефон.
  – Телефон? – снова растерялся Элифаз. – Что значит «телефон»?
  Лицо секретаря помрачнело. Ликуя победу, он забыл о некоторых малоприятных деталях.
  – Как посылают отсюда письма? – сдавленным голосом спросил Зеев, и в ответ Элифаз рассказал, что вот уже двадцать лет не имеется почтовой связи с внешним миром. Раньше еще ходили за письмами в Цфат – раз в полтора года – но в последние годы и от этого отказались.
  – Для чего письмо? – спросил Элифаз. – Если кому-то хочется послать поздравительную открытку, он может передать ее через водителя «Тнувы»…
  – Конечно, – прошептал секретарь и тяжело поднялся по лестнице.
  
  В половине второго ночи Дульникер сполз с кровати, на которой спал, не раздеваясь, и на цыпочках спустился на улицу. Секретарь уже ждал его за липой. Оба были крайне возбуждены и, впервые с момента: их совместной работы, молча пожали друг другу руки.
  – Дульникер, – прошептал секретарь, – возвращайтесь, я сделаю это сам!
  – Нет, – ответил государственный деятель, – я хочу быть уверен, что все идет по плану.
  Они пошли на окраину деревни, делая, как это принято в подобных случаях, пробежки от дерева к дереву при свете луны, но не успели дойти до крайних домов, как послышался сердитый лай, и выскочили две собаки. Дульникер никогда не любил собак и особенно возненавидел их в прошлом году, когда его укусил терьер иранского делегата на сельскохозяйственной конференции стран Азии. Государственный деятель закидал собак комьями земли и обругал их такими словами, что животные потеряли «дар речи», поджали хвосты и вернулись в свои конуры.
  – Все приходится делать самому, – укоризненно заметил Дульникер, когда они подошли к складу. Слава Богу, голуби мирно спали на своих местах. Дульникер вынул из кармана записку и снова в который раз прочитал ее содержание:
  «Спасите! Срочно высылайте машину! Вопрос жизни или смерти! Амиц Дульникер»
  – Стоит, может быть, добавить, чтобы прислали репортеров? – спросил он Зеева, который уже начал карабкаться вверх по лестнице, прислоненной к голубятне, но Зеев успокоил его, заметив, что репортеры в любом случае приедут.
  Дульникер с любовью посмотрел на голубей, которые должны принести освобождение из западни по имени Эйн-Камоним. Секретарь, между тем, приоткрыл дверцу голубятни и дрожащей рукой вытащил одного из голубей. Испуганная птица захлопала крыльями, и секретарь едва не свалился с лестницы, но в конце-концов ему удалось спуститься с голубем в руках к государственному деятелю. Они привязали записку к лапке птицы и выпустили ее на свободу.
  – Яалла, – нежно прошептал секретарь и бросил голубя вверх, но заспанная птица сделала один круг над их головами и белым комком опустилась на плече Зеева. Дульникер в припадке ярости переломил ветку соседнего куста.:
  – Лети, птица, лети, а не то изобью тебя до смерти! – кричал он голубю до тех пор, пока на крики не вышел сторож.
  – Кто там? – закричал, натягивая брюки, сторож, и его неожиданное появление коренным образом изменило соотношение сил. Испуганный голубь взмылен ввысь и исчез во мраке ночи, а два преступника побежали, пригнувшись к земле, в сторону деревни. Крики сторожа подгоняли их, и они прокладывали себе путь в колючих зарослях кустарника. Кроме того, их подвела луна, скрывшаяся за облаками, и Дульникер упал в яму, полную дождевой воды. После молчаливой пятнадцатиминутной борьбы с разрушительными силами природы беглецы остановились перевести дух и увидели, что могли бежать по дороге, параллельной зарослям…
  – Удивляюсь, почему ты не сделал этого сам! – упрекал Дульникер секретаря. – Разве человеку на седьмом десятке лет пристало заниматься такими делами?
  Тяжело дыша, секретарь соскреб с очков куски грязи и ничего не ответил. Они расстались в неприязненном молчании. Дульникер поднялся по деревянным ступенькам, открыл дверь и, не снимая ботинок, плюхнулся на кровать. Его тут же обхватили две теплые руки, и чувственный женский голос зашептал:
  – Сумасшедший! Мой муж спит в комнате!…
  Возле кровати чиркнула спичка. Мужская рука схватила Дульникера и потащила его прямо к двери. Потом Элифаз Германович дал государственному деятелю пинок в зад, и Дульникер скатился вниз по ступенькам.
  Перед входом на кухню Дульникер растянулся и тут же заснул.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. В ПОИСКАХ ПУТИ 

  
  Впервые за все эти дни Дульникер спал непробудным сном. Государственный деятель не принял на этот раз снотворного, но спал глубоким сном под лестницей, пока на самом рассвете не почувствовал ласковых прикосновений к своим волосам. Это Малка встала, чтобы подоить коров, и во мраке комнаты наткнулась на Дульникера.
  – Господин Дульникер, господин Дульникер, – прошептала она, – надеюсь, вы не очень ушиблись…
  Государственный деятель раскрыл глаза, но в первые мгновения ему не удалось «постичь сущность ситуации». Он посмотрел на женщину довольно жалким взглядом и попытался встать, но каждое движение сопровождалось резкой болью.
  – Боже милостивый, – удивилась Малка, заметив разодранную одежду государственного деятеля, – как вы выглядите, господин Дульникер… Я и не знала, что вы так жестоко подрались. Эх вы, мужчины, – с нескрываемым удовлетворением вздохнула женщина. – Все вы одинаковы.
  – Мадам, – пробормотал Дульникер, – позвольте мне указать на происшедшую фатальную ошибку…
  – Нечего тут указывать, господин Дульникер, – улыбнулась Малка. – В следующий раз будьте осторожнее, да и меня не забудьте предупредить…
  Странный и приятный холодок пробежал по телу государственного деятеля – начало пробуждаться бурлящее, сладкое чувство, вкус которого Дульникер не ощущал вот уже тридцать лет, с момента назначения его на пост районного секретаря партии. До того времени молодость била ключом в нем, и он успевал уделять время не одной девушке, но с момента назначения эта сторона жизни совершенно перестала интересовать его, хотя и смеялся громко любой плоской шутке, услышанной на собрании партийной верхушки или в буфете Кнесета. И вот эта большая и здоровая женщина думает, что он… якобы…
  Дульникер смотрел на Малку совсем иными глазами. Не скажешь, что она родила двойню. Внезапно государственный деятель ощутил потребность сказать женщине что-то любезное и в то же время остроумное.
  – Ничего, – пробормотал он, наконец, – что было, то было.
  Малка понимающе улыбнулась. Она обняла Дульникера своими полными руками и поставила на ноги. Превозмогая сильную боль и опираясь на покачивающиеся бедра женщины, государственный деятель поднялся по лестнице. Скотник Миха все еще спал в комнате. Малка подошла к кровати государственного деятеля и расправила простыню. Дульникер вдруг подумал, что никогда еще женщина не готовила ему постель в его присутствии. Потом вдруг вспомнил, что Геула, в сущности, проделывает это каждый вечер вот уже несколько десятков лет. Наконец, прицепилась к Дульникеру безумная мысль, что жена его вовсе не женщина, а мужчина. Он пытался представить себе Геулу, какой она была до замужества – и видел совершенно чужую женщину…
  – Благодарю вас, мадам, от всей души. – Зовите меня Малка, господин Дульникер.
  На лице Дульникера снова появилась жалкая улыбка. Он прикрыл рукой правую штанину, из которой был выдран порядочный кусок материи.
  – Элифаз – просто дикий зверь, – сказала женщина. – Вы уж соврите ему, будто перепутали комнаты и вошли ко мне по ошибке…
  Как только женщина вышла, государственный деятель задремал. Проснулся он уже в самый разгар дня и увидел, что в комнате, кроме него, никого нет. Превозмогая сильную боль, Дульникер торопливо налил воду в глиняную миску, полученную у трактирщика, и помылся. Потом снова лег и принялся молча страдать. Размышления прервал приход Элифаза.
  – Я не нарочно, – извинялся толстяк. – Просто, когда речь идет о моей жене, я быстро вскипаю…
  – Можете быть спокойны, – остановил его Дульникер, – я вошел в вашу комнату по ошибке, приняв ее за свою.
  Нет, это прозвучало неубедительно. Государственный деятель чувствовал, что каждое его слово отдает фальшью. «Делать нечего, – сказал он себе. – Я неспособен врать, слишком уж я честен». И Дульникер спешно перевел разговор на другую тему.
  – Как поживает мой секретарь? – спросил он трактирщика. – Дети, – крикнул Элифаз в сторону двора, – пришел уже слуга господина? – Он вовсе не мой слуга, – заметил Дульникер. – Это мой личный секретарь. – Секретарь? – искоса взглянул Элифаз. – Что значит «секретарь»?
  – Помогает мне в работе, занимается текущими делами. А теперь позовите, пожалуйста, врача! – усталым голосом попросил Дульникер и демонстративно закрыл глаза. Элифаз старательно поправил подушки у изголовья кровати и на цыпочках вышел из комнаты. Сюда тут же прокрались близнецы и снова принялись изучать государственного деятеля. Дульникер дал себе слово не реагировать и притворился спящим. Вдруг послышались два тоненьких голоска.
  – Его зовут Дульникер. – Почему? – Не знаю. Папа говорит, он почти инженер. – Когда инженер? – Когда объясняет. – А что это «инженер». – Сумасшедший.
  Мозг Дульникера напряженно работал, но понять диалог ему не удалось. Положение спас секретарь, который вошел в комнату и прогнал близнецов. Зеев принес на деревянном подносе всевозможные явства и поставил его перед носом государственного деятеля.
  – Госпожа Малка шлет вам привет, – сказал он. – Но как вы выглядите, Дульникер? Вы и вправду скатились с лестницы?
  Государственному деятелю почему-то захотелось поразить секретаря. Он подтянул Зеева к себе:
  – Вчера я вернулся домой в хорошем настроении, – сказал он, загадочно улыбаясь. – Короче, пошел к хозяйке дома…
  – Понимаю. Перепутал двери, Дульникер?
  – У меня ужасные боли, – простонал государственный деятель. – С самого начала знал, что номер не пройдет! Надеюсь, сторож нас не узнал…
  – Боюсь, он нас все-таки узнал. – Боже милостивый! – испугался Дульникер. – Надо немедленно опубликовать опровержение. А на чем основаны твои опасения?
  – На том, что он принес сегодня на кухню трех голубей, Дульникер – «чтобы вам не пришлось красть их ночью»…
  В комнате воцарилась тишина.
  – Давай будем объективны, – предложил государственный деятель через некоторое время. – Принеся голубей, сторож поступил очень благородно. И вообще, следует признать, что местные жители весьма приличные люди и, не живи они во мраке средневековья, могли бы вполне вести здесь приятное существование. Больше всего мешает им отсутствие общественных рамок, центральной администрации и муниципального совета…
  – Главное, – с расстановкой отметил Зеев, – что голубь наш скоро прилетит в центр «Тнувы»
  – Не прерывай меня, мой друг, мне известны все твои мысли. Разумеется, я не собираюсь выступать здесь с партийной программой или навязать этим людям свои политические взгляды. В этом Богом забытом месте я не Амиц Дульникер – идеолог, а совершенно надпартийная инстанция. Поэтому я собираюсь как можно более кратко ознакомить жителей Эйн-Камоним с рядом социальных и государственных понятий. А теперь с удовольствием послушаю тебя.
  Амиц Дульникер загорелся жаждой действия.
  – Послушайте, Дульникер, – осторожно заметил секретарь, – идея хорошая, но, к сожалению, через несколько дней нам предстоит покинуть это место…
  – А до тех пор я буду сидеть сложа руки? Нет, друг мой, Амиц Дульникер не из тех, кто способен жить без забот! Если мне удастся хоть на один шаг продвинуть эту деревню к прогрессу, поездка наша была не напрасной.
  – Браво! – воскликнул секретарь и крепко пожал влажную ладонь государственного деятеля. Дульникер, почувствовав себя достойным похвалы, даже покраснел от смущения.
  
  Когда пришел врач, Дульникер уже беспокойно бегал по комнате, держась за ноющие бока. Врач, чисто выбритый мужчина средних лет, тепло приветствовал государственного деятеля.
  – Герман Шпигель, – представился он. – Очень приятно. Рад лично познакомиться с господином инженером.
  – Я не инженер, ответил государственный деятель, – Я Амиц Дульникер.
  Имя не произвело на врача никакого впечатления. Он заставил государственного деятеля лечь на кровать, долго рассматривал его ногти, уши, небрежным движением проверил расшатанные зубы.
  – Шестьдесят лет?
  Амиц Дульникер был ошарашен. Когда во второй раз отмечалось его 58-летие, Дульникеру был уже 61 год. Теперь он считал, что выглядит 55-летним мужчиной, хотя на самом деле ему перевалило за 67. Свой 65-летний юбилей Дульникер собирался отметить в будущем году.
  – У меня нечеловеческие боли, доктор Шпигель, – пожаловался Дульникер врачу. – Вы терапевт?
  – Нет, ветеринар.
  – Простите? – громко рассердился государственный деятель. – А человеческого врача здесь нет?
  – Конечно, нет, – в свою очередь рассердился Герман Шпигель. – Какой сумасшедший поедет в эту грязную деревню?
  Ветеринар воспользовался случаем, чтобы рассказать Дульникеру историю своего ужасного невезения. Его пригласили в Эйн-Камоним, когда здесь вспыхнула эпидемия ящура. Он влюбился в одну из местных вдов и попросил резника оформить хупу. Тем временем грузовик «Тнувы» уехал…
  – Так я и застрял в этой проклятой дыре, – изливал душу Герман Шпигель. – Я интеллигент, выходец из Средней Европы, а все местные жители настоящие скоты. Нет у меня с ними никакой коммуникации, нет друзей, я не могу привыкнуть к жизни в деревне…
  – А сколько времени вы уже здесь находитесь? – Тридцать лет. А откуда приехал господин инженер? – Я не инженер, – сказал Дульникер. – Мое имя – Амиц Дуль-ни-кер! Ветеринар в волнении вскинул руки. – Бог мой! – воскликнул он. – Вы говорите – Дульникер?
  – Да это был один из тех головокружительно-сладких моментов, которых государственный деятель был лишен; долгое время.
  – Невероятно – все больше распалялся Герман: Шпигель. – Уж не приходитесь ли вы родственником знаменитому оптику Дульникеру из Франкфурта-на-Майне?
  – Нет! Государственный деятель с трудом высвободился из объятий ветеринара.
  – Я не родственник оптика И вообще, – прохрипел он, – я никому не родственник. Только у меня есть родственники!!
  
  Ветеринар посоветовал государственному деятелю неделю полежать дома и прикладывать холодные компрессы на синяки. Теперь Малка, не скрывавшая своего восхищения человеком, который ради нее готов был принести себя в жертву, начала преданно ухаживать за Дульникером. Разговаривая с государственным деятелем, женщина ободряюще; улыбалась, а когда ее ловкие пальцы касались Дульникера, по его телу пробегала легкая и приятная дрожь.
  Ничто, кроме этого, не скрашивало положения государственного деятеля. К постели его до сих пор приковывали лишь частые сердечные приступы. Однажды, правда, когда он был директором нового цементного завода, ему пришлось лечь с язвой желудка на операцию, и на считанные дни прервать свою деятельность. Тогда, прикованный к постели, Дульникер не переставал укорять себя за возможное в его отсутствие снижение производительности труда. Он умолял коллег не утаивать от него факта падения кривой производительности труда – он готов будет из могилы подняться, чтобы вернуться на завод и исправить положение дел. Короче: Дульникер пролежал в больнице месяц, а за это время производительность труда выросла на 17%. С тех пор Дульникер не болел. Его организм сумел преодолеть все недуги.
  И на этот раз государственный деятель не выдержал: пролежав три дня, он сошел с кровати и потащился на улицу. Зеев предвидел это, и повозка с ослицей уже поджидали Дульникера у входа в трактир. Это была повозка того же молчуна с трубкой. Секретарь арендовал ее на неделю, но вскоре выяснилось, что тряска в этом единственном виде деревенского транспорта вызывает у государственного деятеля слишком сильные боли. Дульникер предпочитал ходить, прихрамывая, пешком, повозка медленно тащилась за ним.
  Теперь государственный деятель уже привлекал внимание людей. Ведь говорят, он с помощью своего слуги, пытался выкрасть голубей для жены Элифаза Германовича. Крестьяне проявляли свое уважение тем, что, встречая Дульникера на улице, кивали ему головой, оставаясь при этом теми же раздражающе спокойными и неторопливыми людьми.
  – Скука, – пожаловался Дульникер секретарю во время прогулки. – Ужасная скука. Эти люди живут без общественных целей, в деревне не пахнет организованной жизнью. Неудивительно, что люди погрязли во всеобщей апатии. Одной сильной личности с минимальными администраторскими способностями удалось бы пробудить деревню к жизни. Но где эта личность? Может быть, сапожник?
  – Не знаю, – рассеянно ответил секретарь. – Дочка у него, во всяком случае, аппетитная девица.
  – Тебя, мой друг, интересуют только развлечения, – вскипел Дульникер, – а мне приходится все делать самому…
  Государственный деятель повернулся спиной к секретарю и вошел в сапожную. Зеев уселся под раскидистой липой, вырезал из ветки дудку и начал подбирать мелодии. Никогда в жизни не было ему так скучно.
  
  Мастерская Цемаха Гуревича состояла, по сути, из одной каморки, в которой находились стол, две табуретки молоток, шило, долото и несколько колодок, в беспорядке разбросанных по полу. На одной из табуреток сидел пожилой желтолицый мужчина и вбивал деревянные гвозди в подошву ботинка. Цемах Гуревич всего несколько минут назад вернулся со своего участка и теперь надевал резиновый передник. Государственного деятеля он приветствовал легким кивком головы. Старик, сидевший на стуле, не потрудился даже голову оторвать от своего занятия.
  – Коллега, – обратился Дульникер к сапожнику, – я хотел бы заменить подошву на ботинках. Если не возражаете, завтра пошлю их со своим секретарем.
  – Не возражаю, – ответил сапожник. – Но только не завтра, господин инженер. – Я не инженер. – Все равно не завтра. Мне надо заказать подошву и каблуки у парикмахера.
  Государственный деятель шестым чувством уловил подходящий момент. Старая лиса нащупала слабое место.
  – Меня удивляет, – сказал Дульникер, угощая Гуревича и его помощника сигаретами, – что именно парикмахер составляет списки товаров для всей деревни.
  Сапожник и старик удивленно переглянулись.
  – Он ничего не составляет, – заметил сапожник. – Он только пишет, что ему говорят.
  – И это почетная функция, – высказал свое мнение Дульникер. – Я не собираюсь вмешиваться в ваши дела, но мне кажется, что и вы, господин Гуревич, могли бы справиться с этим делом. Работая в сапожной мастерской, вам тоже часто приходится вступать в непосредственный контакт с жителями деревни. Почему же парикмахер, а не вы занимается составлением списков?
  – Я об этом думал, господин инженер, – признался Гуревич, – и это действительно несправедливо!
  – И вы безмолвно соглашаетесь с такой несправедливостью? – Нет, это постоянно гложет меня.
  – Так выйдите же к воротам деревни и заявите во всеуслышанье: «Я тоже в состоянии взять на себя бремя составления списков!» Ну как, сделаете вы это?
  – Только если сойду с ума, господин инженер, – спокойно ответил Гуревич – Это действительно несправедливо – мы все взвалили на парикмахера, но требовать, чтобы я по собственной воле взялся за работу, от которой все бегут?! Простите, господин инженер, у меня еще все дома.
  С этими словами сапожник уселся за стол, взял в руки молоток и сказал государственному деятелю:
  – Так пошлите, господин инженер, ботинки со своим слугой.
  – Это мой секретарь, – заметил Дульникер, и в мрачном настроении вышел из мастерской. Секретарь все еще лежал под липой, вытягивая из дудки высокие звуки. Государственный деятель был вне себя. Быстрым движением руки он выхватил дудку и потащил молодого человека по улице.
  – Не завидую деревне, в которой никто не готов заниматься общественными делами, – начал он взволнованно, объяснять. – Нечего удивляться тому, что она так безнадежно дегенерировала…
  Секретарь озабоченно взглянул на вздувшиеся жилы государственного деятеля.
  – Только последние дебилы не могут понять, что здесь происходит! – уже рычал Дульникер. – Где здесь здание местного Совета? Где парк? Где синагога? Где промышленный район? Скажи, ради Бога! Разве в такой большой деревне не может быть, по крайней мере, председателя?
  – Зачем этим людям нужен председатель? И вообще, Дульникер, не понимаю, почему вы так волнуетесь за них?
  – Меня мучает совесть, – уже спокойнее ответил государственный деятель. – Я не успокоюсь, пока не сумею вытащить их из этого состояния патологического безразличия! Мне кажется, – повернулся вдруг Дульникер в сторону повозки которая с визгом и скрипом сопровождала их, – мне кажется, пора избавиться от этого транспорта!.
  – Пожалуйста, – ответил секретарь, немного подумав. – Хотя, может быть, в этом кроется решение…

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ БРОЖЕНИЯ. 

  
  Дульникер познакомился со своим секретарем шесть лет назад, во время собрания одного из провинциальных отделений молодежного движения. Государственный деятель часто выступал на периферии, желая, тем самым, продемонстрировать свою демократичность. Зеев был в то время секретарем ячейки. Он выступил с приветственным словом:
  – Я рад приветствовать Амица Дульникера, одного из основоположников и организаторов ишува, одного из руководителей и архитекторов Движения, человека Труда, Созидания и Борьбы, человека мечтаний и воплощения грез в действительность, одного из первых поселенцев Гиват-Тушия, человека, который постоянно находится в авангарде Движения и служит примером для всего поколения…
  Дульникер с интересом наблюдал за молодым человеком, в котором наверняка были скрыты недюжинные способности. После лекции он отозвал Зеева в дальний угол зала и до рассвета беседовал с ним о проблемах организации, дисциплины, развития, экономики, безопасности и атома, и с этого момента государственный деятель начал покровительствовать любознательному молодому человеку. Спустя двадцать четыре часа, дотоле никому не известного секретаря ячейки по личному распоряжению Дульникера перевели в Центр, а через полгода Зеев стал личным секретарем государственного деятеля. Знаменитая проницательность не подвела государственного деятеля и на этот раз. Зеев оказался способным секретарем, и Дульникер, со временем, посвятил его во все свои многочисленные дела предоставив даже возможность развиваться идейно с помощью самостоятельного составления отчетов, речей и статей – тем более, что сам Дульникер за недостатком времени заниматься этим не мог. Зеев же не раз поражал своего учителя ясным как ртуть мышлением. Государственному деятелю часто с трудом удавалось до конца постичь своего секретаря. И теперь молодой человек с раздражающей легкостью выпалил свое мнение: решение проблемы в повозке!
  – Вижу, ты начинаешь нащупывать пульс этой путаницы, – осторожно заметил Дульникер. – Любопытно, как ты намерен развить эту идею.
  – Очень просто, Дульникер, – ответил Зеев. – Мы уже успели заметить, что крестьяне здесь довольны своей судьбой, но им приходится ходить пешком, и домой они возвращаются очень усталые. Поэтому я и подумал: а что если в распоряжение председателя предоставить повозку? Может быть, и остальным захочется заполучить эту должность?
  – Ты выдержал экзамен, друг мой, – заметил Дульникер. – Именно об этом я думал, говоря, что первым шагом должно быть пробуждение транспортного инстинкта в душах крестьян. Но мне уже удалось значительно дальше развить эту мысль, и я решил перейти от слов к делу…
  Дульникер остановился и подозвал к себе возчика.
  – Коллега, – сказал он. – Вы не возражаете, если вам придется повозить кого-то вместо нас?
  – Нет, – ответил возчик-пыхтя трубкой. – Даже наоборот.
  
  В тот же вечер Дульникер бродил среди домов, выжидая, когда последний клиент выйдет из парикмахерской. В момент, когда государственный деятель вбежал в комнату и уселся перед зеркалом, Залман Хасидов уже закрывал ставни, а его коротышка-жена подметала усыпанный волосами пол.
  – Что с урожаем? – спросил Дульникер. – Как выглядит ситуация на полях? Хасидов намылил щеки государственного деятеля и ничего не ответил.
  – Это не пустяки, господа. Трудиться в поле, работать в парикмахерской, да еще оформлять все официальные дела! Должен сказать, господа, – выразил свое мнение Дульникер, – что нередко человека слишком перегружают работой.
  – Да, – осторожно ответил парикмахер, – поэтому и сегодня стричь вас не буду.
  – Ладно. Кто, кроме меня, способен здесь понять душу трудящегося человека? Могу я вам чем-то помочь, господин Хасидов?
  – Перестаньте, пожалуйста, морщить кожу у рта.
  – Пожалуйста, – ответил Дульникер и тут же добавил. – Если не ошибаюсь, ваш дом находится на порядочном расстоянии от села…
  – Да еще каком, – вмешалась в разговор жена парикмахера. – Мало того, что этот несчастный едва на ногах держится, когда приходит домой – ему еще каждый вечер приходится обслуживать клиентов и выслушивать всякую чушь.
  – Правда? – участливо спросил Дульникер. – Раз так, я, кажется, в состоянии вам помочь. Я нанял, на две недели для себя и своего слуги повозку, но нам она не нужна. Поэтому я думаю одолжить ее господину Хасидову…
  Рука парикмахера неподвижно застыла в воздухе.
  – Как? – спросил он. – Почему? – Я просто хочу помочь вам. – Почему именно мне? – Потому что вы, господин Хасидов, председатель! – Какой председатель? – Председатель, который улаживает все дела деревни, председатель де-факто. – Я не де-факто. Я не улаживаю никакие дела.
  – Не скромничайте, пожалуйста. Разве не вы, господин Хасидов, составляете список вещей, заказываемых в «Тнуве»?
  – Это верно, – признал Хасидов. – Вечно заставляют меня составлять списки.
  – Поэтому я и одалживаю вам повозку. Я уже уплатил все вперед, и расходов у вас никаких не будет.
  – О чем вы говорите? – запротестовал парикмахер. – Думаете, я сяду на повозку? На ней возят корм для скота, а не людей.
  Но тут подоспела неожиданная помощь:
  – Что у тебя, Залман, ноги отсохнут, если поездишь несколько дней на повозке, тем более, что господин инженер уже нанял ее для тебя? – перебила Хасидова жена. – Ты ведь председатель де-факто, как говорит господин инженер!
  – Не сходи, пожалуйста, с ума! – вскипел парикмахер и принялся за стрижку. – Не обращайте внимания на женскую болтовню. О повозке не может быть и речи.
  
  Жители деревни своим глазам не поверили, увидев в первый раз парикмахера на повозке. Госпожа Хасидов торжественно восседала за спиной мужа и любезно махала рукой прохожим. Парикмахер то и дело останавливал повозку и извиняющимся тоном объяснял: что он не виноват, так как получил повозку на пару дней в подарок от господина инженера, который утверждает, что он, Хасидов, председатель де-факто и так далее. Но опасения парикмахера оказались излишними, так как напряжение ото дня ко дню спадало, и вскоре парикмахер на повозке стал такой же неотъемлемой частью общего пейзажа, как инженер, гуляющий вдоль улицы и беседующий со своим близоруким слугой.
  Что касается Дульникера, то впервые за все время пребывания в Эйн-Камоним он был доволен. Продолжение пришло уже само собой.
  Это случилось в субботу вечером, за «Деревенским Столом», и лишь немногие из присутствующих заметили, что происходит. Сапожник Гуревич, который сидел рядом с Дульникером, оторвался от еды и вступил в оживленный разговор со своим соседом. Следует отметить, что впервые, если не считать близнецов, житель деревни пожелал говорить со странным гостем.
  – Господин инженер, – сказал сапожник Дульникеру, – мой участок земли находится очень далеко от деревни.
  – Да? – Дайте же и мне повозку, – добавил сапожник.
  Дочь сапожника – маленькая блондинка, сидевшая рядом с «господином слугой» – начала толкать отца в бок. Но окрик Гуревича заставил ее замолчать.
  – Отцепись, Двора, – взревел Цемах Гуревич. – Я и старше парикмахера, и нога у меня больная. Честное слово, мне будет очень приятно не ходить несколько дней.
  – Я с огромным удовольствием удовлетворил бы вашу просьбу, – начал оправдываться Дульникер, – но ведь вы, господин Гуревич, не выполняете в деревне никаких общественных функций! Право на повозку имеет председатель, а так как парикмахер составляет список товаров, он и ездит на повозке.
  – Не понимаю! – взорвался сапожник. – Почему повозка досталась именно этому дурню?
  – Потому что он председатель. – А если я буду председателем, смогу я ездить на повозке?, – Без сомнения.
  – Ну, это можно в два счета устроить. Парикмахер мой друг, – улыбнулся Цемах Гуревич и, ковыляя, направился к Хасидову.
  – Залман, – сказал он и дружески похлопал парикмахера по плечу.; – Знаешь что? Я буду вместо тебя составлять списки товаров для «Тнувы». Ведь несправедливо все время взваливать это дело на тебя…
  – Слава Богу! – воскликнул парикмахер с таким облегчением, будто камень с его сердца свалился, но тут же взвыл и с кислым лицом принялся растирать ногу под столом.
  – Залман хотел сказать, – заявила жена парикмахера сапожнику, что вы, Цемах, слишком занятой для этого дела человек. Писать и читать вы не умеете и, кроме того, вы не совсем де-факто, понимаете?
  – Женщина, – прошипел Гуревич, – я спрашивал Залмана, а не тебя! – Я считаю, – вздохнул Залман, – что пока все должно оставаться по-прежнему…
  Сапожник снова похлопал его по плечу, но на этот раз с презрением. Потом вернулся на свое место и в сердцах бросил:
  – Маленький парикмахер стал большим человеком! – Конечно, – с удовлетворением отметил Дульникер. – Ведь он председатель.
  
  Этот вечер оставил у Дульникера приятные воспоминания. Он заполнил желудок всеми запретными явствами – от шкварок до кислой капусты, напился до легкого опьянения и, вдобавок, все боли как рукой сняло. Он беседовал со многими крестьянами, как равными, и его сердце при этом согревало чувство признательности. Сам трактирщик поблагодарил Дульникера за идею с повозкой, отметив доброту инженера.
  – Видно, вы меня не знаете, товарищи, – сказал немного обиженный Дульникер. – Я с ранней молодости занимаюсь общественными делами.
  Кроме того, в тот вечер Дульникер договорился о первом свидании с Малкой. По правде говоря, инициатива была односторонней. После сытного ужина женщина прижалась к Дульникеру и прошептала ему на ухо, что после полуночи будет ждать в беседке, в конце сада.
  – Почему? Для чего? – промямлил Дульникер. – Почему вы меня будете там ждать?
  Малка хихикнула, давая понять, что эти шутки ей знакомы, и обнажила два ряда блестящих зубов.
  – Принеси одеяло, – прошептала она. – Но не спускайся по лестнице, а то снова разбудишь этого сумасшедшего…
  Только теперь до сознания государственного деятеля дошла вся серьезность ситуации. Одна за другой пронеслись в голове странные мысли и призывы о помощи.
  – Но как я могу спуститься без лестницы? – высказал он вдруг спасительную мысль..
  – Я должна вас учить, господин Дульникер? – улыбнулась женщина. – Одному Богу известно, сколько женщин было в вашей жизни!
  – Ха-ха, – засмеялся Дульникер. – Этот грешок за мной действительно водится…
  Это странное и опьяняющее волнение не оставило государственного деятеля и в кровати. Он лежал с раскрытыми глазами, не пытаясь даже заснуть. Время от времени нетерпеливо поглядывал на часы и отсчитывал минуты: больше всего хотелось ему теперь поговорить с человеческим существом. Подобно заядлым курильщикам, снимающим душевное напряжение несколькими затяжками, Дульникер мог успокоиться, с помощью самой короткой речи. К счастью, Миха явился домой поздно, и Дульникер не преминул воспользоваться случаем.
  – Скажи мне, Миха, – обратился он в темноте к скотнику, – ты был когда-то влюблен?
  Вопрос этот сорвался с его языка неожиданно почти непроизвольно, но скотник не удивился и дал пространный ответ:
  – Господин инженер, я и сейчас влюблен в Двору Гуревич, но отец не разрешает ей выйти за меня замуж.
  – Минутку, – остановил его Дульникер. – По какому праву сапожник вмешивается? – Это его дочь.
  – Поверь мне, друг Миха, такое будет продолжаться до тех пор, пока в законном порядке не будет установлено равноправие женщин, – заявил государственный, деятель.
  – Верно.
  – А теперь, коллега, попробуем поставить точки над «и». Обратимся к самой сути проблемы. Ты, Миха, уважаемый человек, но все-же обыкновенный скотник, а Цемах Гуревич – хозяин мастерской, оснащенной орудиями массового производства.
  – Да, оснащенной…
  – Не перебивай меня, Миха, каждую минуту, дай закончить мысль. Ведь когда ты говоришь, я словно воды в рот набираю. На данном этапе мы не в состоянии изменить жестоких законов общества. Даже в такой жалкой деревне класс богатых часто отгораживается от бедноты. Возможно, и сама Двора ощущает социальный разрыв между вами и не в состоянии или не желает ломать общественные преграды, о которых мы только-что говорили. Ты меня понимаешь?
  – Понимаю! Так что же делать, господин инженер?
  – Организоваться, друг мой! Ты ведь пастух, верно?
  – В темноте не очень .
  – В том-то и беда, товарищи! Один пастух никакой общественной силы не представляет, но все пастухи, объединенные в сплоченный блок, являются силой, с которой приходится считаться. Сколько пастухов в деревне?
  – Только я. Дульникер замолчал, но, спустя некоторое время, подвел итоги беседы:
  – Вам, товарищи, надо занять общественный пост, который нейтрализует материальные трудности.
  – Общественный пост?
  – Да. Добиться функции, благодаря которой ты очутишься в лучах прожекторов. Кто в вашей деревне самая уважаемая личность?
  – Говорят, что скотник, – сообщил Миха. – Ты? – Да. – Почему? – Потому что почти половина скота принадлежит мне. – Тебе? – Конечно. Я в деревне самый богатый, господин инженер.
  – Как бы там ни было, уже довольно поздно, а завтра, коллега, рано вставать, – сказал Дульникер. – Спокойной ночи, Миха, подумай хорошенько над тем, что я тебе сказал.
  – Почему я? – спросил скотник в глубоком раздумьи, и огромный лоб парня сморщился, возможно, в первый раз в жизни.
  Дульникер дождался полуночи, потом в спешке помыл лицо и приступил к действию. Он привязал рукав своего полосатого красно-белого халата к перилам балкона, взял подмышки сложенное одеяло и, под громкий стук сердца, спустился с помощью халата вниз. Увидев при слабом свете луны, что ноги его почти касаются земли, Дульникер расслабил руки и удачно приземлился прямо на цветочную клумбу. Все это время Дульникер издавал отрывистые звуки, вскоре успокоился, несколькими хлопками стряхнул пыль с пижамы и пополз в сторону беседки…

ГЛАВА ШЕСТАЯ. БРОЖЕНИЕ 

  
  Дульникер вернулся в комнату под самое утро, усталый до изнеможения, но полный приятных воспоминаний. Наслаждения, испытанные им в беседке, превзошли все, что может представить себе человеческое воображение. Государственный деятель в душе признал что ради одной этой ночи стоило приехать в Эйн-Камоним.
  Когда Дульникер приполз к месту свидания, Малка, в розовом халате, уже ждала его. Жена трактирщика ободряюще улыбнулась государственному деятелю, из-за чего Дульникер тяжело задышал, и, несмотря на невыносимый ночной холод, ощутил в теле нестерпимый жар. Он расстелил одеяло на земле и уселся рядом с Малкой на скамью.
  – У вас очень грязная шея, – сказала женщина. – Упали?
  – Возможно, – ответил немного уязвленный Дульникер. – Парашют я с собой не захватил.
  Малка соскребла грязь с шеи государственного деятеля.
  – У вас красивая и полная шея, – сказала она, не отрываясь от работы.
  – Да, в нашей семье у всех такая толстая шея, – с гордостью ответил Дульникер. Государственный деятель немного придвинулся к женщине и правой рукой обнял ее круглые плечи. Теперь не оставалось ни капли сомнениясв том, что именно он должен делать. Все пошло естественным ходом при ярком свете луны…
  Малка легонько встрепенулась при прикосновении к ее плечу, но тут же закрыла глаза и положила голову на плечо своего рыцаря. Дульникер обнаружил, что под халатом на Малке ничего нет, и от этого порнографического открытия сердце его едва не остановилось. Они посидели немного молча, подобно двум идолопоклонникам, пьяным от холодного блеска мерцающих звезд…
  – Малка, – прошептал Дульникер, – я уже не юноша, моя весна давно прошла и волосы покрылись сединой. Но поверь, с первого мгновения я ощутил неразрывную связь между нами…
  Эти слова заставили сердце Дульникера громко застучать. Малка откинула Голову и мечтательно закрыла глаза. – Подобные ощущения бывают у человека в самые важные моменты его жизни – продолжал шептать Дульникер. Мне вспоминается только один случай, когда я ощущал нечто подобное. Если память мне не изменяет, это случилось в начале необыкновенного жаркого лета, когда я был еще симпатичным молодым человеком. Цви Гринштейн вызвал меня в Центр и спросил, готов ли я взяться за проведение агитационной кампании на удвоение числа членов партии. Вот тогда я и почувствовал себя не простым смертным, а птицей, рвущейся в небо. Представь себе, Малка, я, молодой публицист из центральной партийной газеты и – ЦВИ ГРИНШТЕЙНУ! У меня буквально колени дрожали «Почему именно я, товарищ Гринштейн? – спросил я его. – Ведь есть товарищи старше и опытней меня!» «Дульникер, – ответил мне Цви Гринштейн, – я знаю, что делаю!» И он, кажется, в самом деле знал! В две недели я переорганизовал все агитационные участки, и кампания пошла бурным ходом. В Центре утверждали – прости, если воздержусь от перечисления имен – итак, Шимшон Гройдс утверждал, что я раздуваю штаты. Ничего подобного! Просто он завидовал, что уже через полтора года я работал в Центре…
  Амиц Дульникер перевел дух.
  – Боже мой! – прошептал он в ночную тьму, – Кто мог предположить, что сын бедного торговца из Омска станет важной личностью на Святой Земле? Правда, мой незабвенный отец, царство ему небесное, возлагал на меня большие надежды; Когда дети бегали по двору, я сидел в комнате и зубрил Пятикнижие. Был я тогда полным ребенком, но таким красивым – ангелок с курчавыми длинными пейсами – что каждому хотелось взять меня на руки и осыпать красные щечки градом поцелуев. Но, к великому сожалению, из-за переезда в Эрец-Исраэль я прервал учебу и ушел из ешивы без раввинского звания. На новом месте нас ждал каторжный труд. Рано утром – в синагогу, а потом, с половиной буханки хлеба подмышкой – на работу! Сегодня это звучит смешно, но было время, когда Амиц Дульникер работал на рынке простым грузчиком. Но я горжусь этим периодом трудовой жизни больше, скажем, чем премией Иерусалима за достижения в области литературы, полученной мною в 1957 году, после выхода в свет первого сборника моих основных выступлений и статей. Но, чтобы не нарушать повествование, вернемся к более отдаленным временам. К счастью, мне вскоре удалось получить место главного служки при синагоге раввина Цукермана в Иерусалиме. Зарплата была ничтожной, но это интеллектуальное занятие более соответствовало моему образованию. Раввин Цукерман высоко ценил меня и приблизил к себе. Он был замечательным человеком, – глубоко религиозным, но в то же время прогрессивным духовным наставником людей, в глубине души – убежденным сионистом. Однажды – это я должен тебе рассказать – пришел к нему резник, которому не разрешали дуть в шофар в Рош-Ашана. Несчастный подошел к рабби и заплакал: «Рабби, рабби, – скулил резник, – почему мне не разрешают дуть в шофар в Рош-Ашана?» И что, ты думаешь, ответил рабби? Рабби сказал: «Я слышал – ха-ха-ха – ты не сходил в микву!» Резник начал извиняться: «Рабби, – сказал он, – вода была холодной, ой, она была холодной, рабби. «Ответил рабби: «Ойф калт блозт мейн ништ!» Ха-ха-ха… Да, остроумным человеком был раввин Цукерман, но и у него не пришлось мне много поработать. Я был тогда один как перст и решил вступить в рабочее сионисткое движение. Позволь мне теперь с глубоким удовлетворением констатировать, что этот шаг стал поворотным моментом в моей жизни. Два раза в неделю я начал печататься в центральном органе партии. В каждой статье я упорно повторял свой лозунг: «Заселение! Либо будет у нас самостоятельное еврейское сельское хозяйство, либо в мире вообще не будет сельского хозяйства!» Но как только рав Цукерман узнал, что я стал сионистом, он меня проклял и прогнал с работы. Я начал зарабатывать на хлеб работой учителя иврита. Уже тогда мне все приходилось делать самому: вместе со Шмуэлем Хенингтортом и Зеликом Кодоровым Мы основали «Гиват-Тушия», но это уже принадлежит историй нашего национального возрождения. Эту каменистую почву, дамы и господа, мы полили своей кровью и потом – ведь мы были романтиками. Не умри внезапно, корректор центрального органа партии, я провел бы в кибуце больше двух лет. Но я не отказался от членства в Гиват-Тушия. Видела бы ты их, Малка, когда я приезжал туда. Как они бросались мне на шею и обнимали! После этого, как я уже сказал, меня вызвал к себе Цви Гринштейн из Центра, и в этот великий час, товарищи, мне было всего двадцать девять лет…
  «Молодому Дульникеру» было тридцать пять лет, когда ровное дыхание Малки на несколько мгновений прервало повествование. Голова женщины во сне качнулась и легла на грудь государственного деятеля. Дульникер пытался игнорировать глубокий сон Малки и ораторствовал еще четверть часа. Но к этому моменту он тоже почувствовал усталость, веки отяжелели и на смену красивому слогу пришел громкий храп…
  Дульникера разбудил испуганный крик Малки.
  – Боже! – закричала женщина и поднялась с земли. Скоро рассветает!
  Дульникер ухватился за полу ее халата. – Когда ты снова придешь? – бесцеремонно спросил он Малку, но женщина ответила удивленным взглядом и убежала. Заспанный государственный деятель тоже поспешил в теплую постель. Но подойдя к балкону, понял, что не сможет с помощью халата вскарабкаться наверх. Не желая скрипом деревянных ступенек вызвать подозрение у Элифаза Германовича, он предпочел вернуться в беседку. Но не успел Дульникер усесться на скамью, как из сада возле дома сапожника послышался приглушенный шорох. Сгорая от любопытства, государственный деятель медленно подполз к забору, и в предрассветних сумерках различил две сметные тени, тихими и осторожными шагами приближавшиеся к дому Цемаха Гуревича…
  Это были Зеев со сложенным одеялом под мышкой и маленькая Двора. Дульникер сердито следил за ними. Неужели секретарь рассказывал свою биографию до самого утра. Нет, Зеев для этого недостаточно много прожил на свете. Дульникер теперь понял, почему секретарь днем клюет носом: по ночам он развращает девушек!
  Занятый печальными размышлениями, Дульникер Поднялся по лестнице и чуть было снова не перепутал двери. Он грузно опустился на кровать, сладко потянулся в предвидении приятных снов и тут же заснул.
  
  Тень кола на солнечных часах подкралась к десяти, когда Дульникера разбудил веселый гам, доносившийся из сада. Он вышел на балкон и, с трудом открыв слипшиеся веки, увидел близнецов, танцующих от радости под халатом. Рукав халата был все еще привязан к перилам, а остальную его часть весело развевал утренний ветерок…
  – Эй, инженер, – приветствовал Дульникера Хейдад, – Меймад говорит, что это тряпка. Правда, это флаг председателя?.
  И на этот раз Дульникер не потрудился разобраться в смысле слов малышей и принялся развязывать узел.
  – Халат уже, наверное, высох! – сказал он нарочито громким голосом, но узел подался с трудом и после продолжительной борьбы, так как халат был насквозь пропитан утренней росой. После этого государственный деятель спустился в зал, решив потребовать от секретаря объяснений относительно его безобразного поведения. «Товарищ, – думал он сказать секретарю, – тот, кто не может владеть собой и отдается прихотям плоти, должен с самого начала отказаться от службы народу и партии!»
  Малка тоже выглядела немного усталой, но, подавая Дульникеру плотный завтрак, мечтательно посмотрела на государственного деятеля:
  – Боже! – с изумлением в голосе проговорила женщина, – где вы, господин Дульникер.научились так красиво говорить – с иностранными словами и без перерыва? Я никогда в жизни такого не слышала…
  Снова теплота волной хлынула на государственного деятеля. Он все еще ощущал голову Малки на своей груди.
  – Приходи сегодня ночью, – хрипло прошептал он. – Буду тебя ждать. – Тихо, муж здесь!
  В растерянности Дульникер начал вертеться на кухне, заглядывая во все углы. Он натолкнулся на резника и тут же вступил с ним в разговор: рассказал шутку про резника, которому не разрешали дуть в шофар, и, как бы между прочим, спросил, сколько в деревне верующих.
  – Только я, – ответил резник и, грустно улыбнувшись, ткнул себя пальцем в грудь.
  – Немного, – заметил государственный деятель, – но на эту религиозную общину вы хоть можете положиться.
  – Кто знает? Трудно сохранить веру в месте, где нет даже синагоги.!
  – Конечно! – укоризненно заметил государственный деятель. – На синагогу денег нет, а председатель разъезжает в карете! Ай-ай-ай!!
  Резник с удивлением посмотрел на него:
  – Простите господин инженер, но ведь это вы наняли повозку…
  – Разве подобная деталь может повлиять на сам факт? Разве заставлял я его брать повозку?
  Простая логика в словах государственного деятеля достигла своей цели.
  – Господин! инженер, – прошептал резник, – помогите мне построить синагогу. – Я охотно сделал бы это, но весь бюджет у меня уходит на председателя. – Я не могу стать председателем Эйн-Камоним, господин инженер, ведь я резник.
  – Ну и что? Чем резник хуже парикмахера? Даже наоборот! Залман Хасидов действует в соответствии со своими личными интересами, а вы, господин рабби, действуете в соответствии с желаниями Господа Бога!
  – Святая истина, – пробормотал резник. – Но я не раввин. – По штату вы раввин! Вы раввин де-факто!
  Здесь Дульникер оставил растроганного резника и поспешил к секретарю, который появился в зале со следами ночного бдения на лице. Дульникер решительным шагом подошел к нему и откашлялся.
  – Несколько слов, друг мой, Зеев! – резко процедил он в сторону секретаря, но Зеев спокойно уселся за стол.
  – Пожалуйста, Дульникер, в чем дело?
  Государственный деятель наклонился над столом, и, приблизившись к лицу секретаря, произнес с расстановкой каждое слово:
  – Речь, товарищ, пойдет о событиях прошлой ночи!
  – Не беспокойтесь, Дульникер, – сказал секретарь, густым слоем намазывая яблочное повидло на ломоть хлеба. – Кроме нас с Дворой, вас в саду никто не видел. Будьте спокойны, все останется между нами…
  – Спасибо, – пробормотал Дульникер и дрожащей рукой принялся разбивать скорлупу яйца.
  
  В полдень того же дня, когда пастух обычно возвращается с пастбища, произошли события, каких Эйн-Камоним еще не знал. Никому не известно, как это началось. Свидетели рассказывают, что дверь сапожной мастерской одним махом открылась, и на улицу выскочили, осыпая друг друга проклятиями, Миха-скотник и Цемах Гуревич.
  – Ты считаешь меня, Гуревич, идиотом? – вопил скотник, – Я знаю, ты запрещаешь Дворе встречаться со мной!
  – Я запрещаю? Для чего мне запрещать, сумасшедший?
  – Ты еще спрашиваешь, почему? Думаешь, тебе всегда удастся ставить преграды между нами только потому, что я зажиточный человек?
  – Что?
  – Да, да, ты все хорошо слышал, Цемах Гуревич! Слава Богу, глаза у меня есть! Думаешь, раз ты создаешь средства производства, тебе дано право вмешиваться?
  – Честное слово, он пьян как сапожник! – кричал Гуревич. – Убирайся, Миха, пока я не вышел из себя!
  – Ты мне не указывай, Гуревич! – не унимался скотник.-Ты пока еще не председатель!
  Сапожник подскочил, словно ужаленный змеей. Вот уже два дня парикмахер-председатель с явно провокационными целями кружил возле сапожной мастерской. Гуревич сжал кулаки и в ярости бросился на пастуха.
  – Я буду председателем раньше, чем ты думаешь! – закричал он. – Даже если это кое-кому не понравится!
  Дульникер с чувством удовлетворения следил за перебранкой.
  – Наконец-то, немного человеческого тона, немного брожения, – процедил он в сторону секретаря. – Правда, это чисто личная ссора двух индивидуумов, и мы должны ее осудить, но, вместе с тем, мне кажется, что на наших глазах происходит революция, символизирующая конец безнадежной скуке в жизни деревни!
  – Как бы там ни было, – раздраженно ответил секретарь, – наш голубь уже наверняка прилетел к директору Шултхейсу.
  – Трудно сказать, – высказал свое мнение Дульникер. – Я где-то читал, что развелось много хищных птиц.
  Мимо них рысцой пробежал Герман Шпигель.
  – О чем они спорят? – поинтересовался он. – Разумеется, – ответил Дульникер, – о должности председателя. – Какая чушь, – заметил ветеринар. – Вчера мы с женой говорили об этом. Она считает, что, благодаря своему исключительно красивому почерку, я был бы идеальным председателем. «О чем ты говоришь, – сокровище мое, – ответил я ей. – Этого мне еще недоставало»…
  – А почему бы и нет? – спросил Дульникер. – Интеллигент тоже может быть отличным председателем. Разве только ремесленники имеют право разъезжать в карете?
  – Вы так полагаете? – почесал в затылке Герман Шпигель и побежал в сторону толпы, которая, так и не дождавшись настоящей драки, начала постепенно редеть.
  – Я все должен делать сам, – с удовлетворением в голосе заявил государственный деятель. – Теперь зайду к сапожнику и объясню ему несколько элементарных истин. Скажи мне, Зеев, – повернулся он к секретарю, – думал ли ты о подобном развитии событий, когда я впервые выдвинул идею с повозкой?
  
  Зеев и маленькая блондинка медленно шли по узкой (тропинке в гуще соснового леса. Длинноногий Зеев обнял Двору и девушка, прижавшись к секретарю, смотрела на него все теми же очарованными глазами.
  – Слышишь, как птички поют? – с восторгом спросила Двора. Секретарь успокоил ее, сказав, что слышит шум – ведь он не глухой.
  – Они не только петь умеют, – сказал он. – Им нипочем загадить нашу одежду. – Вы, городские, во всем ищете только плохое. – Наоборот, цыпленочек мой, мы ищем самое хорошее….
  И, желая доказать искренность своих слов, Зеев снял очки, прислонил податливое тело девушки к стволу сосны и поцеловал Двору в губы. Это было единственным доступным удовольствием в Эйн-Камоним, и, естественно, только после длинного перерыва молодые люди продолжили путь.
  – Инженер умнее тебя, – сказала Двора. – Ты ошибаешься. – Да? Почему же ты ему прислуживаешь, а не он тебе? – Я не прислуживаю ему. Я его личный секретарь. – Что это такое?
  – Записываю каждое слово, которого он не произносил, встраиваю все дела, на каждом шагу указываю ему дорогу, а потом благодарю за ценный пример. Теперь понимаешь?
  – Ничего не понимаю. Почему вы приехали сюда? – Инженер приехал отдыхать, а я – по независящим от меня обстоятельствам.
  – Неправда. Господин инженер не приехал отдыхать. Он приехал, чтобы перессорить всю деревню.
  – Возможно. Это его профессия. – Профессия? Почему разрешают людям иметь такую профессию? – Потому, наверное, что люди любят спорить и ссориться.
  Они подошли к покрытой зеленью лесной поляне. Двора села на широкий пень, а Зеев положил голову на ее колени.
  – Знаешь, Зеев, папа ведет себя очень странно, – жаловалась девушка, вороша шевелюру секретаря. – Вот уже несколько дней он не работает, а только совещается с господином инженером и потом долго сидит в мастерской и думает. С ним невозможно теперь разговаривать. Ты ведь знаешь, он такой упрямый.
  – Откуда мне знать?
  – Он упрям, как осел. Знаю, что нехорошо говорить так про отца, но это правда. Вчера он вернулся домой после встречи с господином инженером и сказал мне: «Давай посидим, Двора, и подумаем о каком-нибудь общественном акте…»
  – Все в порядке. Так говорят: «общественный акт».
  – Я спросила отца, что это значит. «Я должен доказать, – ответил он, – что по-настоящему служу интересам общественности. Не то, что Хасидов, который даже брить правильно не умеет!» Весь день мы сидели и думали. Я пробовала подсказать, чего у нас не хватает – детей, например, или более прохладного климата, но только вечером ухватились за хорошую идею: в деревне мало воды. Папа страшно обрадовался, и тут же заставил меня нарисовать большой плакат – сам он в грамоте слабоват.
  «Я вам говорю, – написала я крупными буквами, – что пока парикмахер – председатель, воды у нас не будет. Если я буду председателем, позабочусь о строительстве колодца де-факто в центре деревни». И теперь эту мерзость папа хочет повесить в мастерской. Что ты смеешься? Это совсем не смешно!
  Зеев буквально извивался на земле:
  – Все верно, – вздохнул он после очередного приступа смеха. – БРОЖЕНИЕ.
  
  – Ну, что это такое? – упрекающим тоном спросил Дульникер, прочитав неровные строки плаката. – Какова цель, позвольте вас спросить?
  – Это такое объявление, – промямлил сапожник Ведь господин инженер сам сказал, что надо ознакомить людей с положением дел.
  – Идея плаката сама по себе вполне приемлема, – согласился государственный деятель. – Но сформулировать ее надо более коротко и метко – чтобы его содержание осело в сознании людей. Надо превратить его в лозунг!
  – Лозунг? – Да. Это одно из наиболее мощных средств, товарищ. А теперь попрошу тишины!
  Дульникер погрузился в раздумье, а сапожник и его помощник застыли, словно статуи. Государственный деятель сузил брови, некоторое время полюбовался атмосферой ожидания, а потом произнес приговор:
  ПАРИКМАХЕРУ НЕТ – САПОЖНИК ВО-ДА!
  Назавтра Дульникер совершил прогулку к дому парикмахера и с удовлетворением отметил, что повозка вместе с возчиком и дряхлеющей ослицей, находятся возле дома Хасидова, несмотря на то, что срок проката истек несколько дней назад. Дульникер предвидел, что парикмахер не откажется от повозки, так как подобный шаг означал бы капитуляцию перед Цемахом Гуревичем. Залман Хасидов продолжал теперь расплачиваться за повозку из собственного кармана. Более того: в один знойный день его супруга поехала в сапожную мастерскую (которая находится напротив парикмахерской) и, сделав царственный жест рукой, сказала Цемаху Гуревичу:
  – Так завтра я пошлю своего кучера за ботинками…
  Зайдя в парикмахерскую, Дульникер снова застал жену Хасидова за уборкой полов, но на этот раз ее отношение к государственному деятелю было совершенно иным. Дульникер уселся в кресло и обвязал полотенцем шею, но в этот момент его взгляд натолкнулся на полоску бумаги, приклеенную к зеркалу:
  САПОЖНИКУ НЕТ, ПАРИКМАХЕР ВО-ДА!
  – Простите, коллега, – наивно спросил государственный деятель. – Что это?
  – Не знаю, – прошептал немного смущенный парикмахер. – Мне сказали, что Гуревич повесил такое у себя, я и решил…
  Хасидов в отчаянии посмотрел в сторону жены, и та пришла ему на помощь.
  – Стишок нам понятен, господин инженер, – пояснила женщина, – но причем здесь вода?
  – Я, случайно, в курсе дел, – ответил государственный деятель. – Сапожник хочет сказать, что если его выберут председателем, он установит в деревне колодец.
  – Но в этой земле нет ни капли воды! – Он не обещает воду, господа, он обещает колодец!
  – Послушай, Залман, – не унималась боевая женщина, – обещай же и ты колодец! Два колодца! Три!
  – Это не поможет, – печально покачал головой государственный деятель. – Сапожнику поверят априори.
  – Априори? – Априори! – Почему? – Потому что он оппозиционер, противник власти. – Свинство! – воскликнул парикмахер, грозя кулаком потолку. Его жена решила излить душу перед инженером:
  – Послушайте, господин инженер, все захотели теперь стать председателем, потому что это в моде. До сих пор мы вообще не знали, что у нас имеется председатель…
  – Вы правы, – сказал Дульникер. – У вашего мужа неоспоримый стаж. – Слышишь, Залман? Господин инженер говорит, что у тебя неоспоримый…как его… – «Стаж» означает право, заработанное в результате прежней деятельности.
  – Да? – взревел Хасидов и глазки его налились кровью. – Чего же хочет этот грязный сапожник, который и ботинки чинит так, что в них невозможно ходить? Чего он хочет?
  – Смены власти, – разъяснил Дульникер, продолжая испытывать величайшее наслаждение.
  Бритва плясала в руках парикмахера, как шпага нервного фехтовальщика.
  – Залман, – взмолилась женщина. – Не забывай, что говорил тебе Герман Шпигель – тебе нельзя волноваться! Все это председательство де-факто не стоит твоего здоровья…
  – Ты права, жена, – со вздохом ответил Залман Хасидов. – Уйду в отставку, и кончено.
  – В отставку? – встрепенулась госпожа Хасидов. – Никогда!
  – Господа, господа! – пытался успокоить их Дульникер. – До чего мы докатились? Что вдруг случилось с этой солидной деревней?
  – Господин инженер, вы слишком добры, чтобы понять эти дела, – заметила женщина. – В последнее время здёсь многое изменилось!
  – Я, во всяком случае, готов помочь по мере своих скромных возможностей. Объясните мне, пожалуйста, как здесь выбирают председателя.
  – Не выбирают, – терпеливо объяснил парикмахер. Всю работу обычно сваливали на меня, потому что я пишу и, кроме того, у меня много времени – не приходится ожидать в очереди у парикмахера. Так меня и выбрали…
  – Раз так, необходимо изменить систему выборов, и чем можно скорее, – заявил Дульникер. – Такие серьезные вопросы должна решать не слепая судьба, а честная муниципальная борьба.
  – Пожалуйста! –воскликнул паримахер. – Я готов!
  – В ближайшие дни мы должны созвать временный сельский совет, – продолжал Дульникер излагать основы своего плана. – В дальнейшем только муниципальный орган будет решать, кому быть председателем в Эйн-Камоним!
  – Муниципальный орган ? – изумилась госпожа Хасидов, но муж заставил.ее замолчать.
  – Не беспокойся, – сказал он и выпрямился во –, весь рост. – Я хоть человек невысокий, но хромого сапожника не боюсь !
  – Значит, наши мысли совпадают, – с удовлетворением констатировал Дульникер и в приподнятом настроении вышел из парикмахерской. Залман Хасидов подошел к зеркалу и посмотрел на свои напрягшиеся бицепсы:
  – Пожалуйста! Пусть решает муниципальный орган!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. БРОЖЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ 

  
  Три Последующих дня прошли в лихорадочных заседаниях. Государственный деятель мобилизовал все свой способности и при формировании местного Совета снова превратился в «Дульникера-паровоз» –динамичную силу, способную тащить за собой целую деревню. Однако немалую роль в этом удивительном возрождении сыграл и тот факт, что Дульникеру удалось найти прекрасное решение проблемы тихого спуска, с балкона перед вторым свиданием с Малкой. От предыдущей эта встреча отличалась только тем, что Малка тепло оделась, захватила с собой клубок шерстяных ниток и начала вязать зеленый свитер. В момент, когда Дульникеру было сорок три года, звезда его продолжала восходить и, «несмотря на яростное сопротивление со стороны Шимшона Гройдса, он был назначен на пост заместителя генерального секретаря партии», раздался громкий мужской голос, разбудивший Малку, и оба они поспешно вышли из беседки в густой утренний туман…
  Однако все это ни в коей мере не препятствовало усилиям по созданию «верховной организации по выражению воли деревни».
  – По правде говоря, мы не имеем права сами выбирать членов Совета, – сказал Дульникер уставшему» от : постоянной зевоты секретарю, – но, боюсь, я. не смогу положиться на лишенных минимального политического опыта крестьян.
  Зеев пытался намекнуть, что и государственный; деятель впервые в жизни выбирает сельский местный Совет, но Дульникер успокоил его, заявив, что Зеев глазам своим не поверит, увидев, насколько все просто надо произвести разделение по классам и общественным группировкам с различными и противоположными политическими тенденциями. Определив идеологические критерии, они приступили к классификации, но через три часа решили прорвать эту изнуряющую и неблагодарную общественную работу.
  – Боже мой! – воскликнул потрясенный Дульникер. – Между ними нет никакой разницы!
  – То-то же, – заметил секретарь. – Все они выходцы из одной страны, выращивают тмин, имеют коров и носят черную одежду.
  – Можно подумать, что их создали по одному шаблону, – вздохнул политический деятель. – Верх политической отсталости!
  – Послушайте, Дульникер, но ведь конечной целью любой социалистической партии является устранение различий между людьми…
  – Разумеется, это конечная цель, товарищ, но эта деревня настолько отстала, что в ней еще не возникли различия, которые необходимо устранить. Здесь все только начинается…
  Они снова взялись за классификацию, Уделяя на этот раз особое внимание крестьянам, имеющим побочное занятие, Дульникер высказал Мнение, что парикмахер является основой правящей партии, а сапожник, естественно, представляет собой сильную рабочую оппозицию.
  – Неправда, – улыбнулся секретарь. – Сапожник эксплуатирует своего старика.
  – Ладно, – ответил Дульникер, – в таком случае он будет делегатом мелких промышленников. Кто еще?
  Секретарь рекомендовал ветеринара, как представителя сельской интеллигенции, но Дульникер, хорошо помнивший оптика из Франкфурта-на-Майне, отклонил кандидатуру Германа Шпигеля:
  – Он представляет коров. Элифаз Германович куда больше подходит.
  – Ну, этот совсем дурак, – заметил Зеев. – Всего несколько дней назад он мне признался, что ничего не понимает из разговоров с господином инженером…
  – Ты хоть, по крайней мере, не называй меня «господином инженером». Это меня нервирует.
  – Я цитировал трактирщика.
  Большинством голосов Элифаз был все-же избран «делегатом беспартийной прослойки». Государственный деятель выдвинул также кандидатуру резника, заметив, что вера в любом месте является колоссальной силой. Секретарь широко улыбнулся и рискнул заявить, что у резника в деревне нет ни одного последователя, но это замечание вызвало гнев политического деятеля:
  – Ну чего смеешься? – набросился он на Зеева. – Ты ведь знаешь, я социалист и плюю на них, ем свинину и давно забыл глупости, которые мне втолковывали в детстве, но, как еврей, не могу терпеть такой тон, когда речь идет о еврейском резнике, имеющем диплом Главного Раввината!
  – Простите, Дульникер…
  – Нет, друг мой! Какому-нибудь грязному антисемиту я бы такую первобытную ненависть к еврейской религии и Танаху простил, но для сиониста, пусть даже такого атеиста, как я, который не верит в эту чепуху, а даже наоборот, – плюет на нее, непростительно…
  Секретарь умолк. По венам на лбу своего учителя он определил приближение опасного момента. Выждав некоторое время, Зеев осторожно и вежливо заметил, что выборы в Совет прошли, слава Богу, удачно, и теперь можно приступить к упаковке вещей…
  – Наша голубка уже, наверное, в «Тнуве», – выразил надежду секретарь.
  – Кто знает? – заметил Дульникер. – Эти дохлые голуби долго в воздухе не держатся. После 50-60 километров они падают на камень.
  Дульникер наморщил лоб.
  – Пока мы здесь, будем действовать на благо деревни, – предупредил он Зеева. – Поэтому разошли, пожалуйста, это послание всем заинтересованным лицам:
  Уважаемый господин…
  Настоящим уведомляем, что жители деревни Эйн-Камоним (Восточная Верхняя Галилея) избрали Вас своим представителем во временном местном Совете. Просим Вас явиться в среду, в 3.30, в зал трактира для участия в первом закрытом заседании временного Совета. На повестке дня:
  1. Утверждение выборов муниципального органа.
  2. Выборы председателя с помощью муниципального органа.
  Совершенно секретно. Явка обязательна (желательно в черном фраке).
  – Но у них только черная одежда и имеется, – прервал секретарь государственного деятеля, но тот отмахнулся:
  – Дата! Подпись! – Пожалуйста, – подчинился секретарь и написал: «Администрация инженерного управления».
  – Меня вовсе не радует, что у нас четыре члена Совета, – добавил Дульникер. – Четное число чревато опасностями. Нужен еще один.
  – Может быть, возчик?
  – Для равновесия сил я предпочел бы этому частному подрядчику коммуниста или просто левый элемент. Нет в этой деревне ни одного наемного работника?
  – Насколько мне известно, только один – я. – Шутки в сторону, Зеев. Я не могу послать в Совет своего слугу. – Я – ваш секретарь, Дульникер.
  – Разумеется, кто это отрицает? – удивился Дульникер. – Кстати, я кажется, нашел коммуниста. Это старый помощник сапожника.
  – Как угодно, Дульникер, – ответил секретарь. – Так я пошел укладывать вещи…
  Дульникер заглянул в сапожную мастерскую и, убедившись, что старик там один, вошел в коморку. Государственный деятель с жалостью смотрел на желтолицего старика, который сидел на табуретке и держал в беззубом рту добрую дюжину деревянных гвоздей. «По возрасту он вполне мог быть отцом сапожника, – подумал Дульникер, – но тот, не обращая внимания на седину, эксплуатирует старика с зари и до захода солнца».
  – Здравствуйте, товарищ! – приветствовал государственный деятель рабочего. – Мои, ботинки уже готовы?
  – Нет, – сиплым голосом ответил старик. – Ведь господин инженер не сдавал ботинки в ремонт.
  – Разумеется, нет! Разве могу я платить такую цену? – Об этом говорите с Цемахом. – Нет, товарищ, это и ваше дело! – Почему?
  Этот невинный вопрос вызвал проповедь Амица Дульникера, неожиданно обрушившуюся на голову неорганизованного рабочего.
  – Сколько вы берете за ремонт обыкновенной подметки? – Тридцать пиастров, приблизительно… – Сколько пар ботинок вы в среднем ремонтируете в день? – Может быть, три…
  – Значит, это почти лира в день! Вы работаете 25 дней в месяц. Значит, это 25 лир в месяц, верно?
  – Не знаю… – Сколько вы зарабатываете в месяц? – Не знаю… – 40 лир получаете? – Получаю. – То-то же! – взревел Дульникер. – А кто кладет в карман разницу, а? – Не знаю…
  – В этом вся беда, товарищ! Нет у вас ни малейшего классового сознания, и вам даже в голову не приходит, что можно покончить с этой эксплуатацией! Разумеется, в один прекрасный день вы проснетесь и обнаружите, что годы прошли, зубы выпали, как осенние листья с деревьев, и вы уже Не можете держать гвозди во рту. Тогда вы все придете и заплачете: «Дульникер, Дульникер!», но уже поздно будет что-либо сделать…
  – Но, – прошептал старик и немного отодвинулся от гостя, – но господин инженер не сдавал в ремонт ботинки…
  Дульникер был неумолим.
  – Вы совершенно изнеможены, товарищ, – кричал государственный деятель. – Вам полагается более короткий рабочий день! Сколько часов в день вы работаете?
  – Сколько хочу…
  – Слишком много! Сапожник пользуется вашей рабочей сознательностью! Он прекрасно понимает, что совесть заставит вас работать, пока руки держат молоток! А каковы результаты? Начинаем кашлять, подхватываем туберкулез и погрязаем в нищете. Нет, товарищи! Вы должны заявить Цемаху Гуревичу, что ни в коем случае не будете работать, сколько хотите! С сегодняшнего дня, товарищ, вы будете работать на один час меньше, а если сапожник заупрямится – объявите страйк!
  – Да, сразу… страйк… господин инженер…
  Дульникер начал волноваться, так как сердце ему подсказало, что суть проблемы еще не дошла до сознания рабочего.
  – Страйк это вроде забастовки, – объяснил он с упреком. – И выберите, пожалуйста, гвозди изо рта – вы их можете проглотить
  – Только когда мне мешают работать, господин инженер…
  – Итак, я подвожу итоги, товарищ, еще несколько замечаний по сути дела… То-есть, я уже не помню, где остановился! Не прерывайте меня, товарищ, каждую минуту!
  – Вы говорили про гвозди…
  – Да! Когда Гуревич вернется с поля, заявите ему на мою ответственность: «Цемах Гуревич! С сегодняшнего дня я работаю на час меньше!»…
  – Ой!
  – Не бойтесь, товарищ! Цемах Гуревич в вас нуждается, он вас так просто не отпустит! Он предложит вам полчаса, но вы потребуйте три четверти и с этой позиции не отступайте, ну разве на десять минут! В случае решительного отказа – страйк! Вы должны организоваться, товарищи! Надо отложить немного денег в фонд забастовки и тогда сможете с большей уверенностью вступить в бой с этим капиталистом! Вы меня понимаете?
  – Понимаю понимаю, – кивнул старик головой и прижался спиной к стене. – Так господин инженер пойдет теперь спокойно домой, а я потом все улажу…
  – Нет, товарищ! – заявил Дульникер, усаживаясь на вторую табуретку. – Теперь могу вам рассказать, что мы собираемся ввести вас в состав сельского Совета! Это было испытанием, товарищи!…
  Старик пожал плечами и углубился в работу. Изредка он бросал испуганный взгляд на Дульникера, но оба молчали. Через некоторое время, тяжело ступая, дошел сапожник. Он приветствовал Дульникера и надел фартук.
  – Теперь! – прошептал государственный деятель работнику. – На мою ответственность!
  Измученный старик встал и мелкими шажками подошел к Гуревичу.
  – Слушай, Цемах, – сказал он сапожнику, делая всевозможные оправдательные жесты. – Господин инженер хочет, чтобы я работал сегодня на час меньше…
  – Пожалуйста, – сказал сапожник. – Сегодня у нас мало работы. На висках Дульникера, снова в судороге забились жилки. – Нет! – прохрипел он. – Не только сегодня! С сегодняшнего дня! Сапожник посмотрел на него с изумлением:
  – Господин инженер, – сказал он и уселся на свободную табуретку, – разумеется, мой отец работает, сколько может и хочет! Не стоит мне каждый раз напоминать, что это его мастерская…
  
  В последние дни, в связи с простудой Дульникера, временно прекратились свидания в беседке. Государственный деятель чихал и кашлял, говорил в нос, но в конечном итоге, насморк спас его от больших неприятностей. Иными словами, не будь он простужен, Элифаз Германович не обнаружил бы его в кровати рано утром в среду.
  – Кто это? – вздрогнул государственный деятель при прикосновении руки хозяина трактира. – Почему не даете спать?
  – Это я, – ответил в темноте голос Элифаза. – Вставайте, господин инженер. Совет уже ждет…
  – Что? удивился государственный деятель. – Я ведь пригласил их на половину четвертого…
  – Верно. Теперь половина четвертого. У государственного деятеля закружилась голова.
  – Боже милостивый! – пробормотал он. – Вы думали, что Совет соберется в половине четвертого ночи?
  – Не ночи. В половине четвертого утра, – поправил его Элифаз. – Мне очень жаль, господин; инженер, но в письме вы не указали, что хотите собраться днем.
  – Ладно, – Дульникер натянул одеяло до ушей. – Известите, пожалуйста, приглашенных об их фатальной ошибке…
  – Невозможно, господин инженер, вся деревня ждет внизу.
  Такой поворот событий мог удивить только Дульникера. Секретные приглашения, врученные членам Совета лично секретарем в считанные часы стали достоянием общественности и породили волны слухов. В большинстве своем жители деревни поддержали инициативу «Администрации инженерного управления» и сочли очень удачной идею муниципального состязания между парикмахером и сапожником. Крестьян в немалой степени поразил и сам инженер: они не предполагали, что такой, казалось бы, безнадежный горожанин так скоро усвоит естественные законы деревенской жизни. Они высоко оценили и выбранный им час собрания, так как это давало жителям деревни возможность сразу после собрания отправиться на свои участки.
  Секретность, разумеется, не помешала жителям деревни столпиться возле здания трактира задолго до представления – чтобы обеспечить лучшие места у окон. Относительно предполагаемых результатов борьбы мнения разделились. Некоторые утверждали, что сапожник выше и тяжелее, другие же напоминали о его хромоте и указывали на силу муниципального органа парикмахера.
  Вид трактирного зала, освещенного дюжиной керосиновых ламп, вызывал восхищение толпы. Элифаз Германович и его жена, по просьбе инженера, установили в конце зала перевернутые ящики и поставили на эту импровизированную трибуну «столик для президиума» с молотком, пожертвованным сапожником. Над трибуной порхала, украшенная гвоздикой, бумажная лента, на которой крупными буквами был выведен девиз господина инженера: «Исправная администрация – основа аппарата Цви Гринштейн». Содержание лозунга вызвало споры, так как не совсем ясно было, почему именно Цви Гринштейн служит основой аппарата – ведь человека с таким именем в деревне нет; да и вообще, о каком аппарате идет речь?!
  Герои торжества пришли в трактир один за другим и удостоились восторженного приема. Первым пришел хромой сапожник в черном выходном костюме. Он приволок с собой укутанную в пальто личность с закрытыми глазами. В зале это существо рухнуло на ближайший стол и заснуло. По очкам, которые медленно покачивались, держась на одном ухе человека, по желтой папке в руках многие определили, что это слуга инженера. За ними прибыл резник с большой черной ермолкой, украшенной золотым узором, на голове. Третьим, ко всеобщему удивлению, оказался низкорослый и кривоногий Офер Киш – деревенский бездельник, которого острый глаз Дульникера заметил после неудачи в сапожной мастерской. По профессии Офер Киш был портным, но многие годы у него не было заказов и бедняге приходилось зарабатывать на хлеб, играя роль шута-любителя на свадьбах. Он выполнял также функции могильщика, чем можно было объяснить волнение, вызванное его приходом. Последними пришли парикмахер и его жена, ставшая официальным помощником председателя де-факто…
  Члены Совета уселись за столы, не имея малейшего понятия о том, что должно произойти, и спокойно почесывая спины котов, разгуливающих по трактиру. Со вздохом облегчения они встретили появление Элифаза и инженера. Дульникер подвернул на лестнице ногу, а лицо от насморка у него так вспухло, что не было почти видно глаз. Он чувствовал страшную усталость и немного утешился лишь при виде своего полумертвого секретаря.
  Отношения между ним и Зеевом стали прохладными несколько дней назад, когда Дульникер спросил своего помощника знал ли он заранее, что старик, гниющий в мастерской – хозяин фирмы собственной персоной?
  – Конечно, знал, – ответил Зеев. – Ведь я живу у его сына, сапожника. – Так почему же ты меня не предупредил?
  – Вы не спрашивали, Дульникер… Теперь Дульникер подошел к спящему секретарю и, испытывая удовольствие от мести, затормошил его.
  – Дайте спать, Дульникер, – слабым голосом умолял Зеев государственного деятеля. – Скажите им, чтобы пришли после обеда…
  – Это невозможно, друг мой, – с наслаждением почесал Дульникер нос. – Ведь ты пригласил их на утро!
  – На утро? Вы и в самом, деле думали провести собрание в половине четвертого ночи?
  – Не ночи, а утра, друг мой! – продолжал Дульникер поливать секретаря насмешками. – А теперь, товарищ, предлагаю вам прийти в себя и без ошибок вести протокол…
  – Черт побери, для чего нам этот балаган?
  – Если ты испытываешь отвращение к любому конструктивному акту, – холодно ответил государственный деятель, – то пожалуйста, ты можешь не вмешиваться в ход обсуждения. Единственная твоя обязанность – механическое ведение протокола. Эй, товарищи, что здесь происходит?..
  Полуистерический выкрик был адресован Залману Хасидову и Цемаху Гуревичу, которые катались по земле, осыпая друг друга обрывочными фразами. Это развитие событий было на удивление естественным. Сапожник, заметив, что инженер тратит драгоценное время на внутренние споры со слугой, снял черный фрак, подошел, прихрамывая, к столику парикмахера и спросил:
  – Ты готов, Залман?
  Хасидов молча разделся, и в мгновение ока они очутились на пыльном полу, вступив в жестокую муниципальную борьбу. Парикмахер оказался проворнее и схватил Гуревича за шею, но тот своей хромой ногой ударил Хасидова в живот. Жители деревни тянулись на цыпочках и носами прижимались к окнам. На мгновение им показалось, что сапожник побеждает, так как, он обхватил руками голову парикмахера, но Хасидову в последний момент удалось схватиться за ножку стола, и теперь стол со скрипом следовал всем его движениям.:.
  Все это время Амиц Дульникер стоял за «столом президиума». Лицо у него было красное, как бурак, а из глотки вырывались бессмысленные обрывки фраз. Убедившись, что голосом он не возьмет, государственный деятель схватил молоток и изо всех сил начал бить им по столу. Но все его усилия оказались напрасными из-за шума толпы и выкриков:
  – В голову, Цемах, только в голову! Залман, в зубы!
  Залман, без сомнения, нуждался в моральной поддержке, так как он лежал на животе, а сапожник размеренно и сильно бил его по голове. На этом этапе борьбы в общем шуме послышался свежий голос: это секретарь залился животным смехом, в бессилии корчась на стуле. Тем временем, парикмахеру удалось высвободиться из-под муниципального тела сапожника и отскочить в сторону. Портной кинулся с усердием отодвигать стулья, но тут к государственному деятелю вернулся дар речи:
  – Идиот! – закричал он Оферу Кишу. – Что ты там; делаешь? – Расчищаю место, – ответил Офер Киш, но в этот момент тоненькие ножки «столика президиума» не выдержали стука молотка и рухнули. Неожиданный шум заставил бойцов отпрянуть друг от друга и Дульникер, воспользовавшись передышкой, обошел груду деревянных обломков.
  – Хулиганы! – заорал он и с распростертыми руками кинулся разнимать дерущихся. Хасидов и Гуревич уже потеряли контроль над собой, и государственный деятель, очутившись между ними, забился как рыба в сети. Троица каталась по полу до тех пор, пока Залман случайно не наступил на хвост коту и визг бедного животного заставил всех протрезветь.
  Дульникер лежал на полу, покрытый густым слоем пыли.
  – Хватит! – совершенно чужим голосом свистели его легкие. – Хватит, убийцы! Дикие звери! Хватит, говорю вам. Хватит! Зеев! – крикнул он секретарю, который все еще неподвижно сидел на трибуне. – Ты почему, бездельник, пальцем не шевелишь, когда на глазах у тебя меня режут?
  – Господин инженер приказал мне не вмешиваться в ход заседания, – ответил секретарь. – Моя обязанность – механическое ведение протокола.
  Амиц Дульникер в бессилии громко зарыдал. Малка обняла его и подняла на трибуну. Всхлипывание простуженного государственного деятеля повлияло на присутствующих так же, как плач учителя влияет на шаловливых учеников.
  – А что мы такого сделали? – прошептал Цемах Гуревич остальным представителям. – Разве не он писал, что более сильный муниципальный орган решит, кому быть председателем? А теперь он плачет…
  Члены Совета привели в порядок свои костюмы и в величайшем смятении уселись за столы. Внезапная тишина вызвала серьезное волнение среди зрителей, и они прореагировали на неожиданный перерыв нетерпеливым стуком в оконное стекло.
  Дульникер встал и, держась за ушибленные бока, побежал к двери. Он снял засов и очутился перед бурлящей толпой.
  – Тихо! – закричал он. – Если не будет тишины, выгоню всю деревню!
  Неудержимый гнев Дульникера успокоил толпу. Только один голос с дрожью осмелился заметить:
  – Но, господин инженер, ведь никто еще окончательно не победил!
  – Вавилонское столпотворение! – процедил государственный деятель сквозь зубы и повернулся спиной к кровожадной черни.
  – Господа, – сказал он, заняв свое место у стола президиума. – Ради Создателя, что здесь происходит? В течение следующего часа Дульникер и секретарь получили исчерпывающее объяснение относительно роли Совета, в качестве муниципального органа. Со все растущей дрожью внимал Дульникер речам и мысленно переносил деревню назад, из эпохи средневековья в каменный век.
  – Товарищи, – слабым голосом обратился он к членам Совета. – Культурные люди решают вопросы руководства не кулаками, а с помощью демократических выборов…
  – Демократических выборов? – повторили члены Совета, усиленно моргая ресницами. – Почему? – Потому что только жители деревни могут решать, Кто будет ими руководить.
  – Господин инженер, – выпалил сапожник, – разве наш способ не проще?
  Терпение Дульникера лопнуло, и он предупредил Гуревича, что больше выкриков с места не потерпит…
  – Секретарь, – уже более резким тоном обратился он к Зееву. – Ты почему не записываешь моих слов в Протокол?
  – Простите, Дульникер, я все записал, – вежливо запротестовал секретарь и зачитал вслух: «После прибытия председателя собрания состоялся муниципальный бой де-факто между двумя членами временного Совета – Цемахом Гуревичем и Залманом Хасидовым. В результате боя имеется раненый: инженер».
  Зачитав протокол, секретарь легонько поклонился И с серьезным лицом уселся на место. Дульникер проявил удивительную сдержанность, положил перед собой на стол часы и вынул из кармана скатанный в рулон лист бумаги. :
  – Уважаемое собрание! – начал Дульникер без признаков усталости читать заготовленную два дня назад речь. – Я коротко остановлюсь на нашей программе, но прежде всего хочу с этой трибуны приветствовать верховный орган по выражению воли деревни, первый со времени разрушения Второго Храма и потери независимости местный Совет деревни Эйн-Камоним!
  На этом месте государственный деятель сделал паузу, давая возможность собравшимся, разразиться аплодисментами, но только Малка два раза хлопнула в ладоши.
  – Я приветствую истинных виновников торжества – всех собравшихся, которым в немалой степени мы должны быть благодарны за приятную атмосферу вечера, – читал Дульникер. – Многое мы уже сделали, но какие великие дела ожидают нас в будущем! Мы не собрались здесь для создания новых поселений, для строительства крупных промышленных предприятий, для бурения нефтяных скважин, для селекции чистокровных племенных лошадей, мы не собрались…
  За полчаса до полудня, когда тень на каменных часах неумолимо укорачивалась, превращаясь в точку, Амица Дульникера настиг неожиданный сердечный удар, и речь осталась неоконченной. В этот момент в зале все дремали, кроме, может быть, Малки. Парикмахер спал, устремив безжизненный взор на оратора; секретарь заткнул уши руками, и на его губах мелькала блаженная улыбка. На улице остались только дети, которые время от времени подкрадывались к окнам и заглядывали в освещенный дюжиной ламп зал. Потом они бежали и сообщали родителям:
  – Все еще говорит…
  По правде говоря, Дульникер и сам чувствовал, что переходит границы, и в ушах его звучали слова профессора Танненбаума, но язык не слушался, и поток слов увлекал за собой старого государственного деятеля… Когда Дульникер рухнул на стол, все проснулись из-за неожиданной тишины. Малка тут же бросилась к своему рыцарю и напоила его теплым чаем, а Зеев с укором во взгляде поглаживал спину трудновоспитуемого государственного деятеля. Дульникер вскоре пришел в себя, и красные пятна на лице сменились бледностью изнеможения…
  – По домам! – предложил резник, и все члены Совета встали, продолжая недоумевать по поводу происшедших событий. Государственный деятель остановил их слабым движением руки.
  – Зеев, – продышал он в сторону секретаря, – зачитай им сначала манифест…
  С немой мольбой секретарь поднял глаза вверх и начал бегло зачитывать основные пункты манифеста:
  1. Председатель – высший административный руководитель Совета.
  2. Председатель будет избираться жителями деревни сроком на полгода и с правом на пролонгацию.
  3. Первые законные выборы, состоятся через два месяца. До выборов сохраняется статус-кво.
  4. Выборы будут секретные и демократические.
  Члены Совета с полузакрытыми глазами нетерпеливо топтались на месте. Несколько суток непрерывной работы в поле не могли бы их так измотать.
  – Вопросы имеются? – спросил Дульникер, но оказалось, что только резнику хочется знать, можно ли уже идти домой. Государственный деятель попросил всех подписать документ, и члены Совета подписались под «манифестом». Сапожник вместо подписи нарисовал щит Давида. После этого все побежали домой и упали на кровати, словно мешки с мукой, которым пришлось подняться на муниципальную высоту.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ГЕУЛА В ПУТИ 

  
  Данные о результатах первого собрания временного сельского Совета дошли до жителей деревни в весьма затуманенной форме. Представители крестьян помнили ход собрания лишь до момента, когда встал инженер, положил перед собой на стол часы и начал говорить. Все, что было дальше, начисто стерлось из памяти участников собрания. В полдень приехал никем на этот раз не вызванный грузовик «Тнувы», и водитель сообщил потрясающую новость, отодвинувшую в тень борьбу за председательское кресло. Водитель сообщил, что Геула, супруга государственного деятеля, приезжает из города во главе высокопоставленной делегации и уже завтра утром увезет из деревни Амица Дульникера и секретаря. Сам водитель приехал по личному распоряжению директора Шултхейса, и он встретит делегацию у въезда в тоннель.
  – Вы вернетесь домой с большим триумфом, – сказал водитель Дульникеру, укутавшемуся в деревенский шарф. – Не удивляюсь, если нас попросят совершить круг почета по улицам города…
  – Почему? Что все это значит? – спросил заинтересованный Дульникер. – Господин Дульникер, вы и в самом деле ничего не знаете? Благодаря рассказу водителя, перед глазами Дульникера предстала величественная картина. Выяснилось, что в день исчезновения Дульникера распространились загадочные слухи, и поговаривали даже о порученной ему государственной миссии. Но после того, как директор Шултсейс указал местонахождение Дульникера, восторгу общественности не было предела. Государственный деятель, находившийся на вершине политической карьеры, отправился в маленькую заброшенную деревушку, чтобы поделиться с местными жителями своим богатым опытом. Такой шаг не мог не завоевать симпатии общественности, даже газеты враждебных партий, эти подворотные шавки, вынуждены были признать, что престарелому государственному деятелю удалось стать выше мелочных дрязг и теперь он, подобно одной из звезд бесконечной вселенной наблюдает за мышиной возней карликов – искателей наживы и власти… Газета партии Дульникера до конца исчерпала скрытые в происшествии возможности и дала этому возвышенному явлению меткое название: дульникеризм. Наглядный личный пример положительно повлиял и на партийную верхушку. Некоторые общественные деятели после долгих колебаний и сомнений ушли в отставку, поселились в пустыне и, в духе истинного дульникеризма, отказались от благополучия и почестей, которыми они были окружены.
  – Одну минутку, товарищ, – прервал Дульникер повествование водителя, – нет ли у вас газеты со статьей обо мне?
  Водитель отрицательно покачал головой. Он, по его словам, думал, что господину Дульникеру безразлично, что болтают о нем газеты, так как он, подобно одной из звезд, уже выше всех этих дел. Приспосабливаясь к требованиям времени, Дульникер напустил на себя равнодушный вид, но в глубине души послал к черту этого «идиота де-факто». Самым поразительным было то, что известие о близком спасении вовсе не обрадовало Дульникера. В последние дни он себя чувствовал среди крестьян великолепно, и теперь его мучил вопрос, каким образом, черт побери, такое глупое создание, как голубь, находит точный адрес на таком расстоянии…
  – Дорогой господин инженер, – скулила маленькая блондинка, не забирайте у меня Зеева! Он уже складывает вещи…
  Инженер ерзал на стуле от волнения.
  – Что я могу поделать, девушка? Ведь он мой слуга. – Но я его так люблю!
  Государственный деятель рассердился на эту по-детски наивную девушку. Что ей дался циничный пустомеля, только и думающий о упаковке вещей?
  – Уважаемая девушка, – обратился Дульникер к Дворе, – поверьте, он не достоин вашей доброты.
  – Но он такой умный и красивый. – И красивый? – Да, очень… Очки, и вообще.
  – Послушайте меня, девушка, – все больше распалялся Дульникер – Ваша проблема не может быть решена в индивидуальном порядке, на основе одних только чувств. Требуется правительственное решение, которое обеспечит в законном порядке равноправие женщин.
  – Все надо мной смеются, – заливалась слезами Двора, и это растрогало Дульникера, который почему-то не мог оставаться равнодушным к женским слезам.
  Государственный деятель подошел к девушке и несмело погладил ее по светлым волосам.
  – Ладно, девушка, ладно, – прокашлял государственный деятель. – Я могу остаться здесь еще несколько недель, а то и больше…
  Надежды, которые связывал Дульникер с влиянием Дворы на секретаря, улетучились, как сон в летнюю ночь. Незадолго до полудня Зеев появился в трактире и принялся укладывать вещи государственного деятеля. Дульникер сидел в это время на стуле и глубокомысленно молчал.
  – Готово, Дульникер, – объявил секретарь, закрыв последний чемодан, и с растановкой добавил. – Халат я оставил…
  Дульникер вспылил. Этот бездельник не только чистоту деревенской семьи, но посягает и на его, Дульникера, чисто душевную связь с Малкой! Государственный , деятель очень симпатизировал этой доброй женщине – особенно после того, как выяснилось, что Малка вяжет ему зеленый свитер. Женщина сняла с Дульникера мерку при свете луны, и, при прикосновении ее пальцев государственный деятель почувствовал приятное возбуждающее покалывание…
  Теперь, при виде наглой улыбки секретаря, Дульникеру захотелось избить своего помощника или, по край ней мере, хорошенько его рассердить.
  – Послушай-ка, друг, – сказал он приторно-сладким голосом, – пригласи сегодня вечером членов временного Совета на внеочередное заседание.
  – Дульникер, ради Бога! – побледнел секретарь. – Ведь завтра утром мы уезжаем! – Знаю! Поэтому я и говорю – сегодня вечером!
  
  На этот раз Совет собрался в скромной обстановке, Дульникер с высоты трибуны сообщил участникам собрания .две важные новости: во-первых, завтра он будет вынужден уехать из-за напряженной международной ситуации; во-вторых, делегаты должны простить его, но из-за недостатка времени и плохого самочувствия он не сможет выступить с речью. Оба заявления были, по словам протокола, «доброжелательно встречены членами Совета». Дульникер предупредил Зеева, что если протокол не будет вестись в духе протокола заседания Кнесета, то по возвращении домой он не остановится перед принятием строжайших дисциплинарных мер. Более того, он приказал секретарю зачитать делегатам все пункты «манифеста». Зеев сразу согласился, но в дальнейшем члены Совета утверждали, что ничего о «манифесте» не слышали. Их убедили только собственные подписи под документом, но и тут Гуревич оказался непреклонен: он утверждал, что подписывает всегда двумя щитами Давида…
  Ниже приводится текст протокола заседания.
  Председатель собрания: «Итак, мы определили в общих чертах полномочия председателя и условия выборов и можем теперь приступить к обсуждению деталей. У кого имеются вопросы?
  Офер Киш, член временного Совета: «Я давно хочу спросить, для чего нам вообще председатель? Чем он будет заниматься? « (Молчание).
  Секретарь: «Простите, господа, но кому-то придется собирать деньги на зарплату председателю, верно?
  Председатель собрания: «Вы думали пошутить, даруг мой, но сказали дельную вещь. Председатель должен с самого начала позаботиться о взимании налогов. Каждый житель деревни должен, по мере возможностей, внести свой вклад в бюджет (Молчание). Вопросы имеются?
  Офер Киш, член временного Совета: «Для чего нам бюджет?»
  Председатель собрания (стучит молотком): «Не спрашивайте так много, хорошо? Разве вы не слышали, товарищи, что уважающая себя деревня всегда что-то строит на свой бюджет?»
  Элифаз Германович, член временного Совета: «Какая деревня?» Председатель собрания: «Разумеется, речь идет об Эйн-Камоним».
  Элифаз Германович, член временного Совета: «Как, может Эйн-Камоним строить? Дома строят люди, а Эйн-Камоним – всего лишь название!»
  Секретарь: «Муниципальное название!»
  Председатель собрания (стучит молотком): «Попрошу не мешать, господа!»
  Секретарь: «Слушаюсь, господин инженер».
  Яаков Сфаради, член временного Совета: «Я, вас хорошо понимаю и тоже считаю, что пришло время построить в деревне за счет жителей синагогу».
  Залман Хасидов, председатель де-факто, член временного Совета: «Можешь и дальше спокойно молиться у меня в парикмахерской».
  Элифаз Германович, член временного Совета: «Все равно в деревне больше молиться некому!»
  Яаков Сфаради, член временного Совета: «Атеист!»
  Председатель собрания (стучит молотком): «Член Совета Германович! Попрошу вести себя более прилично!»
  Госпожа Хасидов, помощница Залмана Хасидова, Председателя де-факто, члена временного Совета: «Я предлагаю построить контору для председателя. Залману трудно заниматься делами в тесном помещении парикмахерской».
  Цемах Гуревич, член временного Совета (кричит): «А я вам говорил, что надо вырыть колодец, черт побери!»
  Председатель собрания: «Наконец-то, немного движения, немного жизни!» (Это замечание впоследствие по личному указанию председателя собрания было вычеркнуто).
  Залман Хасидов, председатель де-факто, член временного Совета: «Колодец – это чушь!»
  Председатель собрания (стучит молотком): «Член Совета Хасидов, я вас предупреждаю! Насколько я понимаю, рытье колодца может способствовать ликвидации безработицы в деревне».
  Цемах Гуревич, член временного Совета: «Правильно!»
  Председатель собрания: «Сколько в деревне безработных?»
  Элифаз Германович, член временного Совета: «Ни одного». (Продолжительное молчание).
  Секретарь: «Может, поговорим о том, как создать безработицу в Эйн-Камоним?»
  Председатель собрания (стучит молотком): «Тихо! (Молчание). Ставлю вопрос на голосование. Кто за Строительство конторы для председателя? (Господин Хасидов поднимает руку). Теперь кто за строительство колодца? Поднимать только одну руку! (Голосует господин Гуревич). Что это такое, господа? Каждый делегат должен занять определенную позицию! Повторное голосование! (Результаты не меняются). Господа, это провокация!
  Секретарь: «Господин инженер, прошу разрешения провести контрголосование! (Разрешение дается). Господа! Кто против колодца? (Голосуют господин Хасидов, господин Сфаради и господин Киш). А теперь, кто против конторы для председателя? (Голосуют господин Гуревич, господин Германович и господин Киш). Уважаемый господин инженер! За каждое строительство подано равное число голосов.
  Председатель собрания: «Я слышал! Но член Совета Киш поднял руку дважды!»
  Офер Киш, член временного Совета: «Я хочу остаться в хороших отношениях со всеми».
  Председатель собрания: «Речь, господа, идет об интересах деревни!»
  Офер Киш, член временного Совета: «В интересах деревни, чтобы все были в хороших отношениях».
  Председатель собрания (стучит молотком): «Короткий перерыв».
  По просьбе председателя собрания Малка в перерыве подала делегатам чай с пирожными. Благодаря жаркому спору, в зале воцарилась приятная атмосфера.
  – Строительство конторы обойдется очень дешево, – уговаривала в перерыве членов Совета госпожа Хасидов. – Надо отвести одну комнату для Залмана и одну для ожидающих. Ну, может быть, еще одну для тех, кого Залман не захочет принять…
  Дульникера поразила административная зрелость женщины, но госпожа Хасидов проявила недюжинные способности и в других областях. Она оттащила Офера Киша в самый темный угол зала и зашептала ему на ухо:
  – Слушай, надо перелицевать и погладить черные брюки Залмана, – для председателя де-факто они слишком изношены. Мы бы тебе хорошо заплатили…
  – Пожалуйста, госпожа Хасидов, – поклонился портной, – у господина председателя брюки будут, как Офер, новые.
  После короткого перерыва Дульникер снова поставил вопрос о строительстве на голосование. На этот раз против конторы голосовали только два члена Совета.
  Цемах Гуревич, член временного Совета: «Ничтожество! До перерыва ты голосовал против!»
  Офер Киш, член временного Совета: «А ты тоже закажи перелицовку! (Это замечание было впоследствие вычеркнуто по личному распоряжению председателя собрания из-за своей неясности).
  Председатель собрания: «Итак, Совет решил отдать предпочтение строительству конторы для председателя (Бурные аплодисменты из ряда госпожи Хасидов). Нам остается решить вопрос о налогах (Молчание). Неужели, Господа, и все должен делать сам? Попробуйте выработать критерии, по которым жители деревни будут платить налоги! (Молчание). Может быть, по величине участков?
  Залман Хасидов, член временного Совета: «Это нехорошо, господин инженер. У меня большой участок земли. Предлагаю взимать налог по числу комнат».
  Цемах Гуревич, член временного Совета: «Постыдись, Залман!»
  Председатель собрания (стучит молотком): «Попрошу не вступать в споры личного характера, товарищи!»
  Яаков Сфаради, член временного Совета: «Может, взимать налоги по числу детей?»
  Элифаз Германович, член временного Совета: "И эта тварь следит за порядком на моей кухне?"(вычеркнуто).
  Председатель собрания (стучит молотком): «Господа, господа! Я вынужден выразить протест по поводу этого эгоцентричного тона!
  Цемах Гуревич: «Слушай, Залман, говорят о тебе!»
  Залман Хасидов: «Я не тон! Предлагаю в качестве основы для налога за люксус число закупок в «Тнуве» (Отвергается большинством членов Совета). Может быть, число коров? (Отвергается большинством членов Совета). Количество кресел? Собак? Люстр?»
  Залман Хасидов, председатель де-факто, член временного Совета: «Все это у нас имеется».
  Секретарь; «Уважаемый господин инженер! Позвольте мне заметить, что недостаток времени и простая логика требуют совершенно иного подхода!
  Председатель собрания: «Слушаем!»
  Секретарь: «Господа! Чего нет ни у кого из вас?»
  Элифаз Германович, член временного Совета: «Помню, мы когда-то говорили, что у всех нас слишком маленькие шкафы (Совет принимает это предложение единогласно).
  Временный Совет на своем сегодняшнем втором заседании решил: «В целях строительства конторы для председателя разовый налог на люксус в размере трех лир «Тнувы» будет уплачен каждым жителем деревни, во владении которого в момент составления протокола будет иметься трехстворчатый шкаф. Опись имущества поручается члену временного Совета Оферу Кишу. От имени временного, Совета села Эйн-Камоним:
  Элифаз Германович, Залман Хасидов, Офер Киш, Яаков Сфаради»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ГЕУЛА 

  
  В этот знаменательный день ни один человек не вышел в поле. Все вырядились в субботнюю одежду и с нетерпением ждали прибытия делегации.
  Государственный деятель приготовился к приезду своих спасителей весьма слабо и позаботился только об одежде, постарался сделать ее возможно более грязной и мятой, так как, если верить водителю «Тнувы», вместе с делегацией должен прибыть фоторепортер.
  Когда солнечные часы показали двенадцать, возле трактира остановился черный автомобиль и из него вышли семь очень усталых людей. Семерка тут же, словно магнит, приковала к себе, внимание местных жителей, которые тесным кольцом окружили приезжих. Дульникер, ради большего впечатления, выждал несколько минут за дверью трактира, а потом выбежал, в сопровождении секретаря, на улицу. Два видных. партийных функционера и профессор Танненбаум зааплодировали, а фоторепортер кружил как юла, пытаясь запечатлеть исторический момент для будущих поколений и журналов. Два изголодавшихся по сенсационному материалу журналиста вытащили блокноты и не отрывали взгляда от губ Дульникера.
  Геула Дульникер спокойно подошла к мужу и прикоснулась губами к его щеке:
  – Дульникер, ты снова не побрился.
  – Знаю, – ответил Дульникер, и на этом семейная часть церемонии закончилась. Геула поднесла руку к подбородку Зеева, но поцеловать ее, как и подобает активистке женского движения, не позволила. Потом Геула удивительно бодрым шагом вошла в трактир и заказала обед, причем Малка осталась очень довольна неуклюжестью гостьи.
  Тем временем, один из функционеров вырвался из толпы зевак и, остановившись на почтительном расстоянии от государственного деятеля, закричал:
  – Мы приехали сегодня сюда, в деревню Эйн-Камоним, чтобы поздравить вас, Амиц Дульникер, от имени народа, от имени правительства, от имени государственных учреждений и от имени нашей партии. Мы приехали сюда, Амиц Дульникер, в надежде, что вы набрались сил в деревне Эйн-Камоним, набрались сил и снова можете отдавать свои ум и знания народу, правительству, государственным учреждениям и нашей партии. Мы приехали сюда, Амиц Дульникер…..
  Дульникер терпеть не мог идиотов, которые, подобно испорченной пластинке, тысячу и один раз повторяют одни и те же фразы. Кроме того, оба функционера явно были щенками Шимшона Гройдса, и Дульникер решил прервать речь, пока она еще в пеленках.
  – Спасибо, дорогие товарищи, – остановил Дульникер оратора. – Спасибо за поздравления, но вы, кажется, очень устали, и сытный обед со здоровым сном будут для вас полезнее длинных речей. Итак, перед тем, как пожать ваши руки, дорогие товарищи, позвольте сказать несколько слов – в виде телеграфного текста – о развитии деревни Эйн-Камоним в период нашего здесь пребывания…
  Государственный деятель хотел показать делегации, как можно провести церемонию без излишнего многословия, но запутался в вопросе развития торгового флота и в «телеграмме» набралось восемь тысяч шестьсот тридцать, три слова (864 лиры). Один из журналистов, который – в отличие от Дульникера, не был в ладах с солнцем, упал в обморок и всем своим ростом измерил землю Эйн-Камоним.
  Большинство жителей деревни давно уже разбежались, но более опытные из них – члены временного Совета, например – сходили домой, пообедали и снова вернулись;к Дульникеру, который, не проявляя ни малейшей усталости, продолжал телеграфировать. В конечном итоге, преданные Дульникеру крестьяне оказались в выигрыше, так как государственный деятель представил гостям сливки деревенского общества:
  – Позвольте, господа. Профессор Танненбаум – гос подин Залман Хасидов, специалист по стрижке волос, председатель де-факто… Позвольте, господа: профессор Танненбаум – господин Элифаз Германович, профессиональный трактирщик, местный старожил. Позвольте, господа: профессор Танненбаум – Цемах Гуревич, специалист по сапожному делу, динамичная личность…
  Профессор пожал всем троим руку и сказал «очень приятно». С подобной же вежливостью он вел себя с Малкой, Офером Кишем, госпожой Хасидов, Дворой, Зеевом, Мейдадом, Хейдадом и Яаковом Сфаради. Резник пожал руку профессору, репортеру, журналисту А, журналисту Б, шоферу, функционеру А, функционеру Б. Функционер Б сказал «очень приятно» парикмахеру, жене парикмахера, сапожнику, хозяину трактира, резнику, близнецам, дочери сапожника, секретарю и портному. Так продолжалось до тех пор, пока репортер не попросил Дульникера попозировать «соло»..
  Просьба репортера была незамедлительно выполнена, Дульникер встал между двумя печальными коровами, специально отобранными из стада, после, разумеется, представления Михи гостям. Кроме того, Дульникер поймал на улице маленькую девочку и поднял плачущего ребенка на руки. Затем, Дульникер попросил сфотографировать его за плугом, но выяснилось, что тминные участки плугом не пашут…
  Фотографирование вызвало сильное волнение среди местных жителей и они со священным трепетом смотрели в объектив, но дело едва не дошло до кровопролития, когда репортер попросил Дульникера сфотографироваться с председателем сельсовета. Господин и госпожа Хасидов встали рядом с инженером, но в этот момент в воздухе пронеслось и опустилось перед государственным деятелем грузное тело Цемаха Гуревича. Сапожник не переставал повторить, что в деревне пока нет председателя, только де-факто, что значит – из жалости. Дульникер не растерялся и нашел выход из ситуации: он подтянул к себе и обнял обоих противников, улыбаясь в то же время камере.
  – Боже мой! – подумал Дульникер. – Ведь они разодрали бы друг друга на части, не попади я в эту деревню!
  Геула, между тем, служила объектом пристального внимания близнецов, которые кружили вокруг нее с явно недобрыми намерениями.
  – Толстая тетя, – спросил, наконец, один из них. – Ты подруга сумасшедшего инженера?
  – Нет, – ответила Геула. – К сожалению, я жена господина Дульникера. – Жена де-факто или просто так?
  Геула с интересом посмотрела на близнецов. Перед замужеством она закончила курс воспитательниц детских садов и знала, что дети всегда говорят правду; вернее, повторяют, то что слышат в разговорах взрослых.
  – Кто вы, дети?.,
  – Мы муниципальные близнецы, – захихикали малыши, а Мейдад добавил. – Я старше его, потому что родился на несколько минут раньше.
  – Кто вас научил таким выражениям? – Инженер и его длинный слуга. Геула подтянула к себе близнецов.
  – Слушайте, дети, – сказала она, широко улыбаясь. – Вы хотите мне рассказать, что делал здесь дядя инженер?
  – Не хотим, – ответил Хейдад. – Только за шоколад с орехами. Мы председатели.
  Геула была умной и деловой женщиной, ей давно стала понятной роль маленьких подарков в отношениях между людьми. Поэтому, не долго думая, она сунула руку в ридикюль и выудила оттуда мешочек конфет в красочных обертках. В виде аванса она раздала несколько конфет, которые в мгновение ока исчезли в глотках близнецов.
  – А теперь, детки, расскажите мне все про дядю инженера. – Но ты никому об этом не скажешь? – Нет.
  – Сумасшедший инженер хорошо проводит время, – прошептал Мейдад. – Ночью он полез за голубями, но папа побил его, и теперь он заставляет драться парикмахера и сапожника, чтобы купить им телегу.
  С ужасом слушала Геула рассказы о похождениях мужа. Правда, она никогда этого человека не любила, но; ведь ей пришлось жить с ним рядом тридцать лет…
  – Но, дети, – спросила шепотом Геула, – почему вы его зовете «инженером»?,.. – Он сам говорит, что он инженер. У него есть красный флаг, который он каждый вечер вешает на веранде… Женщина протянула близнецам остатки конфет. – Боже мой, – пробормотала она. – Я знала, что он так кончит…
  
  Дульникера разбудил робкий стук в дверь, и он впустил в комнату профессора Танненбаума, пришедшего обследовать государственного деятеля.
  Профессор долго щупал пульс, а потом заявил, что жизнь на лоне природы и отсутствие переживаний сделали свое: состояние Дульникера настолько улучшилось, что он может десять минут поговорить с журналистами, которые ждут его внизу. Дульникер прыжками выбежал на улицу и потащил журналистов в зал заседаний временного Совета, где в присутствии функционеров и любопытной публики состоялась пресс-конференция. Журналистам удалось записать всего триста слов, но это была настоящая газетная бомба, за которой часто следует повышение зарплаты.
  Я БЕСЕДОВАЛ С ДУЛЬНИКЕРОМ!
  ПОЛОЖЕНИЕ КРИТИЧЕСКОЕ, НО НЕ БЕЗНАДЕЖНОЕ
  БЕЗОПАСНОСТЬ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО
  НА ХОЛОДНОЕ НЕ ДУЮТ
  ИНФЛЯЦИИ НЕ БУДЕТ.
  
  Мы сидим с Амицем Дульникером в маленькой деревушке в Восточной Верхней Галилее, и не знаем, чему удивляться больше; темпераменту Дульникера, его тесной дружбе с жителями деревни (см. статью и фотоснимки на внутренних полосах), или тому факту, что, несмотря на полную изоляцию и крайне примитивный уклад жизни, Дульникер, благодаря своему удивительному политическому чутью, в курсе всех событий в стране и за рубежом. Дульникер дал обстоятельные ответы на все заданные вопросы, и его, проникнутые юмором слова, показали, что Дульникер все еще остается самым блестящим и остроумным оратором в своей фракции.
  Вопрос: Что вы можете сказать, господин Дульникер, по поводу нового коалиционного кризиса?
  Ответ: Ситуация критическая, но ни в коем случае не безнадежная. Все стороны, заинтересованные в ликвидации кризиса должны усвоить, что лишь взаимопонимание способно обеспечить прочное соглашение.
  Вопрос: А если кризис все-же затянется?!
  Ответ: Поживем – увидим. Как говорится, утро вечера мудренее.
  Вопрос: Что вы можете сказать, господин Дульникер, по поводу военной ситуации?
  Ответ: К великому сожалению, я не смогу теперь, из соображений безопасности, углубиться в проблему. Но я считаю себя обязанным еще раз повторить свое кредо: Безопасность превыше всего!»
  Вопрос: Невзирая на возможные результаты изменения внешнеполитической линии?
  Ответ: В известной мере.
  Вопрос: Господин Дульникер! Не находимся ли; мы перед новой волной подорожания?
  Ответ: На этот вопрос, господа, отвечу шуткой. Однажды пришел резник к раввину и заплакал: «Рабби, рабби, – скулил резник. – Почему не разрешают мне дуть в шофар в Рош-Ашана?» Что, вы думаете, ответил рабби? Рабби сказал: «Я слышал, ты не окунался в микве» Резник начал оправдываться: «Рабби, – сказал он, – вода была холодной, ой, холодной, рабби.» Ответил, рабби: «Ойф калт блозт мейн ништ.» («На холодное не дуют»)
  Вопрос: Из ваших слов, господин Дульникер, следует, что не надо опасаться инфляции?
  Ответ: Я, кажется, выразился ясно.
  Вопрос: Вы разрешаете опубликовать ваши выводы?
  Ответ: Разумеется.
  
  В самый разгар пресс-конференции госпожа Дульникер вывела из зала заседаний хозяина трактира и поинтересовалась, как она может связаться с местным женским комитетом. Элифаз растерянно огляделся и позвал жену, а потом в панике бросился в зал. Однако через несколько минут дверь снова открылась и госпожу Хасидов попросили выйти к гостье.
  – Товарищи, – обратилась Геула Дульникер к двум польщенным оказанной честью женщинам. – Вы не хотели бы провести небольшое социальное мероприятие в рамках деревни?
  Госпожа Хасидов и Малка растерянно переглянулась.
  – Сейчас? – Разумеется, сейчас! Ведь завтра утром я отсюда уезжаю… Следует сказать, что с момента приезда в деревню Геула почувствовала непреодолимое желание что-нибудь организовать.
  – У нас в Тель-Авиве имеется сиротский дом современного типа, – сообщила она, женщинам. – Мы заботимся о 240 сиротах, родители которых приехали из разных стран мира, и не обращаемся за помощью к властям.
  – Боже, двести сорок сирот, – прошептала потрясенная Малка. – И как госпожа Дульникер с господином инженером управляются?
  – Меня зовут Геула, – заметила активистка. – И управляем приютом не мы с Дульникером, а социальный отдел нашего движения.
  – Все равно это красиво с вашей стороны, госпожа Дульникер.
  – Меня зовут Геула, – заметила активистка и начала рассказывать о безвинных сиротках, которые надеются теперь на щедрость жителей. Эйн-Камоним. Она вынула из сумки толстую пачку талонов с синими фотографиями, на которых веселый малыш ел хлеб с медом и было написано: «БОЛЬШОЕ СПАСИБО! ОРГАНИЗАЦИЯ РАБОТАЮЩИХ ЖЕНЩИН ПО СПАСЕНИЮ ЕВРЕЙСКИХ СИРОТ. ЛТД». Геула передала пачку госпоже Хасидов и объяснила, как ходить от квартиры к квартире и просить добровольное пожертвование в размере одной лиры.
  – Если нам удастся хоть в малейшей степени облегчить страдания бедных сирот, труд наш будет не напрасен, – закончила свой монолог Геула. – А теперь счастливого пути, товарищи…
  Женщины с изумлением смотрели на Геулу и пестрые талоны, но возразить не посмели и приступили к загадочной операции.
  – Слушай, Малка, – проворчала госпожа Хасидов, – ведь это обыкновенное побирательство.
  Малка растерянно пожала плечами и несмело постучала в дверь домика ветеринара.
  – Говорить будешь ты, – выпалила госпожа Хасидов.. . – Нет, ты, – умоляла ее Малка. Дверь приоткрылась, и в узкой щели показался заспанный Герман Шпигель, – Не надо давать коровам столько воды, – проворчал ветеринар и хотел было закрывать дверь, но госпожа Хасидов вовремя успела ловким движением ноги остановить его.
  – Господин Шпигель, мы пришли совсем по другому делу. Мы собираем деньги для бедных сирот.
  – Кто умер?
  – Этого знать нельзя, господин Шпигель, это известно только госпоже Геуле, но если вы дадите одну лиру для двухсот сорока сирот, получите маленькую фотографию, и ваше имя будет записано в книге. Это все очень выгодно, господин Шпигель, так как уменьшает страдания сирот, у родителей которых нет денег, чтобы отправить детей в школу. Конечно, если вы не хотите, не надо, мы тоже пришли не по своему желанию, но нам не хотелось бы обижать госпожу Геулу: ведь она отпечатала, уже эти маленькие фотографии. Мы знаем, что у господина Шпигеля никогда нет денег, так как крестьяне не платят вовремя, мой муж тоже кажется, задолжал господ дину врачу, но надо понять и Залмана, он теперь председатель и вчера сказал мне: «Будем жить скромнее, жена, пора кончать со всеми лишними расходами». Поэтому я и говорю, господин Шпигель, что я и гроша не дала бы сиротам, тем более что это не мои сироты. Если госпожа Геула хочет помочь им, пусть идет работать, похудеть ей не мешает. Что это значит? Просить лиру? Еще чего! Так всего хорошего, господин Шпигель, извините за беспокойство, привет жене и всего доброго вам.
  Женская делегация с одинаковым успехом посетила еще девять домов и вернулась в трактир с пустыми руками.
  – Не дают, – пожаловалась товарищ Хасидов. – Никто, госпожа Дульникер, не хочет купить фотографии.
  – Меня зовут Геула, – ответила разочарованная активистка, но жестокая неудача заставила ее взяться за дело с новым размахом. Безо всяких колебаний она обратилась к близнецам.
  – Скажите, Хейдадик и Мейдадик, вы довольны папой и мамой? – Конечно.
  – Так представьте себе на минутку, – что в мире много детей, у которых нет ни папы, ни мамы. Вы хотите, чтобы и они были довольны?
  – Нет, – ответил по праву старшинства Мейдад. – Почему они должны быть довольны?
  Как уже сказано, Геула Дульникер была деловой женщиной. Ни слова не говоря, она пошла к машине и вынула из багажника несколько жестяных копилок, которые, словно домашние животные, сопровождали ее во всех поездках по стране.
  – Идите сюда, дети, – сказала она близнецам. – Мы сейчас немного позлим взрослых, поиграем в очень смешную игру…
  С этими словами Геула вынула из недр сумки новенькую пачку талонов и передала все орудия производства молодежи. На этот раз активистке не пришлось долго объяснять, так как близнецы, несмотря на абсолютную изоляцию от остальной части молодежи страны, унаследовали типичное для наших детей стремление к самопожертвованию. Хейдад и Мейдад вышли из трактира под вечер, но уже через час обрушились на жителей деревни. Близнецы прятались за липой на некотором расстоянии друг от друга и один за другим налетали на крестьян. В мгновение ока талоны оказывались в карманах крестьян, а перед их носом звенела монетами копилка:
  – Папа умер, мама умерла! Подайте, дяденька, хоть десять пиастров несчастным сиротам!
  Жители деревни не понимали, чего от них хотят и пытались избавиться от надоедливых близнецов, но, тем временем, одному из маленьких разбойников удавалось сунуть руку в карман жертвы и вынуть оттуда все медяки. После вынужденной капитуляции каждый жертвователь удостаивался нескольких теплых слов:
  – Спасибо, добрый дядя, – говорил ему малыш. – Спасибо от имени старой сироты, госпожи инженерши.
  Но на этом дело не кончалось: не успевал крестьянин сделать нескольких шагов, как из темноты выскакивал тот же шалун и с еще большим усердием размахивая копилкой.
  – Мальчик! – возмущался крестьянин. – Ведь минуту назад я дал – тебе десять пиастров!
  – Ты дал Мейдаду! – отвечал маленький сборщик налогов. – А я Хейдад!
  Несколько медяков освобождали жертву всего на шаг – два: появлялся ликующий Хейдад и пытался всучить крестьянин третий талон.
  – Ну, это уже слишком! – вскипел жертвователь – Ведь я уже дал и Мейдаду, и Хейдаду!
  – Неправда! – отвечал грабитель. – Ты два раза дал Хейдаду. А я Мейдад…
  Близнецы вернулись на свою базу лишь поздно вечером. Они были в, восторге от острого переживания которое выпало на их долю, благодаря толстой доброй тете. С оправданной гордостью они протянули Геуле две полные жестянки.
  – Инженерша, – сказали близнецы. – Вот вам деньги, чтобы делать сирот.
  Геула Дульникер выразила свою признательность начинающим активистам двумя плитками шоколада, Ее восхищение и удивление были бы значительно больше, знай она, что Мейдад и Хейдад успели на протяжение вчера дважды опорожнить копилки.
  
  Заявление государственного деятеля было среди ясного неба. Члены делегаций сидели за накрытым столом в рамках интимного банкета отмечали возвращение Амица Дульникера к общественной жизни, когда виновник торжества поднялся и произнес тост. Пока Дульникер говорил, почти все вино из его стакана улетучилось, но на этот раз его слушали очень внимательно. Постепенно выяснилось, что Дульникер готов на неопределенный срок остаться в Эйн-Камоним.
  Государственный деятель привел в пользу своего решения множество аргументов: от заявления, что он, является единственной силой, связывающей разные фракции, до предупреждения, что его преждевременный отъезд может повлечь за собой ломку плотин, так как политическая атмосфера в деревне сильно отравлена.
  – Я уеду из этой деревни, только завершив все дела здесь! – закончил свое выступление Дульникер.
  С огромным удовлетворением выслушала Малка, стоя за дверью кухни, сообщение Дульникера. Правда, она узнала об этом важном решении еще за день до этого, во время их последнего свидания. Банкетный зал, однако, превратился в гудящий улей. Все участники торжественного ужина наперебой в течение нескольких часов пытались переубедить государственного деятеля, говорили о государственных миссиях, ответственности перед подрастающим поколением, перед угнетаемыми народами, но Дульникер оставался тверд, как кремень. Он напомнил собравшимся, что давно уже возвысился над повседневными проблемами и следит за мышиной возней сверху…
  В полночь гости разошлись в подавленном настроении, но Дульникер был бодрее и веселее обычного. Почесывая от удовольствия нос, он отдал личному секретарю короткий и ясный приказ:
  – Зеев, друг мой, распакуй, пожалуйста, чемоданы…
  Секретарь ответил: «Хорошо, Дульникер», но домой не пошел, так как госпожа Дульникер дала ему понять, что после банкета хочет поговорить с ним с глазу на глаз.
  – Зеев, – обратилась Геула к секретарю, когда они остались наедине, – ты не заметил странностей в поведении Дульникера?
  Женщина повертела пальцем у виска, и сметливый молодой человек сразу понял, что она имеет в виду и какие грандиозные перспективы за этим кроются.
  – Геула Дульникер, – печальным голосом ответил он, – до сих пор я не хотел говорить, но раз так, я считаю своим долгом заметить, что умственные способности господина инженера в этой деревне в значительной мере пострадали, что меня крайне беспокоит.
  – Ты думаешь, это что-то новое? Ведь нам хорошо известно, что он всегда был немного странный.
  – Если бы речь шла только о странностях, – вздохнул секретарь. – Боюсь, мы столкнулись здесь с психопатическим явлением под названием «идея-фикс», по которой жители деревни при ведении своих дел не могут обойтись без господина инженера…
  – Ты тоже зовешь его инженером? – истерично закричала Геула. – Он не инженер!
  – Знаю, знаю, – успокоил ее Зеев. – Я считаю, Геула Дульникер, что его надо немедленно отвезти домой…
  – Нет! категорически отвергла предложение Геула. – Мы должны сначала посоветоваться с профессором Танненбаумом. Только он имеет право решать.
  – Пожалуйста. Я позабочусь о том, чтобы ситуация стала профессору ясна до конца.
  
  Старания секретаря принесли плоды. Профессор Танненбаум пришел к госпоже Дульникер рано утром, потрясенный ужасом увиденного ночью.
  – Попытаюсь, госпожа Дульникер, воспроизвести события в хронологическом порядке, – прошептал профессор. – Секретарь уговаривал меня собственными глазами проследить за поведением вашего мужа и, ради точности диагноза я согласился. Поэтому я отправился не к месту временного ночлега, а в комнату господина секретаря, расположенную напротив трактира и из которой без помех можно наблюдать за балконом господина Дульникера. Итак, приблизительно в 00.35 я заметил подозрительное движение в комнате господина Дульникера, а спустя несколько минут, господин Дульникер вышел в пижаме на балкон… и потянулся при свете луны…
  Профессор Танненбаум замолчал.
  – Госпожа Дульникер! – взволнованно заговорил он, спустя несколько секунд. – У меня есть все основания полагать, что сцены, которые развернутся перед вами, способны вызвать нежелательные потрясения в женской душе. Поэтому прошу меня уволить от пересказа подробностей…
  – Нет, нет, профессор Танненбаум, я должна знать все!
  – Как угодно. Господин Дульникер привязал красный купальный халат к перилу балкона и начал спускаться. Добравшись до края халата, он вынул из подмышек… большой зонт… раскрыл его и… прыгнул на землю.
  – Боже! – простонала женщина. – Дульникер лунатик? – Не исключено. – Что же произошло дальше?
  – В течение часа и двадцати минут мы не видели господина Дульникера, так как густые заросли скрыли его от нас, но в два часа он неожиданно появился на балконе, снял халат с перил, снова потянулся и скрылся за дверью…
  Воцарилось молчание.
  – Господин профессор! – воскликнула после паузы Геула. – Спасите, пожалуйста, моего мужа! Что мы можем для него сделать?
  – В Америке нервные потрясения этого рода лечат электрошоком, – размышлял вслух профессор. – Нет ли возможности послать Дульникера в продолжительную поездку по делам Объединенного Магбита? – По этому вопросу стоит посоветоваться с Зеевом.
  Они тут же направились к дому сапожника, где, точно зная о предстоящем визите, их ждал секретарь.
  -У меня есть предложение получше, – сказал Зеев, – Может быть, пошлем его на два месяца в Швейцарию?
  – Хорошо, – согласилась женщина. – Но кто будет, там заботиться о нем? Кто будет: ухаживать за моим несчастненьким?
  – Геула Дульникер! – воскликнул секретарь. – Вы же знаете, что в таких ситуациях можно положиться на меня!
  – Спасибо, Зеев. Но как без скандала вытащить его из этой проклятой деревни?
  – Мы должны поставить Дульникера перед фактом, – сказал Зеев. – Я незаметно сложу все его вещи и спрячу их в машине. Потом пригласим Дульникера на небольшую прогулку и сразу отправимся в город…
  
  Все шло по плану. Профессор Танненбаум разъяснил ситуацию двум функционерам и те, без тени удивления на лицах, обещали отвлекать внимание больного до тех пор, пока машина не покинет опасный участок.
  Дульникер с удовольствием откликнулся на приглашение, усмотрев в нем понимание со стороны гостей его желания остаться в деревне. Сразу после обеда компания направилась к машине, но на улице произошел инцидент, задержавший отъезд.
  – Верните наши деньги! – кричала Геуле толпа из нескольких десятков крестьян с фотографиями сирот в руках. – Мы хотели расплатиться этими бумажками за товары, но водитель «Тнувы» не берет их.
  – Товарищи, – сказала Геула, – вы пожертвовали деньги для сирот.
  – Мы сказали это шоферу, – заговорили наперебой крестьяне, – но он отказывается брать их вместо денег. Геула, не желая подвергать опасности намеченную операцию, начала скупать помятые талоны. По непонятной причине она потерпела убыток в тридцать лир. Близнецы, с удивительным равнодушием взиравшие на операцию по обмену, внесли свой вклад в усложнение ситуации. Они отозвали в сторонку инженера и зашептали ему на ухо:
  – Слуга положил твой чемодан в такси. Инженерша просила тебе этого не говорить, и мы ничего не говорим.
  В это время вся компания уже сидела в машине, готовясь к рывку. Дульникер подбежал к багажнику, поднял крышку и обнаружил самый большой из своих чемоданов. Государственный деятель почуял запах измены. Он рывком открыл дверь машины и закричал:
  – Что здесь происходит?
  – Все будет в полном порядке, господин Дульникер, – ответил профессор Танненбаум и, схватив государственного деятеля за полу пиджака, потянул его к себе Дульникер пытался бороться с медицинским светилом, но вмешалась Геула. Она подтолкнула мужа к сидевшим с каменными лицами функционерам и принялась уговаривать государственного деятеля:
  – Тебе нельзя волноваться, Дульникер… Ты нужен стране… Будут тебе лестницы и зонтики, сколько захочешь, Дульникер…
  Газетчики с затаенным дыханием следили за происходящим. Фоторепортер забыл запечатлеть сцену похищения Дульникера, чего никак не мог себе простить впоследствии. Первой пришла в себя Геула. Она закричала водителю: «Трогай!», но в этот же момент раздался душераздирающий крик Дульникера:
  – Спасите! Похищают! Спасите!…
  Жители деревни, столпившиеся возле лимузина, немедленно пришли ему на помощь. Они открыли дверцу и принялись тянуть к себе тело любимого инженера. В драке не обошлось и без тумаков. Автомобиль тронулся с места, ни в это время по деревне уже проносился крик: «Инженера воруют!!», и к месту происшествия подоспело подкрепление. Сапожник и парикмахер действовали на этот раз заодно. Они вытащили в окно своего вождя и учителя вместе с частью профессора Танненбаума, который вцепился мертвой хваткой в государственного деятеля. Но после того, как ветровое окно разлетелось под ударом случайного камня на кусочки, светило науки ослабило объятия. Наконец, лимузин рванул вперед, оставив цель своей поездки в руках местных поклонников…
  
  Черный автомобиль бешено мчался по ухабистой дороге, но никто из пассажиров на тряску не жаловался.
  – Быстрее! Быстрее! – стонала объятая страхом Геула. – Они могут погнаться за нами на конях и отомстить за похищение инженера.
  Но когда выяснилось, что рыцари мести не вырастут, словно из-под земли, на горном перевале, женщина немного успокоилась и печальным голосом констатировала:
  – Дульникер и в самом деле ненормальный.
  Функционеры закивали головами в знак согласия, с трудом сдерживая радость: они всегда питали отвращение к этому болтуну. Но их удовлетворение было ничтожным в сравнении с ликованием газетчиков, которые быстро сообразили, что в уже готовой статье им придется изменить только название: «ПОСЛЕДНИЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА БЕЗУМИЯ АМИЦА ДУЛЬНИКЕРА». Это настоящая сенсация!
  Однако судьба решила иначе. После доброго часа бешеной езды, Геула приказала водителю остановиться и спросила профессора:
  – Ну, что теперь?
  – По-моему, госпожа Дульникер, у вашего мужа неврастеническое влечение к деревне Эйн-Камоним. Поэтому я считаю неразумным отрывать его сейчас от деревни. Более того, – профессор повернулся к журналистам, – я предложил бы ничего об этом не писать до его полного выздоровления…
  – Само собой разумеется, – прошептали с кислым выражением на лицах журналисты. – Вы могли не напоминать.
  Первая передышка после цепи ужасных событий оказала на Геулу сильное душевное воздействие.
  – Бедный Дульникер, – всхлипнула женщина! – Он сошел с ума из-за своих длинных речей, я уверена в этом.: И теперь он остался один в этой проклятой деревне среди дикарей… Один как перст… И вещи его у нас… Кто о нем позаботится?… Кто будет ухаживать за моим несчастненьким?…
  Под взглядом Геулы секретарь сжался в комок.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. СБОР НАЛОГОВ 

  
  Через три часа после исчезновения автомобиля в облаках пыли, жители деревни увидели тонкую длинную тень, которая спускалась по склону горы и, невзирая на палящие лучи солнца, тащила три чемодана и желтую папку. Пришельца встретила счастливая светловолосая девушка:
  – Я знала, что ты вернешься ко мне, – бросилась Двора на вспотевшую шею молодого носильщика. – Теперь останешься здесь навсегда, правда?
  – Судя по всему, да, – мрачно процедил Зеев и посмотрел на небо, словно требуя от него ответа.
  Возвращению секретаря предшествовал бурный спор в автомобиле. Геула решительно потребовала, чтобы Зеев немедленно вернулся в деревню и выполнил свой долг по отношению к Дульникеру, но секретарь утверждал, что вторичная ссылка на край света может свести его с ума. Но нетерпеливые функционеры пришли на помощь несчастной женщине, Решительным тоном они поставили молодого оппортуниста перед дилеммой: выйти из машины или выйти из партии! Зеев выбрал (к чести его будь сказано – без всяких колебаний) первый вариант. Он попросил только подбросить его поближе к деревне, но Геула не согласилась, все еще боясь мести конных всадников. Так судьба-злодейка заставила первого секретаря тащиться в Эйн-Камоним пешком, да еще с тяжелым грузом. По дороге Зеев проклинал на все лады власть, заставляющую будущего блестящего политика взваливать на себя такую ношу.
  Дульникер еще не успел прийти в себя после утренних событий.
  – Послушай-ка, друг Зеев, – сказал он. – Не знаю, в какой степени ты был замешан в эту детскую и дурацкую историю, которая чуть было не свела на нет все, что мы здесь создали, но в лучшем случае, думаю, ты проявил молчаливую солидарность со злоумышленниками.
  – Дульникер, – ответил Зеев, – знаю, что мое поведение выглядит подозрительным, но поверьте, я думал только о благе общества и государства.
  – В таком случае – это ошибка, господа, – резко оборвал его Дульникер. – Не общество и не государство, кажется, превратили тебя из нуля в первого секретаря Амица Дульникера. Это было одним из самых моих неудачных мероприятий. И все же я не собираюсь пока применять дисциплинарные меры, но должен вас предупредить, господа, что только неустанным прилежным трудом вы сможете искупить свое бестактное поведение. Понял?
  – Понял, Дульникер, – ответил секретарь и снова посмотрел на небо но и на этот раз оно осталось безответным
  Неприятный инцидент ненадолго замедлил развитие Эйн-Камоним. Не успели следы автомобильных шин стереться с пыльной дороги, ведущей в деревню, как члены временного Совета уже получили приглашения на очередное заседание с одним вопросом на повестке дня: «Средства для обеспечения существования местной администрации».
  Собрание проходило, как обычно, в зале заседаний, при мерцании десятка керосиновых ламп. Дульникер, который снова председательствовал, сидя на высокой трибуне, внес в процедуру новшество: он зачитал имена членов Совета по заранее приготовленному списку. Оказалось что на собрание явились все. Первым слово получил Офер Киш, которому, как известно, был поручен сбор налогов. Низкорослый портной встал и принялся зачитывать из тетрадки следующие официальные данные:
  «С целью определения числа жителей, в распоряжении которых имеется трехстворчатый шкаф, я в течение четырех дней лично посетил:
  1. Домов – 65
  2. Комнат – 206
  3. Семей – 75
  – Погоди, погоди, Офер, – загремел грубый голос Цемаха Гуревича. – Ты не снимаешь мерку на костюм. Говори прямо, сколько шкафов нашел?
  – Ни одного. – Ни одного? – Ни одного…
  – Видите, господин инженер, – грустно заметил Элифаз. – Вот поди и собери налоги у нас! Это такой непутевый народ…
  – Попрошу тишины, господа, – застучал председатель собрания молотком. – Я хорошо помню, что господин Киш должен был составить список предполагаемых налогоплательщиков…
  Члены Совета в замешательстве принялись помешивать чай и носками ботинок поглаживать спины котов. Положение спас Зеев.
  – Господин инженер хотел сказать, – пояснил он, – что важно не наличие трехстворчатого шкафа, а то, кто такой шкаф мог бы иметь.
  Первым смысл сказанного изловил резник.
  – Понимаю, – заявил он. – это намного более справедливый способ. Сам шкаф в самом деле не имеет никакого значения.
  Дульникер провел вторичное голосование по вопросу о назначении Офера Киша налоговым инспектором и предложил сформировать «Налоговую комиссию, которая поможет неопытному инспектору в выполнении его обязанностей. Временный Совет принял это предложение и тут же избрал комиссию в составе товарищей Гуревича, Хасидова, Сфаради и Германовича, но как только комиссия приступила к работе, выяснилось, что сложность проблемы заключается в катастрофическом однообразии жителей деревни.
  – У одного больше земли, у другого больше скота, – констатировал сапожник. – Каждый мог бы иметь трехстворчатый шкаф…
  Это открытие повергло членов Совета в глубокую депрессию. Резник.предложил, было, принять в качестве критерия четырехстворчатый шкаф, но предложение было немедленно отвергнуто под предлогом, что, такого шкафа нет. Честь комиссии спас Зеев.
  – Только одним путем можно избежать несправедливости, – заявил он. – Надо бросить жребий.
  Предложение было принято. Портной записал имена всех жителей деревни и перемешал скомканные бумажки в шляпе хозяина трактира. Комиссия решила назначить двенадцать налогоплательщиков (в память двенадцати колен Израилевых) и обратилась к председателю собрания с просьбой вынуть из шляпы дюжину записок. Дульникер, однако, отказался, заявив, что хочет воспитать абсолютно самостоятельную организацию. Поэтому миссия была поручена члену Совета Элифазу Германовичу, тем более, что и шляпа принадлежала ему.
  Бросание жребия прошло не совсем гладко. Элифаз Германович вытащил одиннадцать имен, которые тут же были внесены в список инспектора, но самое последнее имя оказалось очень длинным и заставило трактирщика побледнеть..
  – Это, это… – в растерянности замигал глазами Элифаз. – Это я…
  Члены комиссии были в явном замешательстве. Все посмотрели на Дульникера, но почва, казалось, ушла из-под его ног. Неприятное молчание прервал голос Малки:
  – Чепуха, – сказала она мужу. – Тяни еще раз. Элифаз жалобно улыбнулся, вернул записку на место и долго тряс шляпу. Потом вытащил бумажку и – о ужас! – закричал, точно притронулся к прокаженному: – Что, снова я?!
  Однако минута слабости на этот раз прошла быстро. Лицо трактирщика побагровело, и он швырнул на землю назойливый клочок бумаги.
  – Вон из моей шляпы! – взревел он. – Шутки шутить?! В третий раз Элифаз вытащил из шляпы не свое имя, вызвав этим чувство облегчения у всех присутствующих, в том числе у председателя собрания. Секрегарь тут же зачитал уже заготовленное официальное: письмо: «Уважаемый товарищ!
  Налоговая комиссия при временном сельском Совете под председательством господина инженера после тщательного изучения вашего финансового положения и бросания жребия постановила, что ваши доходы позволяют приобретение шкафа из первоклассного каштана, с тремя дверцами и зеркалом. Поэтому, налоговая комиссия просит уплатить инспектору Оферу Кишу единоразовый муниципальный налог на люксус в размере трех лир «Тнувы» на строительство конторы для председателя и двадцать пиастров – на прочие расходы. В противном случае налоговая комиссия будет вынуждена конфисковать вышеупомянутый шкаф для покрытия ваших долгов.
  С уважением
  Залман Хасидов, председатель де-факто.
  
  Первое в истории временного Совета чрезвычайное заседание состоялось на следующий день. Оно было созвано по приказу председателя и по устной просьбе Офера Киша. Члены Совета пришли немного рассерженные, но, взглянув на портного, сразу успокоились. Офер Киш не мог без стона двигать руками и ногами, разодранные брюки блестели новыми заплатами, а под левым глазом сверкал синежелтый синяк.
  – Что вы со мной сделали? – вопил малорослый портной. – Меня чуть было не убили! Не успел даже разъяснить содержание письма! «Кому здесь нужен Совет? – закричали они как сумасшедшие. – Какой шкаф, идиот?» – и натравили на меня собак.
  – Товарищи, – сказал он, – это беззаконие! Своим несколько торжественным волнением он заразил всех членов Совета.
  – Что здесь происходит? – крикнула госпожа Хасидов. – Разве не они сами нас выбрали?
  – Именно, – грустно заметил председатель де-факто. Брать от Совета – пожалуйста! А дать что-то взамен – никогда!
  – Ну, оно всегда так, – неожиданно констатировал резник. – Так мы распускаем Совет, верно, господин инженер…
  Однако взгляда на председателя собрания оказалось достаточно, чтобы слова застряли в глотке Яакова Сфаради.
  – Отступить? – загремел Дульникер. – Сдаться? – Хорошо, что же тогда? – Полицейский!
  – Скажи мне, Миха, – обратился Дульникер в темноте к пастуху после того, как парень грузно опустился на кровать. – Имеется прогресс в твоих отношениях с дочерью сапожника?
  – Где там! – заволновался Миха. – Двора так влюблена в это чучело с очками, что мы почти не разговариваем. Боюсь, господин инженер, что. в один прекрасный день этому мерзавцу придется отведать вкус моих кулаков!
  – Стыдись, Миха, – прервал его Дульникер. – Ведь я говорил, что только приобретение почетной общественной функции может уничтожить перегородки между тобой и Дворой.
  – Разве может быть функция почетнее работы пастуха, который охраняет имущество деревни?
  – Может, Миха. Например, работа полицейского. – Кого? – Полицейского. – Какого полицейского ?
  – Разве вы не слышали, господа, что временный Совет днем с огнем ищет полицейского? Ты молод и силен, Миха, умеешь немного читать и писать, а твоя собака одна из самых больших в деревне…
  – Оставьте, господин инженер. Я люблю зелень пастбища и животных больше, чем людей. Я не подхожу для работы полицейского.
  – Друг мой Миха! Да кто говорит о полицейском? Я хочу назначить тебя начальником полиции Эйн-Камоним!
  Это драматическое заявление повлекло за собой длительное молчание.
  – Так, говорите… я был бы начальником… – Да, в чине капитана. – И никого старше меня? !
  – Разумеется, нет. Более того: через несколько месяцев тебя, возможно, повысят в чине до полковника.
  – Это в порядке, – выразил согласие Миха – Потому что с самого низу начинать я бы не хотел.
  Перед церемонией принятия присяги у начальника полиции Эйн-Камоним господин инженер прочел ускоренный курс лекций на тему: «Действия офицера полиции».
  – Полицейский-капитан все знает, все видит и все слышит! – приступил государственный деятель к первому уроку, а скотник кивнул головой в знак полной солидарности со сказанным. – Если, Боже упаси, совершается преступление, – добавил Дульникер, – полицейский тут же появляется на месте преступления. Еще лучше, если он появится до совершения преступления. Потом он допрашивает свидетелей и составляет подробный письменный доклад для Совета. Но, – Дульникер грозно поднял палец, – показания одного свидетеля недействительны!
  – Пожалуйста, – сказал Миха. – А кто он?
  – Я имею в виду число «один», – пояснил Дульникер тем тоном, который он усвоил в общении с жителями Эйн-Камоним. – Один свидетель – не свидетель, хотя и его надо допросить основательно.
  – В этом можете полагаться на меня, господин инженер, – сказал пастух и сжал два огромных кулака.
  – Без темперамента, товарищи, без темперамента, – повысил Дульникер голос. – С головы свидетеля даже волосок не должен упасть! Надо все записать в виде вопросов и ответов, например: «Свидетель, ваше имя. Свидетель: Так-то и так-то…
  – Это не имя.
  – Ради Бога! Пока все условно, товарищи! Я: где вы родились? Свидетель: в Росинеску, скажем. Я: ваш возраст? и т.д. Понимаешь, друг мой Миха?
  – Понимаю. В конце прошлого года мне исполнилось двадцать восемь лет. Только после трех часов каторжной работы непоколебимое упорство перебороло дефекты умственного развития капитана. Наконец, Миха вызубрил основы поведения офицера.
  – И еще, – сказал, подводя итог, государственный деятель охрипшим голосом. – Терпеть не могу полицейского, который занимается политикой! Полиция должна быть железным кулаком законодательных и исполнительных органов, поняли? Если вам, господа, прикажут арестовать собственного брата, вы его арестуете!
  – У меня нет брата, только две сестры.
  – Все условно, – прошептал Дульникер. – Я хочу сказать, что приказы не обсуждают. Если завтра тебе прикажут повесить самого себя…
  – За что? – запротестовал Миха, вставая из-за стола. – Я не сделал ничего дурного! Простите, господин инженер! Я не хочу быть полицейским, если завтра мне прикажут повесить самого себя…
  – Нет! – взорвался Дульникер и топнул ногой. – Не прикажут! – Так почему же вы сказали, что прикажут? – Я пошутил! Забудьте, товарищи, забудьте, что я сказал.! – Все забыть? – Все…
  Как это часто случается в повседневной жизни, начальник полиции Эйн-Камоним провалился на теоретических экзаменах, но с честью справился с практическими испытаниями. Миха сопровождал побитого инспектора Офера Киша, и его присутствие действовало на дюжину отмеченных жребием, как холодный душ. Кулаки в ход пускать не пришлось. Обычно капитан широко улыбался, а его жилистая рука рассеянно гладила шерсть собаки по кличке «Дьявол». Крестьяне перестали издеваться над «безумным портным» и все их сопротивление теперь сводилось к вопросу: «Почему именно мы?»
  – Честное слово, не знаю, – отвечал в таких случаях офицер. – Мне нельзя заниматься политикой, я просто железный кулак и делаю, что мне приказывают, иначе человека вешают раз-два…
  Туман, окутавший это дело, еще более сгустился, когда «трехстворчатые налогоплательщики» попытались искать сочувствия у остальных жителей деревни. Те заявили, что у Совета наверняка были всякие причины обложить налогом тех, кого обложили, так как сидят в Совете люди серьезные, и коли уж так распорядилась судьба, надо затянуть ремень – и платить! Поэтому гнев налогоплательщиков обратился теперь против Залмана Хасидова, председателя де-факто, чья подпись красовалась под указом о налогах. «Трехстворчатые» находили сомнительное утешение в беседах с Цемахом Гуревичем. Сапожник прямо заявил дюжине несчастных, что, по его мнению, Хасидов поступил несправедливо, и будь он, Гуревич, избран председателем, бремя налогов было бы распределено более справедливым образом и легло бы на плечи других двенадцати крестьян…
  
  В конечном итоге сбор налогов едва не привел к крупным убыткам. Первые зачатки кризиса выразились в звуках резкого протеста, которые доносились из коровника и через несколько дней превратились в сплошное режущее слух мычание запертых коров. Это случилось после того, как начальник полиции Эйн-Камоним заявил Совету, что не собирается пасти скот пока он, как и полагается, носит офицерскую форму. От занятой позиции, капитан не отступил, хотя его собственные коровы в стаде составляли большинство. Несмотря на чреватую последствиями ситуацию, никто из остальных жителей деревни не проявил готовность взять на себя управление скотом.
  Дульникер, наконец, созвал внеочередное заседание Совета, сетуя на то, что все ему приходится делать самому. На заседание пришли все, но Залман Хасидов прошептал жене-помощнице на ухо пару слов, которые могли, послужить ключом к ходу собрания:
  – О ужас! – заметил парикмахер, обращая внимание жены на перелицованные и выутюженные брюки сапожника. – Сегодня у нас большинства голосов не будет!
  Так и случилось. Первым взял слово Цемах Гуревич. Он предложил временное соглашение, по которому председатель де-факто прикажет дюжине налогоплательщиков по очереди работать муниципальными пастухами.
  Залман Хасидов инстинктивно воспротивился этому и, в свою очередь, предложил, чтобы пастухами по очереди и в порядке возрастания важности занимаемого поста работали члены Совета. Было проведено шесть контрголосований, но чаша весов неизменно склонялась против каждого из лагерей «отутюженных».
  – Господа! – заявил наконец Дульникер. – Мне стыдно за вас. Неужели мне и моему слуге придется в конце-концов вывести бедных животных на пастбище?..
  Государственный деятель глубоко ошибался, надеясь, что его слова разбудят задремавшую совесть членов Совета. Его слова были встречены с восторгом. Малка зааплодировала первой, к ней с сияющими лицами присоединились остальные, а резник с обожанием в голосе поинтересовался, знает ли господин инженер работу пастухов. Зеев ответил между двумя зевками, что для такой выдающейся личности, как господин Дульникер, управление скотом никогда не было чуждым занятием…
  Итак, чреватое опасностями заседание кончилось наилучшим образом, и только секретарь чувствовал себя немного обиженным.
  – Слушайте, Дульникер, – обратился он к своему учителю после того, как последний член Совета пожелал им всего хорошего и вышел. – Если вы хотите любой ценой вернуться к природе, Бог с вами, но почему вы и меня втягиваете в это скотское мероприятие?
  – Почему? – переспросил Дульнткер. – Сейчас объясню вам, господа, почему! Завтра ты пойдешь со мной на пастбище, потому что ты мой преданный слуга, готовый пойти со мной в огонь и воду. Ты, может быть, думал, что в свои пятьдесят семь лет я сам буду бегать за глупыми животными?
  Секретарь немедленно капитулировал, а новый возраст своего учителя отнес за счет благотворного влияния Малки. Ведь после неудачной попытки похищения, встречи в беседке участились. Закончив вязать зеленый свитер с высоким воротником; Малка взялась за перчатки, а Дуль-никер большими прыжками двигался назад, останавливаясь лишь на важнейших моментах своей жизни.
  Малка нежно прислонялась к груди Дульникера и с замиранием сердца слушала удивительные истории о дипломатах, самолетах, банкетах, прорицателях и дефективных, о Цви Гринштейне, заводах, кораблях, рассказ о резнике, которому не разрешали дуть в шофар, о хулиганах и выборах, о кознях Шимшона Гройдса, о престиже, развитии, прогрессе и так далее, Пока однажды ночью женщина раскрыла рот и с удивлением прошептала своему рыцарю:
  – Господин Дульникер, вы такой большой человек!… Дай Бог, чтобы Хейдад и Мейдад были такими. Я благодарю Бога за то, что Вы тогда по ошибке вошли в мою комнату. За что меня Господь так любит?..
  – Этого знать никак нельзя, – высказал свое мнение Дульникер. – Поэтому не стоит об этом думать. Прошу только так часто меня не прерывать…
  
  Рано утром люди столпились у деревенских ворот и с разинутыми ртами смотрели, как господин инженер и его личный слуга поднимаются со стадом в гору. Пастухи-добровольцы одолжили одежду, которая придавала им оригинальный вид. Особенно бросалась в глаза, благодаря коротким штанишкам, белая, как снег, кожа ног. Дульникер натянул на себя свитер и держал в руке унаследованный от Михи суковатый посох. Эта палка ему только мешала во время бега за нетерпеливыми коровами, которые в беспорядке бросились к пастбищу. Дульникер рысцой бежал за ними, с трудом переводя дыхание.
  – Хойс! – кричал он. – Не бегите! Хойс! Остановитесь!
  Догнав стадо, Дульникер и его секретарь упали в высокую зеленую траву и тут же закрыли глаза. Красный шар солнца пробивал себе дорогу и сквозь закрытые ресницы, а посылаемые им жаркие лучи палили нещадно.
  – Видишь, Зеев, – прошептал государственный деятель, – мы смертельно устали из-за этой гонки! А все почему? Потому что совершенно забросили занятия спортом. Понимаешь, к чему я клоню?
  – Конечно. Надо ехать домой. – Только через мой труп, господа. Я буду здесь до самой смерти…
  На этом беседа прервалась, Дульникер и секретарь отдались во власть матери-солнца и неподвижно лежали в густой и сочной траве. Только время от времени государственный деятель посылал секретаря за той или другой отбившейся от стада коровой – сторожевая собака, как известно, работала теперь в исполнительном комитете муниципального налогового управления.
  
  Дульникер почувствовал, что кто-то легонько трясет его за плечо. В сладостной дреме он приоткрыл один глаз, но тут же открыл второй и закричал во всю глотку. Над государственным деятелем, склонился араб в деревенском кумбазе и куфии, Дульникер, в прошлом занимавший пост председателя партии в подкомиссии по проблемам нацменьшинств, попробовал высвободиться из объятий врага и встать на ноги, но поскользнулся на траве и упал, словно скошенный стебель. Зеев прибежал на вопль государственного деятеля и потянулся было к суковатой палке, но араб опередил его, сунув руку в карман и вынув оттуда маленькую консервную банку.
  – Кафе Америка, – улыбнулся араб. – Америка кафе. Пастухи от изумления застыли на месте, но когда араб несколько раз повторил «кафе» и «Америка», Дульникер прошептал секретарю: – Что он говорит? Поди спроси, чего он хочет, ты ведь учил арабский в школе…
  Секретарь подошел к арабу, который с восточным хладнокровием ждал конца спора. Сильно напрягая память, Зеев составил замысловатое предложение на литературном арабском, но невзначай гость защелкал языком, показывая, что не понял ни единого слова.
  – Может быть, Зеев, он не знает арабского? – предположил Дульникер и по привычке, которая прилипла к нему во время посещения лагерей олим, обратился к арабу:
  – Муви пан по польску? Говорите по-русски?
  – Нес-кафе, – ответил тот и протянул банку к носу государственного деятеля. – Нес-кафе.
  Дульникер взял банку и склонил голову в немом вопросе: «Сколько?»
  Араб показал пальцем на одну из коров.
  – Парень свихнулся, – констатировал государственный деятель. – Он хочет целую корову за свои консервы!
  Но в этот момент произошли коренные изменения в их отношениях. Араб пробормотал несколько слов по-французски и нашел более-менее общий язык с Зеевом.
  – Он предлагает сто коробок кофе за одну корову, перевел секретарь и добавил. – Очень дешево, Дульникер… Купим?
  – Ни в коем случае! – решительно заявил государственный деятель. – Скажи ему, друг, что у меня высокое давление и врачи запрещают пить кофе. И вообще, кто он, я его не знаю!
  – Эй, – спросил Зеев, – откуда ты? – Из Ливана. Дульникер отвел секретаря в сторону,
  – Я сразу понял, что он с той стороны – наш араб дорогу сюда не найдет. Я полагаю, товарищи, что мы не имеем права вести с ним переговоры…
  Араб стоял в спокойном и наивном выжидании и время от времени протягивал банку спорящим пастухам. Солнце своим блеском радовалось дружбе народов, глупые коровы ели траву, то тут, то там стрекотали кузнечики и проносились в воздухе пестрые бабочки.
  – Садись! – приказал Дульникер контрабандисту, так как он терпеть не мог стоящих без дела людей. – Я не хочу осложнений, – предупредил он Зеева. – Этот парень для нас все-же враг.
  – Хорошо, – сдался Зеев, – так давайте убьем его.
  – Это забота органов безопасности, – заявил Дульникер. – Спроси, что привело его к нам?
  Араб заговорил, и, со слов Зеева, государственный деятель узнал, что контрабандист является вторым после «Тнувы» поставщиком товаров деревне Эйн-Камоним и поддерживает тесные связи с бывшим пастухом. Если эфенди ему не верят, они могут спросить прежнего пастуха, и тот им расскажет, что он любит евреев и привозит свиней, которых евреи не разводят, потому что свинину им есть запрещается. Он готов, кроме того, привезти и продать по дешевке любую другую вещь, которой в стране евреев нет.
  Эти слова глубоко задели государственного деятеля.
  – Скажи, что мы в его сомнительных товарах не нуждаемся, – попросил он Зеева. – Наоборот, их блокада только помогает нам добиться экономической независимости!
  – Да, – ответил секретарь и перевел: «Сколько стоит одна банка?»
  – Лира семьдесят, но только деньги «Тнувы». Это, эфенди, чистый нес-кафе Америка…
  Однако тайная сделка между арабом и переводчиком не состоялась, так как Дульникер установил за секретарем строгий контроль и приказал не болтать о «нес-кафе» и «Тнуве», а сказать человеку, чтобы убирался, пока его не спустили со всех лестниц…
  – Лира шестьдесят, – промямлил араб заметив суровое выражение на лице Дульникера и отошел за несколько шагов. Неземная печаль в его голосе тронула, видимо, государственного деятеля.
  – Спроси его, Зеев, – приказал вдруг Дульникер, – может ли он достать для меня израильскую прессу?
  – Газеты? – То, что слышали, товарищи. Что прикажете ждать, пока они с неба свалятся?
  Араб немного удивился переведенной просьбе и сказал, что впервые за тридцать лет занятия контрабандой у него заказывают такой товар. Однако алчность торговца тут же взяла верх и он спросил, в каких газетах эфенди заинтересован. Дульникер немного подумал и заказал две: орган своей партии и вечернюю газету бульварного типа, но предупредил, что за номера месячной давности не заплатит ни гроша.
  – И скажи ему, пожалуйста, что аванса не будет, – подвел итог Дульникер. – Я собаку съел в сделках с иностранными жуликами.
  Прощаясь со странными эфенди, араб пожелал им полного выздоровления. Потом он вскочил на спину осла и понесся галопом в сторону границы. Зеев кричал в сторону кедровой рощи, в которой вскоре скрылись араб с ослом, что пятничные номера особенно важны для господина Дульникера, но вряд ли контрабандист слышал этот последний параграф договора.
  Дульникер снова растянулся на траве и подставил лицо солнцу, но первый секретарь не мог успокоиться.
  – Слушайте, Дульникер, – спросил Зеев, – почему мне нельзя купить банку кофе, а вам можно заказывать газеты у одного и того же сомнительного источника?
  – Объясню тебе, друг мой, – почесал Дульникер нос. – Покупка кофе – чисто торгово-общественная сделка, а сделанный мною шаг – всего лишь получение важной информации из рук врага…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. РОДОВЫЕ СХВАТКИ 

  
  После полудня коровы, насытившись зеленой травой, устремились к деревне, а два наших добровольца лениво поплелись за ними. Дульникеру еще ни разу в жизни не приходилось вкушать стольких удовольствий. Он ложился спиной на зеленую перину и с наслаждением изучал словно впервые увиденное им солнце. По дороге до– мой Дульникер помахал рукой крестьянам, обрабатывавшим землю широкими мотыгами и, услышав в ответ веселые возгласы и приветственные крики, государственный, деятель подумал, что его личное обаяние все еще способно действовать на массы.
  Назавтра на пастбище пришли вооруженные резиновым автоматом Хейдад и Мейдад и долго упражнялись в стрельбе каменными пулями по ребрам наивно щипавших траву коров. Дульникер подозвал близнецов и строго спросил:
  – Вы почему стреляете по несчастным коровам?
  – Мы пробовали в птиц, – сказал в оправдание Хейдад, – но они очень маленькие и в них невозможно попасть.
  – Прекрасно! А если коровы будут относиться к вам так же, как вы к ним? – Ничего, – ответил Мейдад. – Пусть и они стреляют камнями. – А где, позвольте спросить, вы взяли это оружие? – Заказали. – Где заказали? – В «Тнуве». Мы были немного сиротами…
  Постепенно Дульникеру удалось выяснить все подробности истории со сбором пожертвований, но при этом ему пришлось множество раз поклясться, что никому ничего не расскажет, так как близнецы намеревались повторить удачную операцию, не отдавая при этом трети доходов жирным тетям. Дульникер слушал, с трудом сдерживая смех, но потом улыбка исчезла с его лица, и он с грустью подумал: «Бедная Геула, я знал, что ты так кончишь…»
  Когда дети насытились стрельбой по безответным целям, Дульникер посадил их на колени и долго рассказывал о поездке в Эфиопию, где он недавно побывал с официальной миссией. Дойдя до описания танца туземцев в праздник урожая, государственный деятель закачал бедрами, начал прихлопывать в ладони и даже напевать ритмичную мелодию. Дети стояли с разинутыми ртами и, широко раскрыв глаза, с неподдельным восторгом и обожанием смотрели на государственного деятеля.
  – Дядя! – заметил Мейдад. – Честное слово, я не знал, что ты настолько инженер!
  Дульникер вдруг почувствовал непонятное волнение, и едва не пустил слезу. Человек, вырастивший целое поколение, впервые в жизни сажал на колени детей.
  
  Государственного деятеля ждал приятный сюрприз. В один из будних дней верхом на осле приехал контрабандист и дал «старому эфенди» три пожелтевшие от времени газеты. Это были американские издания на идиш многолетней давности, но Дульникер щедро расплатился за них: глаза его соскучились по еврейскому шрифту. Государственный деятель тут же передал газеты своему первому секретарю, приказав вырезать статьи, в которых речь прямо или косвенно идет об Амице Дульникере. Но Зеев нашел только одну короткую заметку под названием: «Растет потребление молока. Специалист предлагает новые методы доения» и с серьезным видом вручил ее государственному деятелю:
  – Этот материал, Дульникер, касается вас непосредственно. Дульникер взял лист и внимательно прочитал; статью.
  – Большое спасибо, – сказал он, возвращая газету секретарю. – В самом деле очень интересно. Положи ее в папку, Зеев, – через несколько лет мы, возможно, применим эту систему здесь…
  
  Пока Дульникер и Зеев постигали тайны скотоводства и наслаждались дарами природы – один с помощью солнца, а второй с помощью дочери сапожника, общественная жизнь деревни развивалась своим ходом и весьма удовлетворительными темпами. Председатель де-факто, господин Хасидов, договорился с деревенским строителем, и тот сразу приступил к возведению здания конторы в самом центре деревни и в нескольких шагах от трактира. Грузовик «Тнувы» привез на этот раз мешки цемента, которые сгрузили во дворе парикмахера и сложили рядом с грудой кирпичей, заготовленных для строительства конторы.
  Когда к небу устремились четыре прямых бетонных столба, работу пришлось прервать из-за отсутствия средств. На этом раннем этапе общественных работ выяснилось, что налоги на трехстворчатые шкафы не в состоянии покрыть все расходы по строительству, более того: они покрывают лишь мизерную долю расходов. Поэтому состоялось срочное заседание налоговой комиссии, которая решила «не препятствовать увеличению налога на люксус до шести дополнительных единоразовых лир».
  Новый приказ был выполнен инспектором Офером Кишем и капитаном Михой в сотрудничестве с собакой «Дьявол» в удовлетворительные сроки. Теперь никто не мог уже остановить развития событий. Возвращаясь однажды с пастбища, Дульникер не увидел б поле ни одной живой души. Он не знал что и подумать, но в деревне все прояснилось. Крестьяне толпились маленькими группками по всей длине улицы или сидели за отдельными столиками трактира и, размахивая руками, совещались отгадать; причину брожения. Оказалось несложно: огромными красными буквами на белой стене склада было выведено:
ЛЫСЫЙ ПАРИКМАХЕР ПОДПИСЫВАЕТ УКАЗЫ О НАЛОГАХ!!!
  
  Дульникер с трудом разобрал кривые буквы, многие из которых были перевернуты вниз головой, и лицо его покраснело, предвещая бурю. Даже не переодевшись, он ворвался в сапожную мастерскую.
  – Как вам пришло в голову написать такую чушь? – набросился государственный деятель на Гуревича, но сапожник сразу занял оборонительную позицию и заявил:
  – Это не я писал, а папа.
  Дульникер повернулся к желтолицему старику, но тот пустился вместе с табуреткой в паническое бегство.
  – Не могу, господин инженер, – простонал Гуревич-отец. – Никак не могу и сегодня работать на час меньше…
  – Я не затем пришел, старый, – продолжал бушевать Дульникер. – Я хочу вмешаться, пока твой единственный сын сам себе не перебежит дорогу в этой сумасшедшей: борьбе за власть…
  – Простите, господин инженер, – вмешался сапожник, – ведь, вы сами говорили, что надо готовиться к выборам. Какое преступление я совершил, попросив папу написать на стене, что парикмахер подписывает указы о налогах? Ведь он подписывает, верно?
  – Ладно, подписывает, но для чего было указывать., «лысый парикмахер»?
  – Потому что он и в самом деле лысый! – вышел из себя сапожник. – Уже и правду нельзя сказать? Будь у Залмана волосы – ладно, но у него нет даже волосинки, господин инженер! Ни одной!
  – Вы неправы, товарищи, – промямлил сбитый с толку Дульникер. – Ладно, как-нибудь в другой раз объясню, в чем ваша принципиальная ошибка…
  Когда государственный деятель вышел из мастерской, его вдруг охватила усталость. Трагическим тоном он сказал секретарю: «Товарищ! В борьбе за поддержку масс не останавливаются!» И лозунг этот самым убедительным образом подтвердился на следующее утро, когда на стене склада появилась огромная надпись:
С КАКИХ ПОР ХРОМОЙ САПОЖНИК УМЕЕТ ПИСАТЬ?
  
  На этой неделе произошли события, каких Эйн-Камоним не знал с момента своего основания. Парикмахер нарушил один из написанных законов деревни.
  Залман Хасидов поехал в Тель-Авив.
  Этому революционному шагу предшествовали долгие заседания и консультации. Вначале парикмахер на своей, повозке поехал к загоравшему на лугу Дульникеру и начал плакаться:
  – Господин инженер, только вы можете мне помочь, – скулил парикмахер. – Выборы приближаются, а у хромого сапожника все получается лучше, чем у меня. Мне не надо было подписывать указ – теперь все боятся, что я и с них потребую налоги. Может быть, стоит временно отменить налоги?
  Дульникер, было, рассердился, что ему не дают спокойно наблюдать за прелестными телятами, но потом в его сердце проснулась жалость к маленькому человечку, мир которого рухнет, если его не изберут председателем.: – Было бы нечестно отменять налоги, чтобы завоевать расположение избирателей, – ответил Дульникер парикмахеру, подставляя лицо лучам солнца. – Можно немного сократить размеры налога, но еще лучше, товарищ, провести в таком случае широкую разъяснительную кампанию…
  – Это невозможно, господин инженер. Я не могу подойти к каждому из ста пятидесяти жителей деревни и объяснить, почему я прав. На стенах тоже невозможно все написать. Что же делать?
  Дульникер немного приподнялся и с неожиданным дружелюбием похлопал парикмахера по плечу.
  – Господин Хасидов, за все время своего пребывания здесь я не слышал таких разумных слов. Браво!… :
  Парикмахер изумленно заморгал глазами, но щеки его от такого редкого комплимента порозовели.
  – Да, – пробормотал он, – иногда так получается.
  – Теперь слушайте внимательно, товарищ! – сказал Дульникер. – Вам не надо рассказывать все сто пятьдесят раз. Можно выступить один раз в присутствии ста пятидесяти человек.
  – Нет, господин инженер, я и в самом деле не могу…
  – Сможете! Требуется только Дом Культуры с достаточной вместимостью и построенный в соответствии с законами акустики. По правде говоря, этого мне недостает здесь с самого начали.
  Временный Совет, по словам протокола, «воздержался при голосовании против строительства Дома Культуры», и тут же под строительство был отведен большой участок напротив конторы председателя. Необходимую для строительства сумму Совет решил собрать у двенадцати трехстворчатых налогоплательщиков путем введения обязательного одноразового пожертвования в 30 лир. Однако инспектор Киш выразил опасение, что сбор налогов столкнется на этот раз с трудностями, так как налогоплательщики и без того пытаются его надуть, и в последнее время почти не удается выжать из них налог на люксус.
  – Будем объективны, господа, – сказал председатель собрания. Почему мы должны взимать налоги с одних и тех же нескольких жителей деревни?
  – Очень просто, господин инженер, – выразил Офер Киш мнение всего Совета. – Этих мы уже знаем, нам известно, когда они дома, некоторых «Дьявол» успел раз-другой укусить, а главное: они прошли уже первый этап, когда человек бесится, будто ему голову собираются снять. Эти, господин инженер, уже привыкли к налогам, поэтому с новыми начинать у меня желания нет. Для чего мне это?
  – Ладно, – сказал, подумав, Дульникер. – Но со временем они разорятся.
  – Что значит «разорятся»? – подал голос Гуревич. – Что они, дети? Не беспокойтесь, господин инженер, все можно уладить, когда место председателя занимает ненормальный…
  – Сам ты ненормальный! – закричала госпожа Хасидов, а муж ее с чувством добавил: – Свинья! – Поцелуй меня в одно место!
  Дульникер обрушил серию ударов молотком по столу, заметил секретарю, что его затаенный смех свидетельствует о низких умственных способностях, но умерить гнев обиженного парикмахера ему не удалось.
  – Я вам скажу, почему они не хотят платить! – бесновался карлик. – Потому что Цемах Гуревич их подстрекает!
  – Ну и что? – парировал сапожник. – Можешь тоже подстрекать!
  – Нет! – заявил парикмахер. – Я закажу печать! Постепенно идея Дошла до сознания членов Совета. По мнению Залмана Хасидова люди отказывались платить, так как не получали, солидной расписки. Когда платят, например, «Тнуве», шофер привозит расписки с печатью наверху, печатью внизу и даже датой в виде печати. Поведение налогоплательщиков коренным образом изменится, когда и Совет начнет выдавать официальные расписки с печатью. Слова парикмахера звучали убедительно.
  – Идея хорошая, – загорелся Элифаз. – Я считаю, что можно попросить водителя заказать в Тель-Авиве печать с цветочками…
  – Я не полагаюсь на вкус водителей, – дрожащим голосом заметил парикмахер и всем телом прижался к жене. – Я думаю, – добавил он, – что мне придется… поехать самому…..
  На мгновение в зале заседаний воцарилась мертвая тишина. Даже кошки, напуганные внезапной тишиной, перестали шастать под столами и с изумлением смотрели на членов Совета. Первым пришел в себя сапожник. Не помня себя от гнева, он вскочил на стол и обрушился на парикмахера:
  – Черт возьми, это уже верх подлости! Нет, Залман Хасидов, ты не поедешь на деньги деревни, уверяю тебя!
  – Поеду, – прошептал дрожащим голосом парикмахер, – поеду… – Не поедешь! – Поеду… – Не поедешь! – Поеду… :
  Трах! С ужасным скрипом и грохотом от удара молотка председателя собрания развалился и второй стол. Дульникер приподнялся над обломками, но из сдавленной глотки у него вырвались лишь хриплые и неясные звуки. Зеев понял, что, во избежание непоправимой трагедии, надо действовать немедленно.
  – Господин Гуревич! – раздался в наступившей тишине его крик. – Разве так важно, кто поедет первым?
  Цемах Гуревич почесал в затылке и спустился со стола.
  – Это дело другое, – сказал он, наконец. – Пусть Залман едет первым…
  Парикмахер поехал на грузовике «Тнувы» после того, как с машины сгрузили стройматериалы. Залман Хасидов надел по этому случаю новенький черный костюм. Вышли его проводить все жители деревни, кроме сапожника, который не мог видеть, как парикмахер де-факто отправляется транжирить общественные деньги.
  Резник пожелал Хасидову счастливого пути от имени Совета и даже прочитал молитву «Шехехьяну». По решению инженера, он, резник, занял на время отсутствия парикмахера пост и.о. председателя де-факто. Парикмахер, правда, думал вернуться назавтра с новым грузом цемента, но на всякий случай передал заместителю все текущие дела, в том числе запечатанный конверт с надписью: «Председателю сельсовета», который привез водитель «Тнувы».
  Грузовик отъехал под бурные аплодисменты толпы, а парикмахер, не переставая, махал рукой радующимся, людям. После двух поворотов Залман Хасидов остановил машину и помог своей жене выбраться из накрытого плотной тканью багажника.
  Парикмахер в Эйн-Камоним назавтра не вернулся. Он не вернулся ни на второй день, ни на третий. И.о. председателя с трудом предотвращал нежелательные инциденты, уговаривая толпу пойти домой и побриться самостоятельно. К чести Яакова Сфаради следует отметить, что он не воспользовался пребыванием на высоком посту для извлечения личных благ: он вынужден был только – пока не работала парикмахерская – распорядиться о том, чтобы двенадцать жителей деревни трижды в день являлись к нему, чтобы обеспечить полный миньян.
  Грузовик «Тнувы» вернулся через четыре дня и тут же въехал во двор Хасидова. Случайные прохожие стлали свидетелями сенсационного представления, когда жена парикмахера спустилась со ступенек машины, волоча за собой огромную картину в позолоченной рамке. Благодаря искусству художника, на картине разместились всевозможные овощи и фрукты, скрипка и Танах в красивом переплете. Самые смелые из зевак подкрались к ослепляющему чуду и спросили парикмахера, во сколько обошлось это сокровище, на что госпожа Хасидов ответила, что это ее сугубо личное дело…
  Само собой разумеется, временный Совет на пленарном, заседании не обошел молчанием эту историю и, по распоряжению инженера, сформировал «контрольную комиссию» в которую вошли Гуревич, Киш, Сфаради, Хасидов и Германович. Комиссия изучила счет, пред ставленный парикмахером по возвращении из города, и нашла его запутанным.
  – Скажи, Залман, – спросил сапожник, сводя брови над переносицей, – стоимость картины тоже вошла в этот счет?
  – Да, – откровенно ответил Хасидов, подрывая тем самым основы понятий о честности и правдивости. Члены Совета от недоумения заморгали ресницами и посмотрели на господина инженера. Сам Дульникер тоже долго колебался, пока в его голове не созрел компромиссный план.
  – Сказано: «Не, закрывай рот волу, когда он молотит». Картину следует отнести к репрезентативным расходам.
  Но Гуревич пытался схватить быка за рога.
  – Ладно, – вопил он, – но почему на это ушло три дня? – Печать не делается в одну минуту, – объяснил парикмахер – член контрольной комиссии, но этот ответ не удовлетворил собрание. – Почему ты взял с собой жену? – Я был вынужден взять ее. Трудно человеку три дня быть одному. – Это верно, – согласился Офер Киш. – Показывай печать. – Нет печати, – ответил председатель де-факто. – Я взял деньги только на один день, и на печать у меня не осталось ни гроша…
  – Хорошенькое дело! – присвистнул Гуревич. Лицо его стало бледным как мел, а ноздри, раздулись и слегка подрагивали. – Завтра я поеду и куплю печать!
  – Ни к чему, – заметил парикмахер. – По дороге в Тель Авив я все обдумал и нашел способ обойтись без печати. Будем брать налоги прямо из денег, которые «Тнува» платит за урожаи…
  Предложение было настолько блестящим что комиссии пришлось отказаться от осуждения Хасидова. Но тот факт, что во время заседания госпожа Хасидов сидела в широкополой шляпе с огромным струсовым пером, оставил каждого члена Совета при личном мнении.
  Вечером чья-то неведомая рука вывела на третьей стене склада загадочную надпись:
НА КАКИЕ ДЕНЬГИ ПАРИКМАХЕР КУПИЛ ЖЕНЕ ШЛЯПУ?
  Назавтра на четвертой стене появился убийственный ответ по существу дела:
А ОТЧЕГО ВЗДУЛСЯ ЖИВОТ ДОЧЕРИ САПОЖНИКА?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. УТОЛЕНИЕ ЖАЖДЫ 

  
  Слухи о беременности дочери сапожника распространили круги, близкие к Герману Шпигелю. Девушка пожаловалась ветеринару на частые головокружения и подверглась тщательному обследованию. Когда врач торжественно и с дрожью в голосе объяснил в чем дело, Двора разрыдалась и начала умолять сохранить тайну. Герман Шпигель успокоил девушку, сказав, что умеет хранить врачебную тайну и даже крестьянам не рассказывает о беременности их коров. И действительно, ветеринар не рассказал о состоянии Дворы ни одной живой душе, кроме собственной жены.
  Дульникер узнал об этом при оригинальных обстоятельствах.
  Благодаря уходу за скотом на лоне природы, сон государственного Деятеля стал настолько легким и сладким, что Дульникер не отказывал себе в удовольствий поспать несколько часов и после обеда. Но в тот черный день государственный деятель неожиданно проснулся, открыл глаза и увидел перед собой ужасное чудовище, которое с огромной силой схватило его за шею и беспрерывно вопило: « – Дульникер! Дульникер!».
  Государственный деятель протер глаза, но странное видение не исчезло. Постепенно оно приняло черты его секретаря. Правда, Государственный деятель узнал Зеева по одному только голосу, так как лицо секретаря до неузнаваемости изменили черно-синие следы ушибов.
  – Боже мой! – соскочил Дульникер с кровати, – Что случилось, друг мой?
  Существо безвольно опустилось на матрац и рассказало» что после обеда и оно легло вздремнуть, но неожиданно с шумом отворилась дверь дома сапожника и нечеловеческая сила стащила его с кровати, осыпая при этом градом ударов…
  – Явное применение насилия, – констатировал государственный деятель. – Сначала я ничего не понял, – простонал Зеев.
  – Я покажу тебе, как насиловать наших девушек, подлая шлюха! – услышал я. – Посмотрим, каким петухом ты теперь будешь!…»
  К ужасу своему, Дульникер почувствовал, что рот его расплывается в довольной улыбке, но огромным усилием воли он прогнал ее.
  – Друг мой, тебе следует обратиться к полицейскому! – Обратился, Дульникер! Все время обращался, просил, чтобы перестал бить… – Не может быть!
  – Да, Дульникер! – завизжал секретарь и ударил ногой по матрацу. – Никогда не посмели бы они себя так вести, если бы вы не баловали их и не поощряли их наглость.
  – Минутку, – прервал Дульникер разбушевавшегося секретаря. – Во-первых, дочь сапожника забеременела не от меня, во вторых, в подобных случаях толпа обычно линчует совратителя…
  Секретарь прислонился к стене, и глаза его гневно заблестели,
  – Да, господа, – заговорил Дульникер, быстрыми шагами расхаживая по комнате. – Тому, кто предается разврату, лучше с самого начала отказаться от службы народу и партии. Задача, возложенная на плечи поколения созидателей, требует скромного образа жизни. Знаменитые государственные деятели, такие, например, как Юлий Цезарь, Габсбурги, Мотка Фридленд и другие, достигли своих целей не из-за несдержанности в вопросах секса. Народ, товарищи, народ знает все…
  Секретарь встал и заткнул уши.
  – Хватит, Дульникер! – завопил он. – Я попал в непоправимую беду, а вы мне лекцию читаете?..
  В этот момент в зале трактира возник спор между двумя крестьянами (явление, ставшее повседневным), и громкие звуки заполнили комнату Дульникера. Зеев на чал испуганно озираться, напоминая при этом загнанное животное, кольцо охотников вокруг которого неумолимо сжимается. Потом он бросился к балкону, соскочив в сад и, хромая, вышел на улицу.
  Вечером разнесся слух, что слуга исчез.
  Дело было весьма туманным.
  Последним слугу видел сторож склада: Зеев ворвался на склад и попросил побыстрее продать ему буханку хлеба и бутылку лимонного сока. Вид молодого чудовища ошеломил сторожа. Зеев сунул покупки в желтую папку и неверным шагом направился к роще. С тех пор изуродованного лица слуги никто не видел. Начальник полиции приступил к следствию с тем, чтобы выяснить обстоятельства преступления, но так как, кроме него самого свидетелей происшествия не было, Михе пришлось следствие прекратить. Он хорошо помнил, что «показаний одного свидетеля недостаточно».
  Жители деревни много говорили об этом деле. Большинство считало, что бегство слуги было поспешным и не обязательным, так как состояние Дворы вовсе не такое неестественное, как может показаться на первый взгляд. Но это коллективное мнение неожиданно дало трещину, когда резник приставил лестницу к одному из четырех одиноких столбов конторы председателя, вскарабкался на самый верх и рукой ухватился за железный прут.
  – До чего мы докатились? – в волнении закричал он. – Эйн-Камоним превратился, в публичный дом! Отцы ваши, царство им небесное, еще соблюдали законы Торы, но вы не прислушиваетесь к голосам раввинов и ведете развратный образ жизни. Вы неисправимые преступники! Во всей деревне нет ни одного порядочного человека!
  Люди собрались вокруг столба и с интересом слушали.
  – Слушай, Яаков, – крикнул кто-то снизу. – Ты думаешь, что все мужчины деревни должны поделить между собой этого ребенка?
  Грубые мужчины громко засмеялись, но это заставило пророка с еще большим пылом продолжать:
  – Напрасно смеетесь, дураки! Долго, думаете, Господь Бог будет терпеть издевательства над своими законами? Мезуз не вешают, в субботу дымят, как паровозные трубы, не прийти хоть раз в неделю в синагогу…
  – Что с тобой, Яаков? – спросили снизу. – В какую синагогу?
  – Нет синагоги! – загремел голос резника. – Но и будь она, вы бы не ходили, я вас знаю! Погодите, злодеи, погодите, вы еще дорого заплатите за свое распутство…
  Смятение в публике начало расти.
  – Послушай, Яаков, – спросил кто-то, – когда ты в последний раз беседовал с Господом Богом?
  Резник скорчился под невидимым градом ударов. Он посмотрел на небо, словно говоря: «Ну, слышал?», Потом выпрямился и острым, как бритва, шепотом произнес:
  – Увидите, преступники, Бог вас накажет! С шести часов завтрашнего утра в ваших домах не будет ни капли воды!
  Резник спустился с лестницы и, не глядя на застывших на месте грешников, вернулся домой. Крестьяне смотрели на тонкий черный силуэт и, качая головами, говорили друг другу, что странное поведение Яакова Сфаради можно объяснить только внезапно охватившим его безумием.
  – Не позволяйте обманывать себя, – обратился Элифаз Германович к толпе. – Он просто недоволен тем, сколько я ему плачу за работу на кухне, уж я-то его знаю.
  – Он набивает себе цену, – высказал налоговый инспектор свое мнение начальнику местной полиции. – Он добивается, чтобы его снова избрали в Совет.
  Крестьяне широко улыбались и перебрасывались плоскими шутками, но в глубине души каждый из них видел и слышал шелест крыльев судьбы, порхавших уже над деревней…
  Утром в деревне все перевернулось вверх дном.
  Испуганные крестьяне носились по улице, и их бескровные губы шептали забытые молитвы. Страшное предсказание резника сбылось с удивительной точностью.
  Рано утром, когда солнечные часы показали шесть, все краны Эйн-Камоним высохли.
  Как и следовало ожидать, ни один человек не позаботился о запасах воды, но физические страдания не могли сравниться со страданиями душевными, при мысли, что Всевышний разгневался на жителей деревни за их грехи. Некоторые, правда, подумали, что несправедливо наказывать целую деревню за довольно обычный грех, совершенный легкомысленным молодым человеком, к тому же и не постоянным жителем Эйн-Камоним. Но слабый ропот толпы был бессилен против злого рока;: вода исчезла.
  Теперь не оставалось ничего другого, как возлагать надежды на резника-провидца, который оказался доверенным лицом самого Бога. Худой человечек Яаков Сфаради, всего несколько часов назад служивший объектом для насмешек всей деревни, казался теперь маяком морали, даже новым Моисеем, способным вернуть воду в скалу. Люди осадили маленький домик резника. Все покрыли головы ярмолками, платками или, на худой конец – детскими чепчиками и держали в руках запыленные молитвенники. Среди толпы желающих вернуться на путь истинный было и много объятых страхом детей, так как в этот Судный День резник решил закрыть школу и отправил учеников домой. Сам Яаков Сфаради стоял, покрыв голову талитом, в темном углу неубранной комнаты и весь день без устали молился. Крошки хлеба не ел он и капли воды не пил в этот день. Он настолько был погружен в молитву, что не обращал внимания на толпу у порога своего дома. Время от времени он выходил из дома, дул в шофар и возвращался к молитве…
  В полдень уже вся деревня собралась возле «божьего человека», не было только сапожника и парикмахера, которые, не желая терять престиж, молились дома. Равнодушным оставался только инженер, который все это время лежал в обществе любимых коров и отдавался ласкам осеннего солнца. Но, за исключением преданного своему делу пастуха, вся деревня сплотилась вокруг резника – спасителя.
  – Счастье еще, что он с нами, – шептал доктор Перман Шпигель, на голове которого была шелковая ермолка с дважды вышитыми золотом словами: «ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК».
  – Это выдающаяся личность, – присоединился Элифаз Германович к мнению ветеринара – Иногда кажется, то в его глазах сверкает огонь…
  – Шшш-ш-ш! – зашикали со всех сторон. – Молитесь, просите воду…
  Когда на небосводе показались первые звезды, и земля покрылась мраком, резник вышел к толпе. Он протяжно задул в шофар и распростер руки:
  – Вот вы и пришли, – поднял резник голос, и его сухое тело выпрямилось. – Вы пришли, чтобы на скорую руку покаяться в многолетних грехах. Но знайте, вы зря притворяетесь, зря бормочете молитвы, в глубине души вы остались теми же безбожниками без капли веры…
  – Рабби, – загудела толпа. – Поверь, это серьезно, Мы будем молиться еще больше…
  – Молиться? – заволновался резник и взглядом обвел; склоненные головы. – И вы думаете, глупцы, что Владыка Мира нуждается в ваших молитвах? Нет, друзья, когда вы в Судный День окажетесь перед ним, он задаст только один вопрос: «За кого ты голосовал на, муниципальных выборах?…»
  С этими словами резник отвернулся от пропащих душ и вернулся в комнату. Ошеломленные крестьяне еще не поняли глубокий смысл проповеди и в нерешительности топтались на Месте.
  – Рабби! – в отчаянии кричали они вдогонку Яакову Сфаради. Не оставляй нас! Дай воду, рабби!…
  В окне показалось лицо резника, позолоченное светом двух субботних свечей.
  – Говорит Яаков Сфаради бен Шлезингер, – распростер резник свой талит над головами жителей Эйн-Камоним. – Господь Бог прислушался к моим просьбам. Завтра в шесть часов утра в кранах появится вкусная питьевая вода. А теперь идите домой и продолжайте молиться.
  … Люди, разошлись по домам и всю ночь напролет выполняли наказ резника!
  Как только появилась маленькая тень на часах, они подбежали к кранам и дрожащими руками открутили их но воды не было. Ни единой капли.
  
  Продление дьявольских козней вызвало оправданную панику среди местных жителей, но больше всех был напуган сам пророк. После ночи здорового крепкого сна резник встал и побежал к крану, но в ужасе узнал то, что знала уже вся деревня. Духовный пастырь явно занервничал. Он подбежал к столу и вынул уже забытый конверт, который получил в период исполнения обязанностей председателя, и снова внимательно прочитал письмо:
  Председателю Сельсовета «Эйн-Камоним». Уважаемый товарищ,
  В связи с ремонтом насоса мы вынуждены прекратить подачу воды в деревню на 24 часа, начиная с 6 часов утра, 13 числа текущего месяца.
  Позаботьтесь о запасах питьевой воды.
  С уважением.
  Правление компании «Мекорот ЛТД»
  
  Яаков Сфаради перечитал письмо несколько раз, но умнее от этого не стал. Внезапно в голове его мелькнула чудовищная мысль: а вдруг безбожники, вроде парикмахера или сапожника, перекрыли ночью центральный кран, находящийся на порядочном расстоянии от деревни. Резник положил конверт с письмом в ящик стола, а потом чуть ли не бегом направился к центральному крану, но тот оказался открыт.
  Что же происходит?
  Яаков Сфаради бен Шлезингер полон ужасных подозрений, медленно поднял глаза к небу, но ум его тут же отверг нелепые мысли. «Ремонтные работы просто продолжаются, – сказал он себе, – и это все». У порога дома резника уже стояли горько разочарованные люди, многие демонстративно не покрыли головы.
  – Что случилось, резник? – ворчал народ. – Ты ведь сказал, что Бог простил нас. Где же вода?
  Эти слова привели Яакова Сфаради в ярость.
  – Не у меня просите воду, преступники, а у самих себя, – с упреком сказал он. – Господь Бог знает, что вы только на словах вернулись на путь истины, а в душе думаете: «Пусть только потечет вода, плевать мы тогда хотели на лживого резника, будем делать, что хотим…»
  – Хорошо, хорошо, – успокоили его люди, в немалой степени пристыженные тем, что Бог знает все их мысли. – Но что нам теперь делать?
  Резник задумался, взвешивая возможности.;
  – Говорит Яаков Сфаради бен Шлезингер. Принесите из дома всю кухонную посуду для омовения…
  Люди в недоумении переглянулись.
  – Рабби, – сказали некоторые, – но ведь теперь не Песах! – Знаю, но забота о спасении души приближает праздники. Идите, злодеи, и несите свои оскверненные кастрюли.
  За неимением другого выхода люди пошли домой, а Яаков Сфаради установил во дворе огромный котел, заполненный водой, разложил под ним тонкие поленья, облил их бензином и поджег.
  Через некоторое время у котла уже стояла длинная очередь домохозяек и нагруженных посудой мужей. Яаков Сфаради окунал посуду в кипяток за символическую одноразовую плату в пользу Фонда на строительство синагоги. Резник работал так до появления на небе звезд и отрывался только, чтобы долить воды или время от времени подуть в шофар. Разумеется, среди стоявших в очереди нашлись интриганы, которые утверждали, что количества воды, потраченной на нужды кашерности, было бы достаточно, чтобы утолить жажду целой деревни, но и они не осмелились произнести это вслух; боялись задеть религиозные чувства великого человека. Кроме того, они старались меньше говорить: вспухший язык то и дело прилипал к небу.
  Членов Совета в очереди представлял Элифаз Германович. Сапожник послал в очередь будущих праведников свою беременную дочь. А парикмахер – жену. И Гуревич, и Хасидов боялись публично капитулировать. У Офера Киша не было дома посуды, так как у него не было дома, и в змеевидную очередь он стал, демонстрируя солидарность и собственное присутствие. Покончив в предночной мгле с последней кастрюлей, резник, едва не падая от изнеможения, произнес слабым-слабым голосом:
  – Завтра утром будет вода. Желательно, чтобы вы еще помолились дома и сожгли хамец .
  Всю ночь крестьяне сидели у кранов и пели забытые псалмы, а их, терзаемые жаждой, жены наводили в домах порядок. Но все было напрасно. Утром тень на часах показывала уже десять, а воды в кранах как не бывало. Причину этого действительно трудно было определить. Только разобрав весь огромный насос, рабочие «Мекорот» увидели, что поршень треснул по всей длине, и его необходимо послать на автогенную сварку в Хайфу, в фирму «Гринвальд и сыновья»
  
  Наказание Божье, мучившее крестьян три дня подряд в конечном итоге, спасло деревню от куда более серьезного внутреннего кризиса. Это началось приблизительно неделю назад, когда сапожник пришел на пастбище, чтобы поговорить с инженером по срочному делу. Хромому Гуревичу трудно было пройти такое расстояние, но гнев разгораясь, гнал его вперед. Он пришел на пастбище в момент, когда Дульникер с затаенным дыханием полз по поляне за многоножкой, которая передвигалась по земле кольцеобразными движениями.
  – Господин инженер, – набросился сапожник на Дульникера, – снова дела!
  Вскоре выяснились причины новой скандальной истории. После бесплодной поездки за печатью Гуревич почувствовал непреодолимое желание проверить кассу. Он пошел к парикмахеру, внимательно просмотрел все бумаги и в самом низу, в списке расходов, наткнулся на скромный пункт: «Аванс сторожу конторы председателя, 45 внутренних лир.»
  – Слышите, господин инженер, «аванс»? – никак не мог успокоиться сапожник. – И кто, вы думаете, сторож? Шурин Залмана!
  – Без темперамента, прошу вас, – проворчал государственный деятель, и лицо его уподобилось красным цветам мака. – Почему всеми этими глупостями должен заниматься я? Попробуйте сами уладить вопрос с Хасидовым.
  – Я не согласен, господин инженер. Залман больно брыкает ногами… Дульникер пришел в отчаяние от этой банды хиляков, которая только козни умеет строить. Вечером он пригласил к себе Хасидова и обрушил на него весь свой гнев.:
  – Что происходит? – бранил он парикмахера. – На месте конторы пока стоят, как скалы в пустыне, всего четыре бетонных столба, а вы, господин Хасидов, уже поторопились назначить вашего шурина сторожем пустого места, не считаясь при этом с сапожником…
  – Сапожника я ненавижу смертельной ненавистью, – недовольно: отвечал парикмахер, – а у шурина родилась дочь, и ему очень нужен побочный доход. Так с какой стати я буду считаться с сапожником?
  – Во-первых, постарайтесь поменьше болтать, господа, – рассердился Дульникер. – Можно, мне кажется, и не имея диплом инженера, говорить более лаконичным языком! Во-вторых, дорогой господин Хасидов, подумайте и о своем благополучии. Что случится, если, Боже упаси, сапожник будет избран председателем?
  – Он не будет избран, – успокоила Дульникера госпожа Хасидов. – За это ручаюсь априори.
  – Ну, чисто теоретически он может быть избран. Что он в первую очередь сделает? Спустит вашего уважаемого шурина со всех лестниц и назначит на его место своего родственника. Надо немного думать, господа! Можете сколько угодно бороться на политической арене, но не надо превращаться в хищных зверей… Божье наказание содействовало теперь решению проблемы сторожей. Дульникер находился в это время в поле и настроение у него после встречи с контрабандистом, пришедшим узнать, не нуждается ли в чем-то эфенди, было приподнятое. В начале беседы государственный деятель на элементарном английском поинтересовался этимологическим происхождением ряда арабских названий и взглядами контрабандиста на ситуацию в районе. Ответы зачастую были не по существу и сводились, в основном, к одной фразе: «Йес, эфенди», поэтому беседа вскоре свелась к автобиографическому рассказу, Дульникера, затронув, среди прочего, детские годы и шутку (в качестве иллюстрации к деятельности террористов) про раби, к которому резник пришел жаловаться, что ему не разрешают дуть в шофар, на что рабби ответтил: «Ойф калт блозт мейн ништ… «
  Перевести соль анекдота на английский, было не так-то легко, но контрабандист все-же два раза воскликнул: «Алла ахбар» и заметил, что готов слушать эфенди без конца, но забота о семье заставляет его отправиться в обратный путь, Дульникер купил у араба банку «Нес-кафе» – чтобы заинтересовать его в дополнительных визитах – и представители двух народов попрощались, на этот раз навсегда. Дульникер про себя отметил, что он борется лишь против продажных арабских диктаторов, а против трудового народа он ничего не имеет.
  Неожиданное появление парикмахера заставило государственного деятеля спуститься с небес на землю. Залман Хасидов оставил телегу у края пастбища и, прокладывая дорогу среди коров, подошел к Дульникеру. Потом измученный жаждой председатель сел у ног государственного деятеля и во всех подробностях рассказал историю с водой…
  – Так вот, моя жена говорит, что теперь каждый должен сделать что-то хорошее, простить врагов и так далее, иначе не увидим воды до дождей, но, может быть, и дождей не будет, – закончил свой рассказ парикмахер.
  – Так передайте, господин инженер, сапожнику, что так и быть, найдем какую-нибудь маленькую должность и для его семьи, потому что лично я с ним не стану говорить даже за бочку воды…
  Так племянник Цемаха Гуревича был в самый разгар водной лихорадки назначен сторожем будущего колодца с месячным жалованьем в двадцать пять внутренних лир. Но председатель поставил одно условие – если в течение пяти лет колодец вырыт не будет, вопрос о стороже может быть пересмотрен.
  
  Резник из-за занавеси наблюдал за стоявшими в многозначительном молчании массами, и сердце его постепенно наполнялось страхом. В эту ночь, после целого дня занятий кашерностью, он не смыкал глаз, а сидел возле крана и сочинял молитвы, в которых пытался доказать, что он, резник, навлек наказание водой только ради Бога и поэтому желательно, чтобы Господь позаботился об окончании ремонта этого насоса.
  Однако кран неумолимо бездействовал. Яаков Сфаради понимал, что только стойкость может спасти его от насилия. Поэтому он открыл дверь и вышел к массам в блеске утреннего солнца, сложив руки на груди и глядя с тяжелым упреком.
  – Чего вы хотите от меня? Я всего лишь шофар в руках Божьих….
  Нет, в этот момент не следовало упоминать шофар. Люди сомкнули кольцо вокруг резника, и вилы начали вздрагивать в их руках, как бы готовясь к неравному бою.
  – Не болтай, Яаков, – гудели крестьяне пересохшими глотками. – Ты просил Бога, чтобы он нас наказал.
  – Не угрозами смягчите сердце Господа, а полным возвращением на путь истины, – решительно осудил их резник, но тут же завопил: «Полиция! Полиция!»
  Но жажда окончательно вывела Миху из строя. Яаков Сфаради был одинок. Его глаза блуждали по лицам и предметам, но всюду натыкались на страшную опасность, причина которой, по сути, была в неожиданно призыве в армию резервиста Гринвальда – младшего из Хайфы…
  – Теперь пусть все идут домой, – набрался неожиданной храбрости резник. – И пусть все постятся до завтрашнего утра, как в Йом-Кипур…
  Так говорил резник, но в это время крепкие руки схватили его за шею, а пинки и удары заставили бежать по улице.
  – Погодите, погодите, антисемиты! – рыдал Яаков Сфаради бен Шлезингер. – Погодите, злодеи, увидите, что сделает с вами Господь Бог! Увидите, что будет…
  Но фразы не помогли. Слепой гнев взял верх над религиозными чувствами. Жители деревни продолжали бить резника до тех пор, пока сами не упали без сил. Тогда они размеренным шагом разошлись по домам, где их встретили жены с долгожданной вестью: из кранов течет вода!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ИЗ ГОРОДА В ДЕРЕВНЮ 

  
  Не успели люди утолить жажду, а их уже ждал новый сюрприз. Дульникер в панике прибежал с пастбища и рассказал, что у входа в деревню, посреди дороги, лежит труп человека. Несколько крестьян пошли с государственным деятелем и, к радости своей, обнаружили, что неизвестный еще дышит. Двое из них подняли хрупкое тело и понесли его в деревню, к дому ветеринара. Дульникер заподозрил что эта груда костей, одетая в грязное тряпье, с красными глазами, неподвижно Смотревшими из-за разбитых очной, его секретарь. Подозрение усилилось при виде желтой папки.
  Дочь сапожника выбежала навстречу процессии, и плача от страха и радости, обняла своего возлюбленного, вернувшегося к ней по доброй воле. В глазах Зеева заблестели живые огоньки, и он в страхе огляделся. Дульникер приветливо похлопал секретаря по выпрямившимся костям и спросил:
  – Ну вернулся, друг? Вопрос, вообще-то говоря, был риторическим, и вызвал странную реакцию. Зеев задрожал всем телом и заткнул уши двумя костлявыми пальцами.
  – Прекратите Дульникер, Ради Бога! Я не могу вас больше слушать! Прекратите, Дульникер, прекратите!…
  Зеев нервно задергался и едва не выпал из рук добровольных носильщиков. Он успокоился лишь после того, как его уложили на кровати в доме сапожника и торжественно напоили двумя кувшинами воды. Герман Шпигель обследовал его и установил, что жизнь секретаря вне опасности, так как речь идет всего лишь о солнечном ударе и общей слабости организма вследствие недостаточного питания.
  Что касается испытаний, выпавших на долю секретаря, то покров таинственности был снят с них только спустя некоторое время.
  Он поднимался в горы и спускался в долины, пересекал овраги и карабкался по скалам, шел по скошенным полям и пробирался сквозь густые леса, пока на третий день ему не начали мерещиться голоса и не затуманилось в глазах. Тогда секретарь пополз, и на четвертый день своего побега добрался, наконец, до населенного пункта, упал и больше ничего не помнит…
  
  – Господин инженер, господин инженер! – кричала Двора, пробираясь среди коров. Дульникер поднялся и; побежал ей навстречу.
  – Сейчас приду! Передай, пожалуйста, Зееву, что я; отведу стадо домой и тотчас же приду к нему…
  – Нет, только не это, – растерялась Двора. – К нему нельзя… – Боже упаси! У парня заразная болезнь? – Нет, не заразная, – ответила девушка, беспрерывно сжимая пальцы. – Доктор сказал, что все это из-за солнца, и он скоро выздоровеет. Но пока он ведет себя неспокойно и беспрерывно кричит: «Прекратите же, прекратите!» – Прекратите, Дульникер?
  – Да, Дульникер. Очень глупо. Он просит, чтобы господин инженер перестал говорить, но ведь господин инженер не может этого сделать, так как господин инженер вообще там не находится. Господин инженер что-нибудь понимает?
  – Нет!
  – Не сердитесь, господин инженер, я только повторяю, что слышала. Бедный Зеев сидит на кровати, смотрит невидящими глазами и без конца повторяет, – девушка вынула из кармана передника бумажку и дрожащим голосом прочитала. – Наилучшие пожелания к Новому Году процветания плодотворной работы и сплочение сил, закладывающих основу хозяйства, превращение пустыни в цветущий сад, историческое развитие партии, пролетарии всех стран соединяйтесь, любовь к Израилю, массовая алия и успешная абсорбция, воплощение в жизнь идеалов, справедливый и прочный мир и так далее, бессмысленный набор слов. Я не успела даже все записать. Потом он снова начинает кричать: «Прекратите, Дульникер, ради Бога, прекратите!», плачет и так все время.
  Дульникер был поражен и не знал, что ответить,
  – Вот такие дела, – закончила свой отчет Двора. – Я не очень-то понимаю, о чем речь, но если имеется хоть малейшая возможность, очень прошу вас, господин инженер, и в самом деле прекратить, потому что Зеев страдает, а я не могу этого вынести…
  
  Ветеринар приказал запереть Зеева в темной каморке и дать ему возможность вдоволь выговориться. Через семь дней «наилучшие пожелания к Новому Году» действительно начали выветриваться из головы секретаря, и возвращались только в последние знойные дни конца осени. Крестьяне очень скоро привыкли к Тому, что слуга вернулся в деревню, Кроме того, их внимание отвлекали другие события.
  Жители деревни обратили, например, внимание на странное явление: деньги «Тнувы» загадочным образом исчезали из обращения, а у них оставались только внутренние купюры. Все выяснилось после того, как Цемах Гуревич вернулся из города Хайфа и привез с собой целую гору канцелярских товаров. Закупки были сделаны по специальному списку, составленному в соответствии с советами инженера на заседании временного Совета под открытым небом и в присутствии коров. Сапожник привез с собой также, нечто, сильнейшим образом подействовавшее на крестьян: он снял с грузовика блестящий новенький велосипед и поставил его у мастерской – так, чтобы это чудо техники постоянно мозолило глаза прохожим, сам Гуревич, разумеется, из-за физического недостатка сесть на велосипед не мог. Но велосипед оказался не столько средством передвижения, сколько тонизирующим средством для самого Гуревича: сапожник приходил теперь на собрания совета, осторожно и гордо ведя перед собой блестящее двухколесное существо…
  Многие задавались в те дни вопросом, как мог простой сапожник позволить себе покупку такого железного осла, и, в результате, пошли слухи, которыми глупые люди обычно преследуют любую личность, решившую посвятить себя делу общества. Два стола и пресс-папье, которые сапожник привез из города, поставили на песок, среди четырех столбов конторы председателя, а вокруг разбросали остальной инвентарь. Жители деревни от зари и до захода солнца толпились возле выставки и вслух восторгались странными стульями на подвижной оси и резиновыми подушками, которые можно надувать ртом. На столе и в ящиках были, в соответствии со вкусом госпожи Хасидов, разложены огромные папки, карандаши, которые с одного конца пишут красным, а с другого – синим, чернильница с гусиным пером, линейка, резинка(!), плетеная корзина для ненужных бумаг, нож без лезвия, красивые белые пузырьки с клеем, кусок красной губки(?), маленькие весы для взвешивания писем(?), чудесная машина, способная проделывать ровные отверстия в бумаге, и, наконец – печать с подушечкой, настоящая точилка для карандашей, коробка позолоченных кнопок, счеты с разукрашенными костяшками, колокольчик и многие другие вещи…
  Члены временного Совета с огромным удовлетворением смотрели на достижения канцелярской техники и часто инстинктивно садились за письменный стол, напуская на себя интеллигентный вид. Немного портил настроение лишь вопрос, что теперь делать с этими блестящими вещами? Но все устроилось самым лучшим образом Под мудрым руководством инженера.
  – Первым делом, господа, – приказал Дульникер, – надо составить список жителей деревни, чтобы избежать путаницы.
  В этой связи было выдвинуто предложение назначить особого чиновника для ведения конторских дел. Членам Совета предложение показалось разумным, так как зарплата начинающего чиновника должна быть низкой, – максимум 24 лиры, а если разделить эту сумму на двенадцать равных частей, бремя расходов и вовсе не будет ощущаться.
  Труднее было решить вопрос, кому из пятерых членов Совета поручить на этот раз выбор кандидата на пост чиновника из своих родственников? Дульникеру хотелось немного утешить человека, «потерпевшего физические страдания только из-за своей бескомпромиссной стойкости в вопросах веры», и он предложил поручить вопрос о ведении конторских дел Яакову Сфаради…
  Итак, после этого важного совещания резник осторожно подошел к знакомому столбу, и, забравшись наверх, объявил всем заинтересованным, что для ведения дел секретариата временного Совета требуется религиозный еврей, соблюдающий законы кашерности. Предпочтение отдается людям, обладающим канторскими способностями. Слава резника была в те дни на спаде, но восемь крестьян с ермолками, и, небрежно свисающими из-под рубах кисточками, решили вступить в соревнование за привлекательный пост. Число бездельников вообще в деревне в последнее время значительно выросло, а урожай тмина на запущенных полях становился все скуднее и скуднее…
  
  Узнав о катастрофическом положении на полях, Дульникер созвал временный Совет на чрезвычайное заседание. Впрочем, «созвать» – не совсем верное слово, так как в последнее время Совет ежедневно собирался в новом телятнике Хасидова, и лишь сапожник которому все труднее становилось таскать новенький велосипед, иногда отсутствовал. – Господа! – начал свое выступление Дульникер. – Должен выразить крайнее свое недовольство в связи с отставанием в сельскохозяйственном секторе! Член совета Хасидов, что говорят нам данные об урожае нынешнего года?
  – Данные очень плохие, господин инженер, – ответил, парикмахер без тени волнения на лице. – Мы сдали в «Тнуву» не больше десятой части обычного урожая.
  – Прекрасно! – взорвался Дульникер. – Господин Хасидов, председатель деревни Эйн-Камоним с радостью и удовлетворением сообщает, что уже в первые месяцы своего правления ему удалось в, десять раз снизить производительность труда! Прекрасно! Вам удалось превратить жителей деревни в бездельников! Сами вы превратились в неисправимых болтунов…
  – Секундочку, господин инженер, – прервал Дульникера парикмахер. – Вы должны нас простить, но мы торопимся. Это верно, что урожай плохой, но из-за этого цены на тмин поднялись, и теперь за десятую часть прежнего урожая нам платят в пять раз больше, чем за весь урожай в прошлом году…
  И никак не можем мы понять, – продолжал парикмахер, – почему нам нельзя больше зарабатывать за меньшую работу…
  Лицо Дульникера залила краска, а на висках задрожали жилки. Раньше с ним не осмеливались говорить таким оскорбительным тоном. В последнее время государственный деятель испытывал тайную ненависть к маленькому бесталанному парикмахеру, который ничем не отличается от остальных жителей деревни и которому кажется, что судьба возвысила его над всеми. Дульникер с отвращением отметил, что парикмахер железной хваткой ухватился за свое звание и повозку, будто опасаясь, что, в случае его ухода в отставку, деревня обанкротится. После принятия на работу «секретаря конторы председателя» Хасидов усвоил несколько странных привычек. Прежде всего он приказал секретарю записывать каждое изреченное им слово. Часто люди видели, как верный оруженосец парикмахера бежит за повозкой и записывает в блокнот приказы. Ведь Хасидов ясно распорядился: «Все в письменном виде!» Председатель жаждал исписать горы бумаги и испробовать каждый предмет из груды совершенного канцелярского инвентаря, так что в последнее время он почти не вступал в устный контакт с публикой. Если клиент спрашивал, когда приедет грузовик «Тнувы», парикмахер словно воды в рот набирал и медленно отвечал: «Получите ответ в письменном виде». Секретарь записывал имя клиента и через два дня отправлял через посыльного конторы – одного из «трехстворчатых», разумеется – клочок бумаги, на котором было, например, написано: «В среду» Секретарь подписывал бумагу, ставил печать, а затем регистрировал все в личной карточке клиента.
  – И этого ненормального бюрократа я сам усадил в председательское кресло? – спросил себя Дульникер в самый разгар чрезвычайного заседания, и собрался, было дать достойный отпор Хасидову, но в этот момент в зал вошел дежурный «шкаф» и передал парикмахеру записку,
  – Господа, – подскочил Хасидов, – Гуревич просит, чтобы мы пришли к нему. Дело, видно, важное, потому; что он прислал мне письмо…
  С каких это пор сапожник умеет писать? Государственный деятель выхватил записку из рук парикмахера На листке бумаги он увидел примитивный рисунок: огромный ботинок, к которому со всех сторон сбегаются маленькие фигурки людей, и три восклицательных знака…
  
  Возле дома сапожника уже собралась толпа. Крестьяне толкали друг друга локтями, чтобы пробраться поближе к окнам и, судя по выражениям лиц, они отказывались верить в происходящее. Члены совета протиснулись сквозь любопытную публику, заглянули в окно и тоже застыли от удивления на месте. Что, вы думаете, они увидели? Посреди комнаты стояла маленькая Двора в белом платье и с прозрачной фатой на голове, а рядом с ней, в обычной одежде, маячил слуга. Зеев немного потолстел следы ушибов почти исчезли, но его взгляд блуждал, точно ища спасительный выход, по лицам людей и предметам Перед молодыми стоял Яаков Сфаради и что-то читал из молитвенника. Но картина будет неполной, если не упомянуть сапожника, стоявшего возле двери с охотничьим ружьем, направленным на Зеева.
  Насытившись необычным зрелищем, члены Совета обогнули дом и попытались зайти с черного хода, но дверь оказалась запертой. Офер Киш нетерпеливо постучал, и через несколько минут дверь открыл сам Гуревич.
  – Вы уж меня простите, что сам не пришел пригласить вас на свадьбу, но я просто не мог уйти с церемонии, – оправдывался сапожник, не спуская глаз с Зеева. – Слуга решил, наконец, жениться на моей дочери.
  Члены совета протиснулись в комнату и стали вдоль стен. Несмотря на всю свою несложность, церемония очень медленно продвигалась к концу. Зеев застыл в тяжелом молчании и упрямо опустил глаза, но щелчок предохранителя заставил его встрепенуться и занять подобающую позу.
  – Большое спасибо, – прошептал секретарь и, обливаясь холодным потом, подписал все необходимые документы. В этот момент ветеринар разразился бурными аплодисментами, а сапожник – отец с еще более желтым, чем обычно, лицом, закричал «Мазал тов» и расцеловал молодоженов. Поставив ружье в шкаф сапожник подошел к зятю и громко провозгласил:
  – Тот, кто женится на дочери Цемаха Гуревича, не берет в жены нищенку! Я запишу на имя своего зятя три гектара плодородной земли как только при конторе председателя будет создано Управление земельного фонда.
  После этого заявления, несомненно говорившем о щедрости сапожника, все присутствующие бросились к Цемаху Гуревичу и поздравили его с радостным событием. Даже парикмахер пожал ему руку, что справедливо можно было отнести к категории сенсаций.
  Маленькая Двора увидела Дульникера и кинулась ему на шею.
  – Я так счастлива, господин инженер! Сначала Зеев не хотел жениться, но папа сегодня сказал, что застрелит его как собаку, и он согласился.
  Государственный деятель ласково погладил светлые волосы девушки и заметил, что секретарь, улучив момент, выбежал в соседнюю, комнату; Дульникер бросился за ним и ухватился за дверь до того, как Зеев успел запереть ее на ключ. Зеев отпустил дверную ручку и враждебно посмотрел на своего учителя.
  – Думаете, Дульникер, я Смирюсь с этим спектаклем? – А почему бы, и нет? Деревенский образ жизни куда здоровее городского.
  – Так поселитесь здесь, – процедил сквозь зубы секретарь. – Я не согласен жить в этой дыре! Для чего мы, сюда приехали?
  – Почему ты спрашиваешь об этом меня? Разве я; хотел сюда приезжать? Секретарь приблизился к государственному деятелю. – Не врите, Дульникер!
  Государственный деятель отпрянул. Он врет? Амиц Дульникер врет? Ведь, кажется, всего минуту назад секретарь сказал ему слово в слово: «Жизнь в этой деревне без шума, без прессы будет замечательным и здоровым отдыхом»
  – Зеев, – печально прошептал, задетый до глубины души Дульникер, – возьми свои слова обратно!
  Секретарь оттолкнул руку государственного деятеля.
  – Хватит, Дульникер, вы уже у меня в печенках сидите! – закричал он. – Вы уже настолько обезумели, что думаете, будто я нуждаюсь в ваших советах? Наоборот, Дульникер! Кто сочиняет ваши прославленные речи? Кто оптом пишет за вас статьи? И кто вы, в конце концов? Что вы понимаете, что вы знаете? Есть у вас какая-нибудь профессия? Дульникер руководит семьюдесятью предприятиями, Дульникер здесь – Дульникер там, Дульникер бегает, прыгает, звонит, инспектирует, поднимает; и понижает в должности, каждый день участвует в дюжине. заседаний, Дульникер сотнями увольняет специалистов и перебрасывает их на другие участки, за ним остается последнее слово, хотя он ни черта не понимает в деле, которым руководит! Глупо, смешно и глупо! Тысячи дураков много лет учатся, а затем не покладая рук трудятся для того, чтобы, в конце концов, пришел политик и пожал плоды их труда – и все, благодаря одной вещи, которой их не обучали в университетах: он умеет говорить о том, что они делают. Да, в этом деле вы спец, Дульникер! Говорить, говорить часами, как нескончаемая пластинка, говорить до самоодурения. Говорить бессмыслицу, чушь, лишь бы говорить! Дульникер борется до последней капли крови, но ведь он в глаза не видел настоящей пули; Дульникер бросает массы на превращение пустыни в цветущий сад, а сам в своей жизни даже одного цветочка не посадил! Государственный деятель! Амиц Дульникер – государственный деятель! Ведь даже говорить по-человечески вы не умеете! Сколько в вашей речи иностранных слов, но ни одного вы применить правильно не можете! Но это не мешает Дульникеру получать дурацкие премии за успехи в литературе и открывать всевозможные выставки. Все идет хорошо, пока он не садится есть – здесь люди разбегаются во все стороны. Скажите, Дульникер, вам и вправду кажется, что вы все еще в здравом уме? Вы заметили, что обращаетесь ко всем во множественном числе, потому что разучились говорить с отдельными людьми и способны выступать только перед массами? Имеете вы понятие, сколько раз мне пришлось выслушать эту идиотскую шутку, соли которой, кстати, я до сих пор не уловил? Все смеются за вашей спиной, Дульникер, но вы, опьяненные своим величием, не замечаете этого. Расскажу вам, как вы меня «открыли». Я поспорил, что сумею приветствовать вас самыми глупыми фразами, и вы растаете от удовольствия. «Архитектор, воплотитель мечты, пламенный борец, вождь и учитель»! Вы боролись, Дульникер, только за свое место в партии и теперь, заняв его, закрыли дорогу более молодым и способным, чем вы. Дульникера невозможно тронуть, он сидит в кресле, по ошибке преподнесенном ему судьбой тридцать лет назад. Сидит, словно приклеенный горячим тестом, а ведь куда больше подошло бы ему место в доме престарелых…
  Секретарь изрыгал свой монолог, прислонившись к стене и тяжело присвистывая.
  – Когда вы, наконец, увидите себя, Дульникер, в истинном свете? Когда вы поймете, что ваше время безвозвратно ушло, что сегодня вы обыкновенный мыльный пузырь? Ждете, пока лопнете?
  С этими словами секретарь опустился на кровать и громко захохотал. Государственный деятель слушал со смешанным выражением удивления и отвращения. Почему-то на этот раз он не покраснел и вены не выделились на лбу. Лицо его как-то мгновенно стало дряблым и очень постарело. Он сделал шаг и ухватился за спинку кровати.
  – Положим, сегодня я действительно мыльный пузырь, тихо сказал он. – Положим, сегодня я, действительно никому не нужен и все смеются за моей спиной. Но сказать, что я и своей жизни не сделал ничего конструктивного, что я только болтал? Кто же, если не дульникеры, строил эту страну? – голос государственного деятеля дрогнул и на глазах показались слезы. – Положим, все это так. Почему же ты, молодой и честный человек, все время льстил, пытаясь войти в доверие к старому бездельнику? Только ради карьеры? Чтобы завоевать позиции в партии? Положим, я действительно старый болтун, которому кажется, что он творит великие дела Но ты, мой друг, со всеми своими способностями куда хуже такого мечтателя, как я. Ты всегда притворялся. Через несколько лет ты сам, 3еев, превратишься в того же старого паразита, которого только что описал, с той лишь разницей, что Амиц Дульникер уйдет из этого мира бедным человеком с чистыми руками, а ты всегда будешь продажным лицемером…
  Секретарь приподнялся на кровати и задрожал всем телом.
  – Дульникер. прекратите! – закричал он. – Ради Бога, прекратите! Пре-кра-ти-те!
  Дульникер вышел из комнаты и незаметно пробрался среди веселящейся публики. Только Герману Шпигелю он, как бы между прочим, заметил:
  – Господин ветеринар, мой слуга нуждается в вашей помощи.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ПЕРСОНА НОН ГРАТА 

  Дорогая Геула!
  Данное письмо я пересылаю через верного человека, шофера «Тнувы», так как его содержание не должно стать достоянием прессы. Вначале пришла мне мысль поехать домой на грузовике, но потом я решил не подвергать опасности и без того слабое здоровье. Поэтому, Геула, прошу немедленно выслать автомобиль, чтобы увезти меня отсюда.
  На этот раз опасаться нечего, решение мое твердое и окончательное. Я перестал встречаться с людьми и бросил своих коров. У меня был тяжелый душевный кризис, который, как уже сказано, тяжело отразился на моем здоровье. Теперь мне снова приходится злоупотреблять снотворным и, боюсь, давление крови тоже поднялось. Горько разочаровался я в человеке, который многие годы, пользуясь моей наивностью, притворялся моим другом. Рана эта еще не зажила в моем сердце, и поэтому я воздержусь пока от представления тебе подробного отчета об этом печальном явлении. Я хочу коротко рассказать о разочаровании другого рода. Надеюсь, это описание поможет тебе, Геула, понять до конца всю трудность и нелепость ситуации, в которой я теперь нахожусь.
  Итак, около двух недель назад я обнаружил на кровати бумажку, на которой корявыми буквами было написано: «Почему парикмахер вместо конторы строит телятник?» К этому моменту я отошел уже ото всех дел, но анонимную записку не игнорировал, ибо и сам успел заметить, что хотя стройматериалы уже полтора месяца непрерывным потоком прибывают в деревню, на месте конторы ничего, кроме четырех столбов не построено. На стройплощадке Дома Культуры ты тоже ничего не обнаружишь, кроме небрежно сделанного плаката: «Здесь вскоре будет построен деревенский Дом Культуры в п а м я т ь Амица Дульникера» (Разрядка моя. «В память» прибавлено к имени потому, что я в свое время явился инициатором этого мероприятия, но в то же время я заявил членам Совета, что не поддерживаю нелепый обычай, по которому общественные места называют именами здравствующих знаменитых людей.) Итак, одновременно с преступным отставанием в области строительства общественных учреждений, господин Хасидов, этот провизорный председатель, построил роскошный телятник, весь из бетона, что, мягко выражаясь, наводит на грустные размышления.
  Взвесив все эти факты, я решил передать анонимную записку на рассмотрение Совета, но делегаты отнеслись к жалобе резко отрицательно, заявив, что не могут обсуждать письмо без подписи. Моя бескомпромиссность в отношении анонимных писем хорошо известна, (загляни, дорогая, в стенографический отчет конгресса исполнительного Комитета в 1953 году и ты обнаружишь там, после длинного и скучного выступления Шимшона Гройдса, мое замечание по упомянутому поводу, которое, если мне не изменяет память, помещено на 420-493 стр.). Но на этот раз я изменил своим принципам и заявил господину Хасидову, что, невзирая на отсутствие подписи, я хотел бы знать, из каких материалов он построил свой роскошный телятник. Господин Хасидов сказал, что не будет отвечать, пока не узнает, кто написал записку.
  С известной точки зрения он прав, и я немедленно приказал начальнику полиции и его умной собаке «Дьявол» приступить к расследованию. В то же время я ему намекнул, что автор письма, по-моему, вращается в кругах, близких к Совету, и жалоба – не более как акт личной мести. Собака «Дьявол» понюхала записку и, уткнувшись носом в пыль, побежала к дому трактирщика. Она поднялась по лестнице и, к великому моему удивлению, вошла прямо в мою комнату, но через несколько минут полицейский, мой напарник по комнате, сошел вниз и сообщил, что собака безо в сяких колебаний направилась к его кровати и начала в ней рыться.
  Таким образом выяснилось, что записку написал сапожник до выборов председателя, можете мне поверить.
  И так далее, на девяти страницах. Наконец, господин Хасидов убедился, что его слова не будут использованы против него в предвыборной кампании и дал подробные показания, бросившие новый свет на все дело:
  «Однажды ночью иду я спать, – начинаются показания провизорного председателя, – и вот в полночь, во сне появляется маленький старичок, не больше двадцати сантиметров ростом, с тюрбаном на голове, длинной рыжей бородой и черными, как угольки, глазами. Он звонит три раза в стеклянный колокольчик и говорит мне: «Залман Хасидов, Залман Хасидов, пойди в Темную безлунную ночь, в час, когда кричит мужчина, к развилке дорог на краю деревни, где стоят три ивы, и вы копай яму под средним деревом. На глубине в полметра, – продолжал гном, – ты найдешь маленькую шкатулку с деньгами «Тнувы». Возьми деньги и построй телятник на диво всей деревни». Я не знал, что ответить старичку. «Рабби, – спросил я его, – почему вы даете мне этот клад? И тогда старик сказал: «Потому что ты председатель», снова зазвонил в колокольчик и исчез. Проснувшись я не поверил в сон, но постепенно любопытство взяло верх и однажды в безлунную ночь, в час, когда закричал мужчина, я пошел к трем ивам и под средним действительно обнаружил клад. Я взял деньги и, выполняя приказ гнома, построил телятник.
  ВОПРОС: Имеются ли у вас, господин Хасидов, вещественные доказательства вышесказанного?
  ОТВЕТ: Конечно, ведь каждый может придти и посмотреть на мой телятник.
  Прости, Геула, за подробный пересказ событий но сильно во мне желание объяснить тебе причины, заставившие, меня принять решение о срочном выезде из этой провинции. Итак, ты могла убедиться, что показания господина Хасидова о происхождении стройматериалов были вполне приемлемы, хотя, по правде сказать меня смутила деталь с колокольчиком: не понимаю, с какой стати старик должен был звонить в колокольчик. И все же, благодаря достойной похвалы бдительности господина Шпигеля, мы не отложили дело Хасидова в сторону.
  Иными словами, показания господина Хасидова показались контролеру Совета недостаточно убедительными, и он решил произвести ревизию. В безлунную ночь он встал с первым криком мужчины, пошел к развилке дорог и обнаружил там – кто бы мог подумать?! – только две ивы! Тем самым были опровергнуты все утверждения председателя, так как из двух деревьев никак не выберешь среднее! Верно ведь говорят, что у лжи ноги коротки, и она, в конце-концов, выплывает наружу.
  Контролер Совета сохранил свое открытие в глубокой тайне и, продолжал расследование, хотя и изменил при этом систему. Однажды, в особенно душную ночь, когда я по своему обычаю спустился подышать свежим воздухом в беседку, мое внимание привлек черный силуэт, осторожно подкравшийся к освещенным изнутри окнам дома парикмахера…
  Короче, назавтра я созвал по просьбе контролера Совет на чрезвычайное заседание и предоставил слово Герману Шпигелю. Представь себе, милая, от рассказа контролера, у меня волосы дыбом встали. Контролер, по его словам, навострил в ту ночь уши и прослушал диалог между господином Хасидовым и его супругой и том месте, где госпожа Хасидов упрекала мужа в жадности. По ее словам, следовало предложить полицейскому Михе мешок цемента. Госпожа Хасидов утверждала, что один мешок ничего не изменил бы, раз парикмахер дал уже три мешка сапожнику и по одному – трактирщику, резнику и портному. В то же время мешок цемента заткнул бы рот полицейскому, тем дело и закончилось бы.
  В зале заседаний воцарилась тишина, но потом господин Хасидов встал и бросил в лицо господину Шпигелю тяжелые обвинения: «Это шпионаж! – кричал провизорный председатель. – Нет на свете ничего подлее подслушивания под окнами!» Резник присоединился к мнению господина Хасидова и напомнил, что по еврейской религии подслушивание считается тяжелым грехом и раввинские суды часто выносят преступникам суровые приговоры.
  Ситуация действительно была весьма и весьма деликатной. Контролеру не удалось защититься от обрушившихся на него со всех сторон нападок, и он монотонно повторял одну фразу: «Ладно, я совершил постыдный поступок, но господа все же воровали цемент!» Однако слова его тонули во всеобщем гаме. Жена парикмахера, госпожа Хасидов, не сдержалась и спросила, какое дело ветеринару до цемента и вообще, с какой стати Герман Шпигель беспокоит Совет своими личными делами? «Три коровы, красивые кик картинка, подохли у меня в прошлом году из-за твоего лечения! – вышел из себя сапожник. – Почему, Шпигель, ты об этом не говоришь?..»;
  Члены Совета наперебой осуждали Контролера за то, что он не оправдал их доверия и даже пытался, пользуясь своим положением, очернить Совет. Бедный Шпигель пытался защищаться и напомнил, что его просили разобраться в деле Хасидова, но все оказалось бесполезным и, спасаясь от насилия, он с позором оставил зал заседаний. Немедленно состоялось заседание Контрольной комиссии, которая лишила ветеринара всех полномочий и поручила продолжение расследования члену Совета Оферу Кишу.
  Итак, Геула, ты конечно, до конца разобралась в тяжести моего положения председателя Президиума временного сельского Совета. С одной стороны, мне хорошо понятен темперамент делегатов, выведенных из себя шпионажем Германа Шпигеля. С другой стороны, хорошо известна моя непреклонность. Я осудил Совет за его отношение к честно выполнившему свой долг человеку. Я разъяснил делегатам, что они не имеют права присваивать себе общественное имущество – от иголки и до шнурков от ботинок – тем более, что все можно устроить в рамках процедурных норм и морали. Я сказал председателю, что он вообще в таком соглашении не нуждается, так как мы могли легальным путем выделить ему и остальным делегатам значительное количество цемента и материалов – в виде аванса за счет их пенсии. Кроме того, – пояснил я, – общественный деятель не должен совершать поступки, которые могут вызвать осуждение со стороны масс.
  Представь себе, дорогая, что в этот момент встает парикмахер, известный тебе скандалист, и нагло прерывает меня выкриком: «По какому праву господин; инженер вмешивается во внутренние дела Совета? И вообще, кто пригласил господина инженера на закрытое заседание?» Но и этого мало. Сапожник грубо бросает мне в лицо: «Есть предел гостеприимству. Мы уже не дети и в учителях не нуждаемся» и т.д. и т.п.
  Так как все делегаты отнеслись лояльно к этим двум хулиганам (которые, кстати, без меня не могут двинуть ни рукой, ни ногой), я тихо встал и заявил им: «Горе деревне, которая ведет себя так по отношению к Амицу Дульникеру!» и, гордо выпрямившись, ушел в свою комнату.
  Теперь, Геула, тебе наверняка стало ясно, как срочно мне надо бежать из этой заплесневелой дыры. Трудно мне дышать отравленным воздухом хулиганского притона. Кроме того, пошли первые дожди, и в деревне внезапно похолодало. Я запираюсь в четырех Стенах своей комнаты, предаюсь размышлениям и ни с кем не разговариваю, так как повседневные дела меня больше не волнуют из-за своей никчемности. До свидания, дорогая и любимая, жду тебя.
  Твой Дульникер
  Главное забыл: обеспечь репортеров!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. СПЛОЧЕНИЕ СИЛ 

  Дульникер заклеил конверт, надписал адрес и попросил верного человека – шофера «Тнувы» – чем можно скорее вручить письмо лично госпоже Дульникер. Похоже было, что шофер понимал ситуацию до тонкостей
  – Можете на меня положиться, господин инженер – сказал шофер государственному деятелю, и сунул письмо в глубь широкого кармана брюк, немедля побежал к парикмахеру, показал ему письмо и выразил надежду, что его содержание заинтересует парикмахера и его супругу. К чести шофера надо заметить, что не слепая ненависть к государственному деятелю руководила им. Своим поступком он просто хотел укрепить торговые связи с председателем, составлявшим в последнее время списки заказываемых товаров совершенно произвольно.
  Господин Хасидов и его супруга с безупречной ловкостью вскрыли письмо.
  – Видишь, Залман? – пожаловалась госпожа Хасидов, прочитав письмо. – Стоит хорошо относиться к людям? Инженер живет в деревне припеваючи, ест и пьет, как буйвол, а потом обливает нас грязью и хочет бежать. Говорю тебе, Залман, всех вас, политиков, бить надо…
  Парикмахер взял спички и с задумчивым выражением на лице сжег письмо. Залман Хасидов в последнее время был очень нервным. Бремя власти тяжело давило на плечи и часто вызывало неприятное покалывание в желудке, которое переходило в кислый привкус во рту. Люди в своей мелкой зависти не оставляли его в покое, и до парикмахера постоянно доносились слухи о каком-то телятнике, цементе ветеринара, который, якобы был соучастником кражи, и тому подобные вещи, источник которых был известен одному Богу.
  Следует отметить, что местное население оказывало пассивное сопротивление Совету и его действиям. «Скажите, кто из нас выбирал этих руководителей? – удивленно спрашивали друг друга жители, – как случилось, что они вдруг отдают нам приказы, а мы подчиняемся?» Более того, крестьяне подолгу просиживали под деревьями на центральной улице, неподалеку от нового телятника парикмахера и глаз не сводили с закрытых окон, за которыми проходило ежедневное заседание Совета. Крестьяне спрашивали друг друга: «Боже, сколько! времени они могут сидеть без дела в то время, как тминные поля так запущены?»
  От делегатов тоже не ускользали критические взгляды и замечания, но это их нисколько не волновало, пока не приблизилось время выборов и до Судного Дня не осталось всего двадцать дней. Поэтому на одном из заседаний была выдвинута идея совершить «что-нибудь хорошее» – такое, что могло бы порадовать крестьян и усилить их любовь к законному правлению деревни.
  – Господин слуга, – обратились делегаты к новому председателю президиума, который сменил ушедшего в отставку инженера, – что делают в таких случаях?
  – Обычно делают что-то социальное. – Почему именно социальное? – спросили члены Совета. – И что это такое?
  – Это мероприятие «Люби ближнего твоего, как самого себя», – с огромным наслаждением пояснил Зеев, – и оно охватывает много видов благодеяний: бесплатное медицинское обслуживание, бесплатное образование, коллективные походы в музеи за счет местных властей и так далее.
  – Это не то, – начал вслух размышлять парикмахер. – Если не надо будет платить ветеринару, все вдруг заболеют. Кроме того, Герман Шпигель никогда не согласится лечить бесплатно, и будет прав.
  – В то же время бесплатное образование у нас уже имеется, – заявил резник. – Денег, что родители дают мне, платой не назовешь.
  – И от посещения музеев за счет местного Совета они в восторг не придут, так как мы не знаем, что такое музей, – высказал свое мнение сапожник. – Но у меня есть замечательная идея. Самое дорогое для нас – это дети. Так пусть совет даст хороший подарок или деньги дедушке каждого ребенка, который родится начиная с сегодняшнего дня.
  – Это коснется только самых ограниченных кругов, – резким тоном заметил Элифаз Германович и повернулся к Зееву. – Господин слуга, вы приехали из города Что там делали, к примеру, для детей перед выборами председателя?
  – У нас каждому малышу давали бесплатно стакан молока. Но это было в городе, где молока мало.
  – О, это годится для любого места! – пришли в восторг делегаты. – У нас не будет проблем с молоком для детей, ведь у каждого крестьянина есть не меньше одной коровы…
  Члены Совета поздравили друг друга, отметив, что этот день будет поворотным в жизни деревни. Но портной, как и обычно, начал умничать.
  – Одну минутку, товарищи, – сказал он. – А где, мы возьмем деньги на покупку молока для детей?
  – Разве это проблема? – удивился парикмахер. – Насколько мне известно, в деревне не меньше двенадцати, человек имеют трехстворчатые шкафы.
  – Одиннадцать, – поправил его Офер Киш и рассказал уважаемому Совету, что один из «трехстворчатых» тайно распродал остатки своего имущества жителям деревни, и вот уже два дня его никто не видел. По слухам он ушел с семьей в горы. Дело пока до конца не расследовано, но инспектор Киш сделал выводы и увеличил одноразовый налог, взимаемый с остальных «трехстворчатых», на двенадцатую часть.
  – Но господа, – заметил председатель собрания с высоты своего кресла, – где написано, что мы должны тратить деньги на это мероприятие? Просто потребуем от каждого крестьянина, чтобы он ежедневно сдавал стакан молока для детей деревни.
  – Отлично, – прошептал восхищенный Элифаз Германович. – Но я предлагаю потребовать два стакана, потому что во время дойки много молока может пролиться…
  – И еще, – добавил Зеев. – Не логично, чтобы все крестьяне сдавали молоко. Я предлагаю взимать молоко только с тех, кто имеет маленьких детей…
  Итак, спустя несколько дней, накануне мероприятия «Один-стакан-молока-бесплатно-каждому-ребенку» совет приступил к переписи детей в возрасте 0-12 лет. Одновременно с этим крестьяне, имеющие детей упомянутого возраста получили письма из секретариата конторы председателя, в которых им предлагалось ежедневно сдавать резнику два стакана свежего молока. Яаков Сфаради заботился о кашерности живительного напитка, а одиннадцать курьеров совета бегали по домам крестьян с огромными деревянными подносами в руках и раздавали детям молоко – по стакану на ребенка.
  – Видишь, цыпленочек? – сказал новоиспеченный председатель президиума своей хрупкой жене. – Вот как надо навязывать глупой толпе социальные агромероприятия!
  – Ты остался злодеем, – ответила Двора. – Над всеми смеешься!
  – А что мне здесь делать? – уже серьезно спросил секретарь и, подобно льву в клетке зоосада, со стоном опустился на кровать.
  Операция с социальным молоком привела к отдельным стычкам между несколькими бунтовщиками и силами безопасности, в которые входила полиция и собака «Дьявол», но инциденты в массовые беспорядки не вылились. Более того, казалось, что в деревне Эйн Камоним наступил золотой век.
  Начало новому почину положил Яаков Сфаради, отказавшийся брать деньги за обработку кур под предлогом, что богобоязненному человеку нельзя брать деньги у евреев, которые голосуют за него на председательских выборах, и люди пришли к выводу, что они, видимо, будут голосовать на выборах за резника. Спустя несколько дней и портной перестал взимать налоги и стал бесплатно танцевать на частных вечеринках. Но всем было ясно, что резник и портной не питают иллюзий и надеются быть переизбранными в качестве рядовых членов Совета. Что касается должности председателя, то выбор должен пасть на одного из двух гигантов: парикмахера или сапожника.
  Положение Гуревича было в эти дни плачевным! После того, как Хасидов начал провожать своих свежевыбритых клиентов словами: «Денежную сторону уладим в другой раз», в сапожную мастерскую потоком хлынули со всех концов деревни старые и дырявые ботинки. И надо же было случиться, что именно в эти безумные дни престарелый отец сапожника стал вдруг жизнерадостным и заявил сыну, что тоже хочет хоть разок выехать из деревни, пока не пришлось отправиться к праотцам.
  Душа сапожника раздвоилась на «Гуревича-сына» и» Гуревича-члена Совета». Член Совета склонялся к тому, чтобы разрешить поездку (старик может рассердиться и проголосовать за парикмахера), но сын возражал: «Умник! А кто будет ремонтировать эту кучу ботинок?» В конечном итоге, сын одержал верх, и сапожник сказал Гуревичу-отцу:.
  – Несмотря на то, что ты мой отец, в качестве члена Совета я не могу утвердить эту бесполезную поездку.
  Но Гуревич – отец был уже по горло занят подготовкой к отъезду и успел разменять накопленные деньги у резника – по курсу две лиры Тнувы за три внутренние лиры. Поэтому старик вдруг вспомнил слова господина инженера, сел на табуретку, подставил голову нежным зимним лучам солнца и заявил:
  – Страйк! – Хорошо, – прошептал сапожник, пусть будет страйк, папочка, но почему на улице?
  Замечание было логичным, и старик вернулся в каморку, продолжив страйк за работой. Это соглашение позволило сапожнику полностью отдаться новому мероприятию, которое, словно землетрясение, подействовало на лагерь парикмахера. Цемах Гуревич сшил из остатков кожи огромный мяч и белой масляной краской написал на нем: «Подарок сапожника его молодым поклонникам». (Если это его идея, то я мыльная пена!», – заметил снедаемый тупой ненавистью Хасидов). Потом этот красивый, но немного прямоугольный мяч перешел в руки молодых поклонников, которые теперь большую часть времени посвящали футбольным матчам на лужайке возле земляных насыпей.
  Что касается влияния межпартийной борьбы на частную жизнь людей, то можно отметить, что сторож склада постепенно сварил и съел всех почтовых голубей, так как надобность в них отпала: грузовик «Тнувы» был теперь постоянным гостем деревни. Доходы шофера от экспорта в деревню в те дни намного превысили его гистадрутовскую зарплату, несмотря на то, что он был женат, имел детей и большой стаж. Шофер возил членов Совета и помог «трехстворчатому» № 12 вместе с семьей выбраться из деревни и найти убежище в центре страны. Но львиная доля доходов приходилась, все же, на частные заказы, совершаемые в глубокой тайне.
  Сведения о содержимом пакетов, привозимых шофером, очень скоро становились достоянием общественности и вызывали бурное волнение в деревне. После возвращения Элифаза Германовича из Иерусалима, где он пробыл два дня в качестве посланца жителей деревни и подыскивал для покупки аппарат для производства содовой воды, крестьяне обратили внимание на приятный запах, исходивший от платья Малки, жены трактирщика. Проходя по улице, она оставляла за собой густые облака запаха, опасным образом возбуждавшие остальных женщин. Поэтому даже стойким из мужчин пришлось уступить и, подкравшись незаметно к шоферу «Тнувы», заказать флакончик волшебных; духов. Слава Богу, благодаря катастрофически низкому урожаю тмина в этом году, крестьяне разбогатели и денег у них было вдоволь.
  Женщины почему-то стали выполнять важную роль в жизни Эйн-Камоним.
  – Послушай, Залман, – сказала однажды вечером госпожа Хасидов. – Ты совсем забыл, какой великий день у нас сегодня?
  – Сегодня? – пожал парикмахер плечами. – Понятия не имею. – Так скажу тебе: ровно двадцать лет назад мы открыли парикмахерскую.
  Залман Хасидов ощутил приятное щекотание в горле: двадцать лет – это все же двадцать лет. Но потом он взял в руки бумагу и, после тщательного подсчета, пришел к выводу, что число не столь уж круглое, так как парикмахерская открылась ровно девять лет, три месяца и семнадцать дней назад…
  – И это немало, – заметила госпожа Хасидов. – Какой прекрасный юбилей.
  – Не сходи с ума, жена, – повысил парикмахер голос. – Я знаю, о чем ты думаешь. Выбрось это из головы.
  
  Дульникер остановился возле роскошного телятника, поднялся по выложенным мрамором ступеням и, к огромному своему удивлению, прочитал на его стене: «В ближайшую субботу вечером деревня торжественно отметит 20-летний юбилей открытия парикмахерской всеми любимого председателя ИНЖЕНЕРА ЗАЛМАНА ХАСИДОВА. Празднества состоятся на площади у Дома Культуры (парикмахерская).»
  Своим блеском это объявление несколько дней слепило глаза прохожим, но сапожник почему-то ничего не предпринимал и ограничился лишь тем, что к словам «любимый председатель» приписал: «временный и лысый». Осведомленные лица истолковали эту сдержанность тем, что и сапожная мастерская была когда-то основана…
  Государственный деятель смотрел на крикливый плакат, и лицо его постепенно мрачнело. Много дней просидел он взаперти, ожидая, что жители деревни придут и попросят прощения, за то, что отвернулись от своего вождя и учителя, но никто и не думал извиняться за свои грехи. В конце концов, всеми забытого государственного деятеля потянуло на улицу, к мягкому и нежному солнцу. Люди приветствовали его легким кивком головы, как в самом начале его пребывания в деревне, но теперь это не удручало государственного деятеля, так как он знал, что Геула уже в пути, и скоро он присоединится к обществу более-менее нормальных людей. В сердце Дульникера кипела ненависть к бывшему секретарю: ведь окажись тот немного проворнее во время похищения, государственный деятель давно сидел бы в своем удобном кабинете. Государственный деятель перебирал в памяти все возможные меры наказания – от дисциплинарных до полного изъятия имени Зеева из своей автобиографии. Шимшон Гройдс и остальные противники Дульникера вели против него постоянную травлю в самой партии и вне ее, и Дульникер не раз подумывал, что хорошо было бы написать мемуары и выбросить их них имена всех врагов, будто их и в помине не было.
  Легкий удар по макушке заставил государственного деятеля отвлечься от приятных размышлений. Потом он почувствовал два сильных удара в спину и, повернувшись, увидел Хейдада и Мейдада, растянувшихся за широкостволой липой и из резиновых автоматов посыпавших очередями каменных пуль дюжину других малышей.
  – Берегись, инженер! – закричали близнецы. – Ты находишься на линии огня. Беги! Дульникер замахал в сторону шалунов кулаком.
  – Что здесь происходит? Вы ведете себя, как беспризорники. Попрошу немедленно прекратить!
  – Иди, инженер! – закричали дети хором. – Ты что, глухой? Убирайся!
  Дульникер топтался на месте. Мейдад подскочил к государственному деятелю и оттащил его за дерево.
  – Не будь сиротой, инженер, – упрекнул он Дульникера. – Ты что не видишь, сколько их?
  – Кто эти дети? – Это класс сапожника.
  Напрасно морщил Дульникер лоб – ведь не мог он знать об изменениях, происшедших в местной системе образования с момента его добровольного затворничества. А дело было так: в начале этой исторической недели младший сын Залмана Хасидова за обедом неожиданно спросил:
  – Скажи, папа, это правда, что сапожник будет председателем? Кусок мяса застрял в глотке Хасидова. – Что? – прошептал он. – Скажи, где ты этому научился? – В классе. Госпожа Хасидов гневно простонала:
  – Пожалуйста, Залман, вот тебе! Двуличный резник учит твоего сына – на твои же деньги, что хромой сапожник – мессия! Так тебе и надо, Залман!
  Залман встал из-за стола, не доел обед, и, подгоняемый острой болью в желудке, побежал к дому резника. Яаков Сфаради радушно принял гостя. Движения резника в последнее время стали более размеренными, лицо округлилось, благодаря усиленному питанию, а одежда обновилась под утюгом Офера Киша. Обмен денег давал неплохой доход, и в голове резника давно засела мысль о приглашении в деревню профессионального кантора…
  – Добро пожаловать! – сказал Яаков Сфаради высокому гостю. – Садитесь.
  – Никаких садитесь! – обрушился на него Хасидов. – Вы, господа, развращаете молодежь, превращаете моего сына в сапожникиста. Что это значит, позвольте вас спросить?
  – Минутку, господин председатель, – отпрянул резник, обеспокоенный гневом возмущенного родителя. – Все не так просто. Дети каждый день спрашивают, кто будет председателем, почему будет, когда будет и мне приходится давать какой-то ответ. Вы со мной согласны, господин Хасидов?
  – Так скажите им, что парикмахер навеки останется председателем!
  – Этого, пожалуйста, не просите, господин председатель. Если бы я предсказал вам победу, сапожник рассердился бы, и справедливо, так как всего два дня назад он дал мне в подарок замшевые туфли с маленькими дырочками для ветра по бокам.
  – Очень трогательно! – вскипел парикмахер. – А скажите, Яаков Сфаради, кто поставлял вам ежедневно миньян, когда вы были еще простым человеком, и кто сегодня бесплатно стрижет вашу грязную, бороду?
  – Вы, господин Хасидов, но вам надо понять всю деликатность моего положения. Я не могу сделать отдельные классы для детей членов Совета…
  – А почему бы и нет? Залману Хасидову не пришлось много трудиться, чтобы уговорить членов Совета:
  – Это единственная возможность, – разъяснил председатель на пленарном заседании Совета. – Только таким путем можно избежать ситуации, при которой наши дети будут расхваливать наших же политических противников. Что может быть меньше требования, чтобы наши дети уважали нас, своих собственных родителей? Что касается детей, то прекратятся бесконечные стычки между ними, и это благоприятно отразится на их успехах в учебе…
  Назавтра под наблюдением молодого председателя президиума началась перезапись учеников. Секретариат правления разослал родителям анкеты, в которых предлагалось отметить, кто из членов временного Совета прав («Обведите кружочком фамилию»), и в соответствии с ответами были сформированы классы. Пятеро членов «Комиссии по делам образования» согласились с предложением Зеева в сомнительных случаях, когда отец высказался за одного члена Совета, а мать – за другого, поступать в соответствии с полом ребенка, то-есть дочь пойдет в класс матери, а сын пойдет по стопам отца. Таким образом, резнику приходилось теперь обучать, кроме двух основных классов сапожника и парикмахера, двух близнецов, а также небольшой класс будущих резников. Но и этого мало: был создан особый класс для десяти «трехстворчатых», которые непременно хотели обучать детей портняжному делу.
  Назавтра после осуществления реформы, деревенские улицы превратились в поле битвы, и между отдельными классами началась бескомпромиссная война. Сапожникисты атакой взяли дерево, за которым окопались трактирщикисты с дядей инженером. Град камней и превосходящие силы противника сделали свое: близнецам пришлось с позором бежать.
  – Инженер! – кричал, оглядываясь, Мейдад. – Что с тобой? Беги!
  Дульникер не двигался. Мутным взглядом смотрел он на маленьких людей, не замечая боли и камней, которые непрерывно сыпались на него.
  
  На торжество по случаю 20-летнего юбилея парикмахерской пришли все жители деревни, невзирая на черные грозовые облака, показавшиеся на горизонте. Место будущего Дома Культуры продолжало оставаться пустынным куском земли, на котором теперь было несколько столов и плакат с надписью: «Здесь скоро будет построен деревенский Дом Культуры имени ЗАЛМАНА ХАСИДОВА И МОШЕ РАБЕЙНУ»
  Излишне напоминать, что новая надпись (вместо «Памяти ИНЖЕНЕРА ДУЛЬНИКЕРА») была принята на заседании Совета после бурных споров и пререканий между сапожником и парикмахером. Только разумный совет молодого председателя президиума привел к компромиссному решению («МОШЕ РАБЕЙНУ») – предложение сапожника и («ЗАЛМАН ХАСИДОВ») – предложение парикмахера.
  – Имя господина Хасидова вправе красоваться на плакате, так как именно в период его правления было решено строить Дом, – утверждал Зеев. – Но желательно оставить и Моше Рабейну, в свое время много сделавшего для нашей культуры.
  Теперь секретарь сидел за столом, рядом с сильными мира сего, а люди, не отрываясь, смотрели на его маленькую жену, пытаясь угадать, на каком месяце беременности она находится. Столы были украшены букетиками гвоздики, которые в сочетании составляли на скатерти имя «ЗАЛМАН».
  Перед Элифазом Германовичем, которому была поручена роль тамады, лежал все тот же колокольчик из конторы председателя.
  Трактирщик внезапно поднялся, нажал на кнопку и под резкие звуки колокольчика проводил виновника торжества и его супругу к столу презизидума. Госпожа Хасидов была в великолепном цветастом платье, вызвавшем волну удивления, разбавленного примесью недоброжелательства. Женщина разволновалась и, усевшись за стол, сквозь слезы радости прошептала:
  – Залман, Залман, какое счастье, что мы дожили до этого дня… Элифаз встал, снова нажал на волшебную кнопку, и толпа замолчала.
  – Уважаемая публика, члены временного Совета, виновник торжества и его супруга, – начал свое выступление трактирщик. – Мы собрались здесь сегодня вечером, в эту субботу, на площади Дома Культуры, чтобы приветствовать нашего председателя де-факто, лучшего из брадобреев деревни, инженера Залмана Хасидова…
  Трактирщик снова нажал на кнопку, и публика разразилась аплодисментами. Амиц Дульникер тихо стоял среди толпы и с удивлением поглядывал на своих соседей. Почему аплодируют ничтожному человеку, которого все презирают? Разве они не понимают, что парикмахер организовал этот пикник с барабанами и танцами за счет самих же собравшихся? Государственного деятеля так поразило красноречие трактирщика, что он почти ушам своим не верил. Неужели это тот «дефективный толстяк», из которого слова клещами вытащить нельзя было?
  – Тому, кто хоть немного знает Залмана Хасидова, понятно, что нашего председателя такие торжества не радуют, – сказал трактирщик, поворачиваясь к председателю, и тот кивком головы высказал полное свое согласие. – Но я должен заметить с этой трибуны, – Элифаз повысил голос и зазвонил в колокольчик, – что двадцать лет назад, когда инженер Хасидов основал парикмахерскую в Эйн-Камоним, мы не могли предвидеть всю важность этого события. Да, господа, двадцать лет назад еще было рискованно открывать магазины в Эйн-Кимоним. Помню, когда мы открывали трактир, многие говорили моей жене: «Малка, Малка, твой муж делает большую глупость», но смелая женщина отвечала без страха: «Положитесь на Элифаза Германовича, он преодолел в жизни немалые трудности, и теперь будет знать, что и где… «Разумеется, излишне напоминать, что начало было трудным. Трактир почти Пустовал. Люди говорили: «Для чего нам трактир? Раньше жили без него, и дальше проживем». Но если случайно приходил гость, я не мог ему сказать: «Простите, я вас не ждал».
  В те времена в моем доме еще не было второго этажа, кухня размещалась почти в самом зале, а белыми скатертями мы не могли накрывать на стол из-за постоянного дыма… Около часа с четвертью понадобилось трактирщику, чтобы с помощью колокольчика добраться до нынешнего положения, когда он в состоянии давать обеды с лучшим мясом и вареными макаронами на 120 персон и по приемлемым ценам, если его предварительно извещают, и он очень просит учесть этот момент, так как чаще всего к нему приходят в последнюю минуту. Парикмахер и его супруга сидели с зелеными лицами, нервно постукивая пальцами по почетному столу. Госпожа Хасидов время от времени приподнималась на стуле, словно готовясь к прыжку. Зеев положил голову на руки, приложил! к носу платок и затрясся всем телом. Но очарованная публика не обращала внимания на подобные детали и с восторгом встретила первое выступление жителя деревни. И когда Элифаз закончил лекцию, сорвавшую покров со всех тайн трактирологии, словами: «Это все, что я хотел сказать тебе, Залман Хасидов, будь здоров!», публика разразилась спонтанными продолжительными аплодисментами.
  Но приятную атмосферу испортило ответное слово виновника торжества. Парикмахер начал свое выступление резко, почти грубо, направо и налево сыпя намеками о некоторых людях, недовольных тем, что он сменил ножницы парикмахера на меч председателя, но ему плевать, так как он знает, что жители деревни сумеют по достоинству оценить человека, который десять лет ведает делами деревни, и все проголосуют за него на приближающихся выборах…
  Сапожник не удержался и стал прерывать выступление парикмахера выкриками с места. Он, Цемах Гуревич, думал, что здесь празднуют двадцатилетие парикмахерской – открытой, кстати, не больше трех лет назад – но речь ни в коем случае не шло о юбилее председательства. На это госпожа Хасидов ответила едким замечанием, а сторонники сапожника ее освистали.
  – Вы мне рот не заткнете, грязные шакалы! – визжал виновник торжества. – Пока я председатель, вы будете меня уважать, иначе прикажу полицейскому, и он выбросит вас вон вместе с вашим сапожником…
  Глаза Гуревича извергали молнии и, казалось, он готов прыгнуть на стол и заехать оратору приличную оплеуху. Но он повернулся и в гневе покинул площадь. В толпе послышался ропот недовольства, над будущим Домом Культуры завеяло духом кровавой битвы, но тут произошло нечто удивительное. Господин инженер проложил себе дорогу среди возбужденной толпы, вскочил на сцену и оттолкнул в сторону парикмахера.
  – Друзья! – закричал Дульникер. – Этот скандал не может продолжаться!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ГОНЧАР В РУКАХ У ГЛИНЫ 

  
  Когда Амиц Дульникер вскочил на сцену, в толпе воцарилась мертвая тишина. Один только зять Гуревича с мольбой посмотрел на небо и сказал жене:
  – Если он начнет выступать и здесь, у меня будет нервное расстройство.
  Государственный деятель стоял с высоко поднятой головой, но, подобно начинающим ораторам, тяжело дышал от волнения.
  – Дорогие друзья, – сказал он, – что здесь происходит? Когда я думаю о простой и тихой деревне, которую застал здесь вначале, и сравниваю ее с руганью и спорами теперь, честное слово, хочется плакать…
  На глазах Дульникера показались слезы. Почувствовав внезапную слабость, он прижался к столу, но его голос креп с каждым словом. Личный секретарь государственного деятеля вынул пальцы из ушей и удивленно посмотрел на Дульникера.
  – Когда-то вы были словно одна большая семья, любили работу и своих жен. Теперь вы научились произносить речи и ненавидеть друг друга. В чем дело, друзья?; Разве забыли вы, как цветет тмин? Неужели вы думаете, что сапожник и парикмахер заслуживают такого внимания? Вы больны друзья, больны все без исключения… Амиц Дульникер чувствовал, что никогда в жизни так примитивно не говорил, свои мысли он теперь излагал с робкой сентиментальностью взволнованного старица. «
  – Пожалуйста, вернитесь к прежней жизни, – продолжал он увещевать толпу. – Вернитесь к работой выбросьте из сердца эту ненависть. Если хотите, выберите председателя, но ради Бога, прекратите этот хаос, эту междоусобную войну.
  Толпа пришла в себя от шока удивления, и по ней прокатилась волна насмешек. И действительно, странно! было слышать такую проповедь из уст инженера. Кто-то выкрикнул:
  – Господин инженер! Сколько рюмок выпил?
  Дульникер пытался игнорировать реплику, но громкий смех, безудержно хлынувший из сотен глоток, заставил его осознать ошибку. Государственный деятель открывал и закрывал рот, но не мог произнести ни звука. Он стоял перед людьми и молчал.
  Вдруг раздался душераздирающий вопль из дальнего угла площади:
  – Пожар! – крикнул кто-то. – Дом парикмахера горит! Только теперь люди обратили внимание на столб дыма и языки пламени над домом парикмахера. Толпа; завопила, и все бросились к месту пожара, но тут разверзлось небо, и в мгновение ока дождь потушил пожар.
  За столом на площади Дома Культуры остался один человек. Государственный деятель не убежал от дождя и почти с наслаждением подставил лицо теплым и, сильным каплям. В трактир он вернулся в мокрой, прилипшей к телу одежде. Люди расступились перед Дульникером и смотрели на него, как на свихнувшегося безобидного старика, которому не надо мешать. По толпе ходили слухи о причинах пожара. Пострадала лишь тыльная стена дома, но было ясно, что только милость Божья спасла деревню от большого несчастья.
  
  Дульникер тяжело поднялся по деревянным ступеням и опустился на кровать. Малка незаметно вошла за ним и накрыла его одеялом.
  – Крестьяне все дураки, – пыталась женщина утешить государственного деятеля. – Они думали, что господин инженер говорит всерьез. Мне не удалось вбить им в голову, что это шутка, что господин Дульникер кого-то изображает…
  Дульникер вежливо улыбнулся и тут же заснул. После двух часов тяжелого как свинец сна он открыл глаза и сам себе не поверил: на кухонном табурете сидел Зеев и широко улыбался. Дульникер соскочил с кровати, и секретарь встал ему навстречу. Мужчины молча обнялись и долго стояли, похлопывая друг друга по плечу. Слезы потекли у них от радости встречи, которая была столь естественной и в то же время столь нелогичной.
  – Послушайте, Дульникер, – сказал Зеев, расслабив объятия, – только теперь я понял, что вы действительно великий оратор. Я был так тронут…
  – Да, Зеев? – лицо Дульникера прояснилось, но тут же снова помрачнело. – Нет, крестьяне просто высмеяли Амица Дульникера, – добавил он печально.
  – Господин инженер, крестьянам тоже не нравится, когда им мешают в разгар игры.
  Оба вдруг упали на кровати и начали корчиться в судорогах смеха. Когда приступ кончился, Дульникер встал и переоделся. Возвращение Зеева подействовало на него благотворно, но переживания последних дней оставили свои следы на его лице. Зеев же располнел и стал менее подвижным.
  – Послушай, Зеев, – съязвил Дульникер, к которому вернулось хорошее настроение, – твоя откормленная морда начинает напоминать голову того резника, что пришел к раввину и заплакал: «Рабби, рабби…» – государственный деятель замолчал и сморщил лоб, так как в его мозгу всплыли смутные воспоминания. – Товарищи, – нерешительно спросил он секретаря, – я, случайно, не рассказывал вам этот анекдот?
  – Что вы! – ответил Зеев. – В конце анекдота, когда выяснилось, что резник не будет дуть в шофар, так как не хотел окунаться в холодную воду миквы, и рабби зал ему «Ойф калт блозт мейн ништ», секретарь искренне и громко рассмеялся.
  – Ладно, – откашлялся Дульникер, – а как поживает твоя прелестная женушка? Как она себя чувствует в своем благословенном положении?
  – О чем вы говорите? – лицо Зеева сделалось серьезным. – Нет никакого благословенного положения. Знаете, что случилось? Через неделю после свадьбы Двора подошла ко мне и сказала: «Зеев, я не чувствую себя мамой». Ну, Дульникер, вы когда-нибудь слышали такое?
  – Ничего себе шутка! – констатировал Дульникер и добавил с ноткой озабоченности. – Конечно, теперь ты жалеешь, что женился?
  – Между нами, Дульникер, я не женился. Резник все-же не раввин. – Это антисемитский подход, товарищи. Секретарь лег на спину и уставился глазами в потолок.
  – Нечего жалеть, Дульникер. Несколько недель совместной жизни помогли ей понять, что я для нее слишком интеллигентен Ей подходит скотник Миха, а не я. Но самое смешное что именно теперь я полюбил этого цыпленочка…
  Дульникер не мог остановить руку, и она медленно, потянулась к ноздрям. Такого удовольствия государственный деятель давно не испытывал.
  – Так о чем вы договорились? – Договорились, что как только мне удастся избавиться от ее отца, я уберусь из деревни, – Но ведь Гуревич так к тебе привязан!…
  – Желтая лихорадка, Дульникер. Он тоже понял, на ком женил свою дочь с тремя гектарами плодородной. земли. Гуревичу я теперь нужен только в качестве советника перед выборами.
  – Жители деревни совсем с ума посходили, – констатировал Дульникер и шепотом поведал секретарю содержание письма, отправленного через шофера Геуле.
  – Автомобиль может прибыть с минуты на минуту, – закончил свое повествование государственный деятель, и возможность окунуться вскоре в котел общественной жизни; напомнила секретарю некоторые из давно забытых обязанностей.
  – Поздравляю вас, Дульникер, – сказал он официальным голосом первого секретаря. – В самом деле, пришло время заняться делами министерства.
  – Я немного устал по известным причинам, товарищи, – сказал Дульникер, в волнении расхаживая по комнате. – Поэтому, друзья, попрошу вас составить черновик моего выступления перед репортерами по случаю возвращения домой. Несколько слов о благотворном влиянии отпуска в провинции на нервную систему общественного деятеля. Потом немного коснись проблем инфляции, абсорбции, промышленности и безопасности…
  – Не надо продолжать, Дульникер, – сказал секретарь, вынимая из кармана сложенный вдвое листок. – Я уже написал.
  
  Последнее заседание временного Совета проходило в атмосфере необычной напряженности. На повестке дня стоял весьма деликатный вопрос. Молодежь села заявила Властям, что хочет составить футбольную команду и встретиться со сборной Метулы. Несколько месяцев назад подобная идея прозвучала бы, как осквернение святынь, но теперь, когда общественное мнение изменило свое отношение к поездкам вообще и когда выборы должны были уже вот-вот состояться, принятие решения было дело трудным. Члены Совета поэтому не торопились. Они пошли к лужайке возле плотины и долго наблюдали за тренировками молодежи, пытаясь разобраться в тонкостях правил этой популярной игры. Затем Совет в принципе высказался за одноразовое соревнование с Метулой, но долго не мог прийти к согласию относительно состава сборной Эйн-Камоним.
  Дело действительно было непростым. Парикмахер требовал, разумеется, большинство мест в команде, заявив, что он исполняет обязанности председателя, и у него больше сторонников, чем у кого-либо другого. Сапожник с этим не согласился и напомнил, что класс сапожника в школе не меньше класса парикмахера, да и мяч сшил он, а не парикмахер. Поэтому Гуревич потребовал себе троих из пятерых нападающих. Остальные члены Совета тоже пытались забронировать места в команде, а резник захотел лично сопровождать игроков, чтобы не дать им потеряться в шумной и многолюдной Метуле.
  – Я разбираюсь в футболе, – расхваливал себя резник. – В хедере мы много играли, пока меламед нас не застукал…
  Делегаты согласились отправить резника, так как нелогично было оставлять его в деревне в то время, как остальные члены Совета взяли на себя бремя сопровождения команды. В то же время они никак не могли прийти к общему знаменателю относительно состава сборной. Элифаз Германович посоветовал отложить встречу до выборов, так как после выборов легче будет определить соотношение сил, но это предложение было немедленно отвергнуто, так как «после выборов надобность в такой поездке вообще отпадет».
  Наконец лопнуло терпение Цемаха Гуревича, и он предъявил Совету ультиматум, требуя следующий состав сборной:
  САПОЖНИК САПОЖНИК РЕЗНИК САПОЖНИК САПОЖНИК ПАРИКМАХЕР ТРАКТИРЩИК ПОРТНОЙ ПАРИКМАХЕР САПОЖНИК САПОЖНИК ПАРИКМАХЕР
  
  – Что касается двух первых крайних, то это следует понимать так, – пояснил Гуревич. – В первом тайме будет играть человек Германовича, а во втором – человек Киша, или наоборот – это мне все равно. Но больше ни на какие уступки я не пойду!
  Настойчивость Гуревича вызвала у парикмахера бурю негодования.
  – Вы с ума сошли, товарищи, – выкрикнул он сапожнику. – Ты не только берешь себе пять мест, но и требуешь места центрового и полуцентрального полузащитника? Хочешь, чтобы вся Метула надо мной смеялась? – Сборная должна представлять деревню, – ответил Гуревич, продолжая настаивать на своем. – Более сорока человек дали мне расписку, что я бесплатно починил им обувь…
  – А я говорю вам, господа, – закричал парикмахер с пеной у рта, – что составлю сборную без единого сапожникиста, с Кишем и Сфаради!
  Муниципальная угроза вывела Гуревича из себя.
  – Тиран! – завопил сапожник. – Сжечь надо такого председателя! – Сжечь? Вот и вылезло шило из мешка! – Оно вылезет, мерзавец, из твоего брюха! – Слушай, если ты еще раз переступишь порог парикмахерской, перережу тебе глотку! – А я повешусь, но не войду в твой вонючий сарай! – Можешь повеситься! А я позабочусь, чтобы меня не похоронили возле тебя…
  – Пожалуйста, об этом можно поговорить, – пробормотал Офер Киш, и в его богатом воображении возникло кладбище Эйн-Камоним, разделенное аналогично школьной реформе, на участки сапожника, парикмахера и остальных членов Совета.
  Противники стали друг против друга, как петухи перед решающей битвой. Зеев уже не присутствовал на заседаниях, и делегаты почувствовали свободу.
  – Лысый! – Хромой!
  
  Дульникера разбудил звон разбитого стекла, и он выскочил на балкон в момент, когда сапожник и парикмахер катились из окна зала заседаний на улицу. Делегаты вцепились друг в друга зубами и ногтями и валялись в пыли, но на этот раз государственный деятель не спешил разнимать дерущихся и наблюдал за ними сверху. «Если бы эти дебилы убили друг друга, деревня была бы спасена» – подумал Дульникер и медленно сошел вниз, чтобы густые верхушки деревьев не мешали ему следить за ходом новой муниципальной битвы.
  – Видите, господин инженер, – восхлипывал Элифаз Германович возле государственного деятеля. – Так они позорят честь Совета в глазах людей…
  Дульникер громко рассмеялся. «Ничтожные интриганы, – с удовольствием сказал он себе. – Считают болото, в котором живут, мировым океаном! Дай Боже, чтобы весь этот цирк кончился и исчез с лица земли Совет, так испортивший мне отпуск! По какому праву делегаты вмешались в мою личную жизнь и не дают мне покоя?»
  «Может быть, и сам я немного виноват, – продолжал размышлять государственный деятель. – Надо было сразу после приезда в деревню заявить местному Совету, что я не намерен заниматься их муниципальными дрязгами. Ладно, – хладнокровно заключил Дульникер, – теперь мне их склоки безразличны».,
  В нескольких шагах от себя Дульникер увидел скомканную страницу из партийной газеты, в которую, видимо, шофер «Тнувы» заворачивал какой-то товар. Из любопытства Дульникер поднял клочок бумаги, тем более, что она была не особенно желтой. Разгладив лист рукой, государственный деятель заглянул в первую попавшуюся на глаза статью, но тут же, взволнованный и потрясенный, побежал к дому сапожника и без слов протянул газету секретарю. В самом низу листа была небольшая заметка:
  
  Правительственное пресс-бюро вчера сообщило, что Амиц Дульникер решил по состоянию здоровья уйти в отставку, и министр отставку принял. Правительство утвердило назначение Шимшона Гройдса заместителем генерального директора вместо товарища Дульникера.
  
  – Ну, что скажете, друзья? – бушевал Дульникер. Зееву никогда не приходилось видеть таких сверкающих гневом глаз и сдвинутых бровей. Однажды, правда, этак лет десять назад, случилось что-то похожее, когда Дульникера потихоньку вывели из состава президиума. Тогда он срочно создал фракцию «Чистых духом» и не распускал ее до тех пор, пока у него в панике не попросили прощения. Но тогда государственный деятель был на десять лет моложе.
  – Ничего, Дульникер, – пытался успокоить его теперь секретарь, – скоро вернемся домой и все уладим. Случались вещи и пострашнее…
  – Страшнее этого? – налился кровью Дульникер. – Такой должна быть судьба семидесятишестилетнего деятеля, который намерен достойно окончить жизнь? И это, Зеев, по-твоему «ничего»? Неужели я нес на себя все это бремя только для того, чтобы на мое место был назначен именно Шимшон Гройдс?
  – Все уладится, Дульникер, уладится, – растерянно шептал секретарь. – Мы будем бороться и не пожалеем сил…
  – Будем бороться, – в отчаянии прошептал Дульникер. – Чтобы я, Амиц Дульникер, унизился и вступил войну с этим идиотом Шимшоном Гройдсом? Разве нужна мне война, господа, чтобы смести со своего пути этого презренного гнома?
  – Нет, Дульникер, не нужна, – Зеев с беспокойством взглянул на вены государственного деятеля. – Война и в самом деле не нужна…
  – Прекрасно! – зарычал Дульникер. – Так что же прикажешь мне сидеть, сложа руки, – когда внутренние хулиганы порочат мое имя? Нет, друг мой Зеев, если ты боишься вступить в борьбу на моей стороне, не надо, но, пожалуйста, не пытайся сломить мой боевой дух!
  Секретарь промолчал.
  – Теперь вы молчите, господа, – гнев государственного деятеля достиг апогея. – Не хотим портить отношений с Шимшоном Гройдсом ради больного и старого Дульникера, а? Я знаю, что за этим кроется! Шимшон Гройдс мстит мне за то, что тринадцать лет назад я голосовал против его поездки в Австралию по поручению Фонда развития; кроме того жена Шимшона Гройдса дружит с Далией Гросс, а сама Далия была невесткой Цви Гринштейна, этого змея, которого я ненавижу смертельной ненавистью после того как из-за него я не стал заместителем министра связи, а он думает, что я вместе с Шимшоном Гройдсом выступил против него…
  Дульникер забегал по комнате.
  – Я не собираюсь сидеть здесь больше ни одного дня! Немедленно свяжусь с шофером «Тнувы» и за любую цену выберусь сегодня ночью отсюда!
  – Тише! – зашептал секретарь, с нескрываемым страхом посмотрев на стену комнаты. – Тесть может нас услышать, Дульникер!
  – И пусть слышит, плевать я хотел! – закричал государственный деятель. – На этот раз тебе, друг, не удастся задержать меня, и я выберусь из этого болота! Сегодня ночью!
  – Тсс! – умоляюще зашептал Зеев. – Если Гуревич узнает, что я собираюсь бежать, он запрет меня в курятнике…
  – Не бойтесь, товарищи! Мне тоже надо соблюдать осторожность, а то, не дай Бог, Малка узнает, и нам придется плохо. Поэтому расскажу все только верному человеку, шоферу «Тнувы»…
  Все шло по плану. Дульникер, не раздеваясь, лег в кровать. Он был готов к началу операции, но голову сверлили мысли о ненавистном Шимшоне Гройдсе. Государственный деятель представил себе, как он скачет по бездорожью на лошади и, преодолев все трудности, добирается до здания Центрального Комитета партии. Соскочив с упавшей замертво лошади, он бежит по лестнице, врывается к Цви Гринштейну и кричит: – Что происходит, товарищи?!
  К счастью, этот спонтанный выкрик не разбудил скотника Миху. Дульникер на несколько минут затаил дыхание, потом соскользнул с кровати и при слабом свете луны начал тихо складывать вещи. Государственный деятель наклонился над самым большим из своих чемоданов и вложил в него самые необходимые из вещей: он решил оставить в деревне большую часть багажа, чтобы не подвергать риску успех операции. Дульникер вырвал; страницу из тетради, в которой в период своего спора с деревней сочинял лекцию на тему «Положение примитивных народов в Эрец-Исраэль», и, напрягая зрение, огрызком карандаша написал:
  Элифазу Германовичу и его супруге Трактир, Эйн-Камоним Уважаемые коллеги,
  Вчера, поздно ночью, прибыла телеграмма, в которой меня срочно вызывают в министерство по делам первостепенной важности. Поэтому, к величайшему сожалению, не могу проститься с вами лично. Этим письмом хочу выразить вам обоим глубокую признательность за приятно проведенный в вашей гостинице отпуск. Пища была хорошей, обслуживание удовлетворительным, а вид из окна – великолепным. Буду всем рекомендовать ваш отель.
  С уважением Инженер Дульникер.
  Благодарный государственный деятель составил письмо таким образом, чтобы его вполне можно было напечатать в прессе. Он положил на листок крупную купюру, но, вторично просмотрев записку, вычеркнул слово «инженер» перед своим именем.
  – Абсурд, – пробормотал он. – Ведь я не инженер.
  Дульникер надел зеленый свитер и перчатки, не столько из-за зимнего холода, сколько по причинам личного характера. Всем телом он навалился на чемодан и с трудом закрыл его. Замок; резко скрипнул, но, слава Богу, сон полицейского был крепче зимней спячки медведя.
  Ситуация была весьма деликатной. С одной стороны, он не мог спуститься по деревянной лестнице, так как в соседней комнате спали трактирщик и Малка. Но с другой стороны, и зонтик мог; не выдержать двойной тяжести. Поэтому государственный деятель привязал к халату простыню, к простыне – полотенце, а к полотенцу – ручку чемодана. После этого он поволок чемодан к балкону и спустил все сооружение в сад, не переставая терзаться мыслью, что все приходился делать самому.
  Разбухший чемодан задергался в воздухе и несколько раз с такой леденящей кровь силой ударил по стене дома, что Дульникер уже представил себе, как Малка врывается в комнату, падает передним на колени и кричит: «Не покидайте меня, господин Дульникер, не покидайте!» Государственный деятель вспотел от волнения и от того, что веревку из халата-простыни-полотенца поднять в комнату оказалось невозможным из-за привязанного к ней чемодана.
  Дульникер взглянул на часы и, к ужасу своему, убедился, что до полуночи осталось всего десять минут. Поэтому он бросил веревку вслед за чемоданом, а для себя соорудил другую – из первых попавшихся под руку материалов: от скатерти и майки до галстука, который он в спешке снял с шеи и привязал к перилам балкона. Дульникер вернулся в комнату, чтобы еще разок взглянуть на нее, но поток свежего воздуха заставил его неожиданно-громко чихнуть…
  Миха привстал и заспанным голосом спросил:
  – Кто там?
  – Мяу! – ответил государственный деятель, раскрывая на ходу зонтик и спускаясь по импровизированной веревке. Майка скотника с треском порвалась, и Дульникер приземлился рядом с чемоданом. Было двенадцать часов ночи. Дульникер встал, ухватил чемодан и в панике побежал, но тут же упал и растянулся на земле, так как веревка, привязанная к чемодану, зацепилась за дерево. Безуспешно пытался государственный деятель высвободить ручку чемодана и, наконец, оторвав веревку от дерева, выбежал на улицу.
  – Ушел уже? – спросил трактирщик жену, спрятавшуюся за окном, и наблюдавшую за ухищрениями инженера.
  – Надеюсь, – ответила Малка и вернулась в кровать.
  
  В насыщенной событиями жизни Амица Дульникера эти несколько сот шагов могут считаться незабываемой вехой. Деревенские собаки не замедлили высказать свое мнение о великолепном шлейфе, тянувшемся по улице к складу, вслед за спотыкающейся тенью. Собаки, скорее всего, потащили бы государственного деятеля обратно к трактиру, если бы не верный человек – шофер, который вышел из ночной тьмы и помог Дульникеру избавиться от дефективных животных.
  – Где мой слуга? – спросил государственный деятель, чувствуя, что вот-вот упадет бездыханным. Ответ шофера был неожиданным.
  – Я его не видел. А что, разве и он должен прийти? – Боже милостивый! – простонал Дульникер. – Его схватили!
  Собаки продолжали неистовствовать. Дульникер посмотрел на часы: десять минут первого.
  – Надо ехать, – хриплым голосом прошептал он. – Я сжег за собой все мосты, пути к отступлению нет! Едем!…
  – Пожалуйста, как прикажете, – ответил водитель. – Влезайте под брезент, чемодан я сам брошу…
  Дульникер пошел в направлении темного силуэта грузовика и уже поставил, было, ногу на лесенку кузова, но обернулся, чтобы бросить последний взгляд на Эйн-Камоним. Странно, но в этот момент он не ощущал неприязни к деревне. Во время побега Дульникер несколько раз больно ушибся и тело ныло, но на душе было тепло и спокойно «Будь в деревне электричество, этого не случилось бы, – подумал государственный деятель. – Сразу по возвращении напишу Йоскеле Тройбишу, пусть даст им электричество».
  Дульникер глубоко вздохнул и полез в кузов.
  – Простите, инженер, – зашептал кто-то в темноте. – Мне очень жаль. Затем Дульникер услышал тупой звук удара по макушке и потерял сознание.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК 

  
  Дульникер очнулся на чужой кровати в маленькой комнатке без окон. На запертой железной двери было зарешеченное отверстие, а в углу Дульникер обнаружил свой помятый чемодан. Свет керосиновой лампы резал глаза, и Дульникер попытался отвернуться, но голову пронзила резкая боль.
  – Ой, – прошептал государственный деятель. – Где я?
  – Среди друзей, – ответил мягким теплым голосом Залман Хасидов, следя за тем, как его жена меняет холодный компресс на лбу раненого.
  – Как вы… сюда… попали… господин Хасидов? – промямлил Дульникер. – Кажется, я сел в машину… и кто-то там был…
  – Да, господин инженер, это был я, – сообщил парикмахер. – Честное слово, мне уже показалось, что ударил вас слишком сильно. В этих делах у меня опыта ведь нет.
  – Что?! – спросил государственный деятель и, несмотря на резкую боль попытался встать, но супруги Хасидов остановили его.
  – Не надо двигаться, господин инженер, – успокоила Дульникера госпожа Хасидов. – Мы обо всем позаботимся.
  – Нам очень важно, чтобы господин инженер выздоровел,. – добавил парикмахер. – Честное слово, мне не хотелось вас бить. Ведь на мне самом столько синяков после драки с хромым Гуревичем. Вот, господин инженер, посмотрите…
  Парикмахер засучил рукав и показал Дульникеру зеленое пятно на плече. Государственный деятель с недоумением посмотрел на него. Хасидов поправил одеяла на ногах Дульникера.
  – Когда жена услышала, что господин инженер хочет ехать, она сказала мне: «Не позволяй, Залман, господину инженеру уезжать именно теперь, когда мы нуждаемся в его помощи.» Я и решил лично поговорить с господином инженером.
  Кровь застыла у Дульникера в жилах.
  – Вы хотите сказать, господа, что избили и притащили меня сюда только для того, чтобы получить советы перед выборами?
  – Приблизительно, – ответил парикмахер, опуская глаза. – Но поверьте, господин Дульникер, я высоко ценю ваше общество и в качестве частного лица. Я просто подумал, что сапожнику помогает ваш слуга… Понимаете…
  – Скандал! – взревел Дульникер и попытался немедленно выйти из комнаты, но после короткой борьбы превосходящим силам противника удалось снова усадить его на кровать. Голова государственного деятеля раскалывалась от нечеловеческой боли, а лицо побагровело, когда он обнаружил, что одет в одни трусы.
  – Значит, я ваш пленник?
  – Ну зачем преувеличивать, господин инженер? – ответил парикмахер. – Вы наш дорогой гость и просто не можете выходить из этой комнаты, чтобы кто-то другой не Злоупотребил вами…
  – Это только до выборов, – пропищала жена парикмахера. – Я буду варить для господина Дульникера самые вкусные блюда. Все-все, – добавила женщина, поднимая голову и поправляя волосы, – все как у Малки!
  – Содом и Гомора, – простонал Дульникер, но тут же громко завопил. – Караул! Спасите! Спасите!
  Парикмахер и его жена, не двигались, они стояли с таким выражением на лицах, точно давали возможность больному человеку разрядиться после катастрофы, которая с ним случилась.
  – Кричать не имеет смысла, – заметил парикмахер после того, как, государственный деятель окончательно охрип. – Вы, господин инженер, находитесь в самом внутреннем складе моего нового телятника. Только коровы могут нас услышать.
  – Я выражаю решительный протест, – прошептал Дульникер. – Это грубое нарушение международных законов. Я требую немедленной встречи со своим слугой!
  – Это невозможно, господин инженер. Вчера ваш слуга снова исчез. – Вчера? – удивился Дульникер. – Значит, я здесь уже больше суток?
  – То-то же, – упрекнул его парикмахер. – Выборы на носу, а вы лежите здесь бревном! Нам придется теперь здорово поторопиться…
  – Из меня не вытянешь ни слова, хулиган, – сказал государственный деятель, отворачиваясь к стене и зарываясь в подушки. Хасидов с женой немного подождали, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, и вышли из комнаты.
  – Он ведет себя очень неприлично, – сказала госпожа Хасидов, запирая железную дверь. – Не стоило о нем так заботиться. Вам, государственным деятелям, незнакомо слово «спасибо». Ну, чем я буду теперь его кормить?
  – Ничем, – ответил Залман с мрачным выражением лица.
  
  Дульникер некоторое время спокойно лежал на кровати. В лампе давно кончился керосин, и при тусклом свете, который пробивался сквозь отверстие в двери, Дульникер не мог различить стрелки своих часов, тем более, что часы исчезли с руки. Внезапно Дульникеру показалось, что желудок в нем с непонятным шумом выворачивается наизнанку. Он подскочил к двери и с силой застучал кулаком. Через некоторое время послышались шаги.
  – Что вы беснуетесь, господин инженер? – упрекнул его парикмахер. – Дверь хотите сломать?
  – Я хочу выйти! – Об этом мы уже говорили… – Дай есть! – Дай советы!
  – Нет, – простонал Дульникер, – прислонясь к стене, чтобы не упасть. – Умру, но из тебя, бездельник, не сделаю председателя де-юре!
  – Пожалуйста, Дульникер, как вам будет угодно, – ответил парикмахер и, уходя, добавил. – В следующий раз стучите, когда у вас будут дельные предложения.
  Государственный деятель уселся на холодный пол и дал себе слово бежать из этой ямы, даже если все придется делать самому. Он вынул из кармана самый острый предмет – металлическую расческу – и принялся ползать в темноте вдоль стен, нащупывая, как это принято в подобных ситуациях, слабые места между кирпичами. Через некоторое время пальцы обнаружили в стене вмятину, и государственный деятель начал, дрожа от холода, скрести. Не прошло и четверти часа, как Дульникер остался без расчески и со сломанными ногтями, стена по-прежнему была невредимой, так как сделана была из первоклассного общественного бетона, о чем государственный деятель вспомнил слишком поздно…
  Дульникер снял компресс и выжал из него заплесневелую воду прямо на язык. Затем растянулся во весь рост на кровати, которая под тяжестью его тела заскрипела всеми пружинами.
  – Я гнию в этой яме, а Шимшон Гройдс сидит на моем месте, – сдавленным голосом прошептал государственный деятель, затем посмотрел на потолок и добавил.
  – Господи, за что ты меня наказал?
  
  Дульникер надеялся, что его неожиданное исчезновение повлечет за собой лихорадочные поиски, которые приведут к освобождению. Особенно рассчитывал он на шофера, хотя роль его в неудавшемся побеге была не совсем ясной. Но никто не обратил внимания на исчезновение инженера. Только скотнику Михе пришлось заняться таинственным делом – из-за своей должности и из-за того, что нашел свою одежду разодранной и привязанной к перилам балкона. В отчете начальник полиции упомянул раскрытый зонтик Дульникера и выразил мнение, что господин инженер, который вел себя в последнее время очень странно «из-за некоторой путаницы в чувствах спустился с балкона». Совет не собрался для рассмотрения дела, так как Хасидов согласился с мнением Михи относительно сдвигов в голове инженера, повысил скотника в должности и приказал закрыть дело.
  С чисто полицейской точки зрения исчезновение слуги было куда более важным происшествием, так как в тот таинственный вечер Зеев буквально растворился, не оставив следов. Сапожник уведомил своих знакомых, что зятя «нет», и с этого дня близорукого молодого человека действительно никто не видел.
  Семейные неприятности продолжали преследовать сапожника. После исчезновения зятя началась история с отцом. Так как забастовка не привела к желаемым результатам, старик решил принять более решительные меры и заявил, что хочет быть избранным на пост председатели или, на худой конец, членом Совета вместо своего старшего сына Цемаха. Свое решение он аргументировал тем, что приближается к преклонному возрасту и, если не совершит путешествие в ближайшие месяцы, кто знает, придется ли ему вообще когда-либо покинуть пределы деревни… Поэтому Гуревич-отец взял гитару и начал ходить от двора ко двору, напевая давно забытые песни. Крестьяне с удовольствием собирались вокруг него, тогда старик прекращал художественную часть и заявлял:
  – Я обещаю не конторы, дома культуры и дома культуры и колодцы, а только одно: поездку! Разве справедливо, что ездят только члены Совета? Если я буду сидеть в Совете, все жители, особенно те, что будут; голосовать за меня, поедут два раза в год бесплатно или как говорит Цемах «по делам, куда захотят»….
  Это было очень опасным прецедентом. Житель, который не является членом временного Совета, пытается пробраться в невременный Совет, – это явление может породить процесс, результаты которого предсказать невозможно. Поэтому делегаты усилили собственную предвыборную кампанию. Офер Киш, например, сконцентрировал всю свою деятельность в семьях одиннадцати «трехстворчатых». Налоговый инспектор приходил в темные дождливые ночи и развлекал людей, подражая голосам: животных, в том числе и верблюда.
  – Дорогие друзья – говорил Офер Киш «трехстворчатым» после концерта, – вы сильно настрадались в период, который, надеюсь, не возвратится. Помогите мне снова войти в Совет и, честное слово, я прекращу свой произвол.
  Но решающим оказалась не артистическая одаренность портного, а его «сжатая программа», выраженная одним предложением:
  «Кто голосует за меня, получает две лиры «Тнувы».
  Амиц Дульникер лежал на своем жалком ложе, не ощущая голода. Мозг удивительным образом прояснился, и это казалось государственному деятелю признаком конца. День, проведенный в заключении, был испытанием способности человеческой воли устоять перед требованиями слабеющего организма. Государственный деятель беспрестанно боролся с искушением капитулировать, которое явно исходило из желудка. Дульникер придумывал всевозможные уловки, чтобы обмануть свой организм, но самой удачной, безусловно была мысль о том, как он выбросит из своих мемуаров Шимшона Гройдса. Дульникер вспомнил несколько важных событий, связанных с именем этого злодея, и с неприкрытым садизмом решил обойти их в своей книге…
  Вечером произошло серьезное столкновение между ним и его тюремщиками. Дульникер застучал ногами в дверь, решительно требуя керосина и «гигиены, соответствующей его статусу». Гром двери заставил Хасидовых изменить условия содержания заключенного, и Дульникер вышел во двор в сопровождении улыбающегося типа, оказавшегося шурином парикмахера и сторожем конторы председателя. Госпожа Хасидов, громко ворча, прибрала комнату, но частичная победа побудила Дульникера добиваться новых уступок. Он отказался вернуться в клетку, пока не будет почищен костюм, сильно пострадавший в ночь неудачного побега. Госпожа Хасидов возмутилась наглостью инженера и с презрением заявила, что даст эти тряпки жене одного из «трехстворчатых», которая их постирает, так как они – Залман и она – не обязались оказывать такие услуги.
  Дульникер с трудом сдерживал рвущуюся наружу радость, при мысли, что ему удалось написать небольшую записку и положить ее в карман пиджака: «Спасите! Я закован в кандалы и нахожусь в карцере телятника председателя! Нашедший записку получит соответствующее вознаграждение. Инженер».
  После того, как сварливая госпожа Хасидов взяла костюм, Дульникер растянулся на кровати, зарылся головой в подушки, чтобы никто не услышал его громкого смеха и стал ждать «нашедшего записку». Около полуночи снаружи послышался шорох, и государственный деятель заметил под дверью уголок записки. Сердце гулко застучало в груди Дульникера, он быстро спустился с кровати и с волнением прочитал записку. Лицо государственного деятеля побагровело, а жилы надулись, готовые разорваться. Записка оказалась его собственным письмом, на обратной стороне которого красным карандашом было выведено:
  «Завтра будет жареный индюк с огурцом и подливой. Хасидов.»
  
  Фортуна повернулась к Дульникеру спиной. Костюм действительно попал в руки «трехстворчатой», которой было приказано постирать его до утра, Но крестьянке не удалось пробраться сквозь литературные дебри записки, и она в страхе вернула послание супруге председателя.!
  – Муж говорит, что здесь написаны волшебные слова для лечения болезней, – сообщила растерянная «трехстворчатая». – Поэтому я спешу возвратить их вам, госпожа председательша.
  Хасидов рассердился, читая записку, но и Дульникер с пеной у рта разбирал издевательские закорючки парикмахера. С презрением он бросил в сторону двери:
  – Воры! Шпионы!
  Следующая ночь оказалась невероятно трудной. Государственному деятелю удалось заснуть только после долгих мучений. Во сне к нему явился маленький старичок с длинной рыжей бородой, которого Дульникер, кажется, где-то встречал. Старичок держал в руках поднос, на котором были рядами выложены куски жареной индюшатины. Запах, исходивший от мяса, с ума мог свести человека, во рту которого целый день не было ни крошки. Но и этого мало: Шимшон Гройдс (вот кем оказался презренный старик!) берет двумя пальцами золотистое крылышко, подносит его к самому носу несчастного, звонит в стеклянный колокольчик и говорит:
  – Не будь дураком, инженер, дай Хасидову несколько хороших советов и дело с концом.
  Дульникер вскрикнул, и Гройдс в образе гнома исчез, но, о чудо: запах жаркого не испарился и под утро. Государственный деятель спустился со своего ложа и подошел к двери. Здесь он встал на колени и уткнулся носом в узкую щель между порогом и дверью. Взволнованно потянув воздух, Дульникер понял, что жареный индюк, вне всяких сомнений, находится у порога…
  На этом этапе, после достойной всяческих похвал борьбы, плоть Амица Дульникера одержала верх над духом. «Перед такой промывкой мозгов устоять невозможно», – подумал государственный деятель и принялся стучать кулаком по двери.
  – В чем дело, Дульникер? – спросил парикмахер дружелюбным голосом победителя. – Чем я могу вам помочь?.
  – Давай, хулиган, индюка!
  Парикмахер взял самый большой кусок золотистой индюшатины, с которого стекали жирные капли подливы, и поднес его к отверстию в двери, чтобы продемонстрировать инженеру всю серьезность своих намерений.
  – Сначала дайте совет, Дульникер. Боюсь, что после такого обеда у вас снова исчезнет желание помогать мне.
  – Чудовище, – простонал государственный деятель, глаза которого при виде подноса едва не вылезли из орбит. – А где гарантия, что я получу индюка после того, как дам совет?
  Хасидов подумал и вынужден был согласиться с логикой доводов государственного деятеля.
  – Хорошо, Дульникер, будем все делать постепенно, – сказал парикмахер, отрывая крылышко и протягивая его в форточку. – За это, к примеру, я хочу получить хороший лозунг, который можно написать на стене.
  Дульникер выхватил из рук тюремщика жирное крыло и обглодал его в мгновение ока. Такого внутреннего удовлетворения государственный деятель не испытывал даже в 1959 году после получения второй премии Иерусалима за успехи в литературе, которая была ему присуждена в связи с выходом в свет второго сборника избранных статей. Зубы продолжали грызть нежное мясо с шумом, небывалым в истории партии, когда взгляд Дульникера наткнулся на протянутую руку парикмахера.
  – Может быть, возвратите мне часы? – обратился он к Хасидову.
  – Только после выборов, господа! – ответил парикмахер. – А до того времени вам, господин Дульникер, часы не будут нужны.
  – Еще! – прохрипел государственный деятель и получил вторую порцию в сопровождении решительной просьбы высказать, наконец, мнение о лозунге, достойном появления на стенах.
  – А какой лозунг у сапожника? – поинтересовался Дульникер и добавил. – А где огурцы?
  Парикмахер протянул ему огромный огурец.
  – Хромой сапожник написал на всех домах «Сапожник за деревню, деревня за сапожника». Это великолепный лозунг, и Гуревич, кроме того, пользуется шаблоном, который, кажется, надо только приложить к стене и провести раз зеленой кистью. Никогда бы не подумал, что у Гуревича столько ума…
  Продолжая без устали грызть индюка, Дульникер закрыл глаза и задумался.
  – А как вам, друзья, понравится «Сапожник за деревню, деревня за парикмахера»?
  Лицо Залмана Хасидова просветлело, и он отдал государственному деятелю остатки пищи.
  – То-то же, – воскликнул он. – Я ведь говорил, господин инженер, что вы голова! Но здесь имеется одна ошибка, товарищи, – лицо парикмахера вдруг стало серьезным. – Я никак не сумею сделать шаблон. Может быть, вы попробуете, Дульникер?
  – Я полный профан во всем, что касается работы руками – ответил государственный деятель. – Всегда возлагал физическую часть дела на несчастного слугу. Но здесь, кажется, не понадобится шаблон. Вам, товарищи остается подойти к каждой стене и с помощью капли извести переправить слово «сапожник» на «парикмахер»…
  – Одну секунду! – закричал Хасидов и повернулся к двери. – Жена! Исключительную порцию картошки и чечевицы для господина инженера!
  – И несколько галушек, если можно, – заметил государственный деятель, облизывая губы. За трапезой Дульникер начал ощущать непонятную благодарность к парикмахеру.
  – Почему вы стоите за дверью? – обратился Дульникер к председателю. – Входите, товарищи, садитесь…
  После недолгого колебания парикмахер согласился, и оба деятеля уселись на краю кровати.
  – Господа, я готов вручить вам победу, – заявил Дульникер, с растущим аппетитом поедая вкусную добавку. – Но за это я требую первоклассную пищу.
  Госпожа Хасидов подала государственному деятелю полную миску галушек, компот из слив, пирог, полкило яблок, пачку сигарет и черный кофе. После этого Дульникер получил бифштекс с жареным луком, овощной суп с лапшой, лепешки и бутылку сладкого вина. После беседы Залман Хасидов вышел из комнаты, тщательно запер дверь и с ликованием в голосе заметил жене:
  – Господин инженер – наш добрый гений! Он дал мне в руки такое оружие, о котором не расскажу даже тебе…
  
  В тот же пятничный вечер парикмахер и сторож конторы незаметно прокрадывались от дома к дому. Они покрывали свежей известью слово «сапожник» в конце ненавистного лозунга и во время второго круга писали на белом пятне зеленой краской слово «парикмахер». К утру «сапожник» оставался, правда, «за деревню», но «деревня» пошла за парикмахером.
  Но дело, как уже было сказано, происходило в пятницу вечером, и гнев Яакова Сфаради обрушился на осквернителей субботы, как буря в Синайское пустыне. – Человек, который рисует на еврейских стенах в священный день отдыха, не может быть председателем. еврейской деревни, – сказал в начале своей проповеди резник. – Своим грязным поступком председатель де-факто отградил себя от еврейского общества. Поэтому я, Яаков Сфаради бен Шлезингер, в соответствии с полномочиями, полученными от Главного Раввината, предаю анафеме Залмана Хасидова. Никто с этого момента не будет вступать с ним в контакт, разговаривать и голосовать за него. Нарушители тоже будут преданы анафеме и не смогут пользоваться моими услугами (обрезание и хупа). – Резник говорил.
  Неудивительно поэтому, что в воскресенье Дульникера возбудил запах пирога с кремом, который дрожащими руками сунул в форточку преданный анафеме председатель. Дульникер немедленно приступил к уничтожению пищи, а испуганный парикмахер, тем временем, рассказал, что случилось.
  – Теперь, перед самыми выборами, быть преданным анафеме! – воскликнул несчастный. – Это катастрофа! Что делать, дорогой господин инженер?
  – Все очень просто. Вы, товарищи, должны в свою очередь объявить бойкот резнику. (
  На следующий день на зеркале парикмахерской уже висел плакат следующего содержания:
  «Я, Залман Хасидов, в соответствии с дипломом, полученным от официальной комиссии, предаю ответной анафеме резника. С этого момента он лишается права на мои услуги, и пользование помещением парикмахерской для молитвы. Каждого жителя, который посмеет с ним дружить, я отказываюсь брить и стричь. И в качестве председателя обращу на него особое внимание» – Парикмахер говорил.
  Разумеется, эти внутренние распри оказались выгодными только для Гуревича. Ото дня ко дню деятельность сапожника становилась все более интенсивной и отражала его угрожающе-стремительное идейное развитие.
  – Господин инженер, нас обставили, – жаловался парикмахер, сидя в карцере и намыливая щеки государственного деятеля. – Сегодня ночью. хромой сапожник подделал надпись на стене. «Сапожник за деревню, деревня за парикмахера», изменив всего одно слово: «Сапожник за деревню, деревня против парикмахера»! Теперь снова придется переделывать «парикмахер» на «сапожник», а я уже еле стою на ногах и с желудком что-то не в порядке. Ужасная ситуация…
  Дульникер почувствовал сильное облегчение. «Слава Создателю, Зеев еще жив, – сказал он себе. – И к тому же находится в своей семье».
  Членам временного Совета пришлось собраться еще раз, хотя и не в рамках обычного заседания. Встречу организовал Офер Киш, которому удалось убедить четырех великих деятелей в необходимости подавить в себе ненависть и сесть за один стол. Пропасть между руководителями деревни уже невозможно было уменьшить, поэтому следует считать большим достижением, что пришли все, хотя за стол сели молча и не приветствуя друг друга. Малка приготовила чай с пирогами и подавала угощение при помощи усердного портного, но и это не смогло растопить лед ненависти.
  – Ну, побыстрее к сути дела, – сказал сапожник. – У меня нет лишнего времени.
  – Надо решить, как будут проводиться выборы, – заметил трактирщик, озираясь по сторонам. Все в растерянности замолчали, так как проблема эта общественности была мало знакома. Участники собрания надолго погрузились в размышления, а парикмахер в этот момент горько пожалел о том, что не может положить себе в карман господина инженера…
  – Ну, если подумать, – медленно проговорил, наконец, Залман Хасидов, – то выборы можно спокойно отложить на несколько месяцев… на полгода… или вообще…
  Большинство членов Совета положительно отнеслось к предложению увековечить состав временного Совета. Один только Цемах Гуревич считал, что у него много шансов быть избранным на пост председателя и, кроме того, он истратил уже порядочную сумму на увеличение числа своих сторонников…
  – Нет, – сказал поэтому сапожник. – Это дело принципа. Надо провести, как сказано в манифесте, тайное голосование!
  – Хорошо, – заметил Элифаз. – Но ради Бога, как это сделать? – Очень просто, – разъяснил сапожник. – Я сяду за стол между несчастными столбами Хасидова, а люди будут подходить ко мне по одному и шептать абсолютно секретно на ухо, за кого они голосуют. Я буду проставлять палочки напротив имен в тетради, а в конце мы подсчитаем голоса…
  – Прекрасно! – вмешался резник. – Но почему, Гуревич, позвольте узнать именно вы будете вести запись?
  – Это секрет, – пробормотал сапожник, но парикмахер вмешался и высказал мнение, что подобный порядок может привести к недоразумениям.
  – У меня, товарищи, имеется куда более демократичное предложение, – заявил Хасидов. – Мы одолжим копилку у Мейдада и Хейдада и каждый, кто не хочет, чтобы я остался председателем, подойдет и бросит в копилку поллиры. Потом, на жалкие гроши, которые окажутся в копилке, я куплю подарки для персонала конторы. Это, по-моему, будут, настоящие социальные выборы.
  – Вы впадаете в детство, – вступил в разговор резник. – Прежде всего, надо выяснить отношение избирателя к религии. Поэтому предлагаю, чтобы каждый – избиратель клал руку на Псалтырь и провозглашал: «Я голосую за резника» или «Я атеист»…
  – Ни в коем случае, – отверг эту идею Элифаз Германович и со злостью пнул ногой одного из котов, шатавшихся под ногами. Трактирщик переживал, что ему в голову не приходят дельные идеи, но и остальные делегаты уже почувствовали, что зашли в тупик. Залман Хасидов: засучил рукав, посмотрел на часы Дульникера и сказал:
  – Уже шесть с половиной. Товарищи, предлагаю поторопиться.
  Давно парикмахер ждал этого великого момента! Но ему пришлось испытать глубокое разочарование. Хромой сапожник тоже засучил рукав.
  – На моих шесть двадцать, – как бы между прочим заметил Цемах, но и его ждал сюрприз. Маленький портной бросил взгляд на левую руку, где золотом блестели часы.
  – А на моих без двадцати пяти семь, – заметил он и добавил. – Может быть, выпьем чай, пока он не, остыл?
  Делегаты подняли красивые фарфоровые чашки и стали рассеянно помешивать чай. Но в это время произошли непонятные события. Залман Хасидов, которому ветеринар прописал крошечные красные пилюли против повышенной кислотности, бросил две крупинки в чай, и жидкость на глазах у всех начала шипеть и булькать, постепенно зеленея и издавая крепкий запах…
  – Господа! – воскликнул председатель де-факто, что это? – Члены. Совета удивленно посмотрели на него, но в этот момент раздался грохот… Это чашка выпала из рук Офера Киша и разбилась. Портной нагнулся и, бросая жалкие взгляды на разгневанную Малку, безуспешно пытался собрать осколки.
  – Прекрасно! – воскликнула хозяйка дома. – Чашка из нового сервиза! Потом Малка повернулась к Хасидову и успокоила его: – Пейте спокойно, господин Хасидов, этот чай я готовлю каждый день. – Стой! – закричала вдруг госпожа Хасидов. – Кошка!
  Все посмотрели на животное, которое минуту назад покойно лизало пролитый чай, а теперь корчилось на полу в страшных судорогах. Делегаты в ужасе отодвинули чашки и в оцепенении наблюдали за тем, как кошка испускает дух.
  Присутствующие на несколько минут лишились дара речи.
  – Разве кошка была больной? – поинтересовался наконец, бледный как мел Офер Киш. В ответ на это грузный Цемах Гуревич встал со стула, прохромал к Кишу и поднял портного за шиворот.
  – Слушай, Киш, – прошептал сапожник, – что здесь происходит? – Не знаю, – ответил портной, глотая слюну. – Что ты положил в чай? – Простите, Гуревич…
  Жилистая рука сапожника еще крепче сжала шею портного, который дергался в воздухе, как зверь в капкане. Жена парикмахера громко заплакала и упала в кресло. Цемах Гуревич толкнул портного к столу, взял полную чашку и приставил ее ко рту Офера Киша:
  – Пей! – зарычал он. – Пей, бездельник! Портной съежился и закачался в руках сапожника, как безжизненная восковая кукла. – Что это было, Офер? – Крысиный яд… – Где ты его взял? – Ветеринар дал…
  – Хулиган! – закричал сапожник, с силой швырнув портного на землю. – Что мы для тебя, крысы, что ли?
  Офер Киш встал на колени и протянул руки к своим судьям.
  – Пожалейте, евреи, пожалейте, – шептал он плачущим голосом. – Поверьте мне, злодею, что я не имел в виду лично вас. Ведь я против вас, как частных людей, ничего не имею. Пожалейте, господа… Ведь я жалкий бедняк, неудачник с рождения, ничего в жизни не сумел добиться. Земли у меня нет, дома нет, я голодал, пока Совет немного не изменил положение к лучшему… Но я знал наверняка, что в новый Совет меня не изберут и я снова погрязну в страшной нищете… Это ужасное падение, товарищи, ведь человек хочет не опускаться, а подниматься ввысь, к прекрасным небесам. Он хочет чего-то достичь в своей короткой жизни, у человека много амбиций и ему часто снятся золотые сны. Да, товарищи, если стремление к общественной позиции – преступление, то я действительно преступник… Я понимаю, что совершил некрасивый поступок, но поймите, товарищи, и меня – я так хотел стать председателем… Я с детства мечтаю стать председателем, ненадолго – на несколько месяцев, скажем на полгода, почувствовать, что я что-то значу… Теперь вы меня, конечно, презираете, но я на вас, товарищи, не сержусь, так как знаю, что вам, сильным и удачливым, никогда не понять несчастного и дефективного человека, которому постоянно не везет и над которым постоянно смеются… Все его пинают ногами… потому что он… слабый и маленький…
  – Ну, ничего… ничего, – пробормотал Элифаз, смахивая слезу с влажных глаз. – Все наладится, Офер, увидишь, будет хорошо…
  – Спасибо, товарищи, большое спасибо, – ответил растроганный портной. – Вы все настоящие друзья… Я Ведь не хотел повредить вам… В Момент, когда все выяснилось, мне стало так неудобно… Поверьте, я так страдаю. Я не предполагал, что такое может случиться… Несчастный котенок, я за него заплачу…
  – Пустяки, – простонал Элифаз. – У нас много кошек.
  Но тут поднялся Цемах Гуревич, уже насытившийся сочувствием к несчастному бедняку, подтащил портного двери и пинком в зад спустил его с лестницы.
  – Ну кто бы мог подумать? – ворчал сапожник. – Хорошо, допустим человек борется со своим основным врагом, но не со всем Советом! Честное слово, чай уже был у моего рта и, не обнаружь Хасидов яд, я бы его выпил… Какое везение…
  – Да, везение, – подтвердил парикмахер, задумчиво глядя вдаль.
  
  Почувствовав запах жареной утки, Дульникер понял, что на этот раз речь пойдет о серьезных вещах. Парикмахер вошел в камеру и – безо всяких условий поставил поднос перед государственным деятелем, что, в известной мере указывало на сближение душ, происшедшее между ними в последнее время.
  – Приятного аппетита, товарищи, – вежливо сказал Хасидов и добавил. – Не знаю, помнит ли господин инженер, но перед тем, как остановиться у нас, он обещал научить меня выступать…
  Государственный деятель огромными кусками глотал утятину, отбросив в сторону нож и вилку. В последнее время он убедился в их бесполезности. Дульникеру пришлось по вкусу и красное вино: сидя в карцере, он по-настоящему осознал силу алкоголя.
  – Вам не надо учиться, товарищи, – ответил в перерыве между двумя глотками государственный деятель.
  – Если учесть, что вы любитель и не имеете опыта, то ваши выступления можно считать, удовлетворительными.
  – С простыми крестьянами я, возможно, и научился разговаривать. Но я имел в виду речь на несколько часов, чтобы люди не совсем даже понимали, о чем я говорю. Я хочу говорить как господин инженер.
  – Ой-ой, Залман, – захихикал Дульникер, – этой науке за один раз не обучишься; Для этого, товарищи, требуется не только особый талант, но и немалый опыт. В шесть лет, когда я был маленьким ангелочком, в этом нежном возрасте я уже произнес речь перед меламедом по случаю окончания учебного года в хедере. С тех пор, друг мой Залман, я пятьдесят один год беспрерывно выступаю и обогащаю свой запас слов. Кстати, товарищи, по какому случаю вы намерены выступить?
  – На собрании перед крестьянами. Головокружительная смесь чувств понеслась по жилам и наполнила тело Амица Дульникера. Пережитые мучения и чудесная сила вина заставили его на время позабыть, что вот уже неделю он не произносил настоящей речи. Но теперь, после просьбы парикмахера, все преграды в нем с треском рухнули. Государственный деятель вскочил на кровать, держа в руках утиную лапку и размахивая ею, как дирижерской палочкой. Хасидов испугался и медленно отступил в дальний угол.
  – Жители деревни Эйн-Камоним, мужчины и женщины, молодежь и старики, старожилы и новые репатрианты! – начал свое выступление Амиц Дульникер. – Простите, если отниму у вас немного времени, но, слушая как предыдущий оратор опирается на абсолютно негативную позицию, я не могу в считанные минуты, которые находятся в моем распоряжении, не поднять вопрос о разногласиях между нами. Я сделаю это, ничего не прибавляя и ничего не утаивая, считаясь с истинными масштабами проблемы, обращая внимание на все трудности, учитывая одновременно нужды индивидума и общества…
  Жареная утка на подносе остыла, а тень на каменных часах продвинулась на две цифры, когда Амица Дульникера настиг последний сердечный удар в пределах деревни Эйн-Камоним. Залман Хасидов с открытым ртом внимал потоку слов, напоминавшему непостижимые уму человеческому действия фокусника. Ведь именно этого он добивался: божественной способности говорить, не будучи ограниченным в пространстве и времени, когда предложения остаются предложениями, а каждое слово стоит на своем месте, но все равно. нельзя ничего понять, и все удивительно ловко проскальзывает мимо человеческого мозга…
  Когда Дульникер начал запинаться и стонать, парикмахер подскочил к нему и заботливо уложил на кровать. Он, Хасидов, тоже был близок к обмороку от усталости, но не сделал себе поблажки и с помощью жены до позднего вечера ухаживал за государственным деятелем…
  – Господин инженер, – взмолилась женщина, – не делайте этого перед выборами. Ведь Залман еще не научился произносить речи.
  – Ну, вы.слышали, товарищи? – прошептал Дульникер со слабой улыбкой на губах. – Так делайте, как слышали.
  – Я так не могу, – запротестовал Залман. – Когда я начинаю говорить, всем понятно, что я хочу сказать, а это уже не то. Может быть, у господина инженера имеется что-то готовое?
  – Что значит «готовое»?
  – Ну, написанная или напечатанная речь, неважно какой длины, ведь я могу прочитать ее несколько раз…
  Дульникер пытался не волноваться, но увещевания парикмахера совершенно истрепали его нервы. Немного покопавшись в чемодане, государственный деятель вынул смятую страницу партийной газеты и нашел в ней выступление Шимшона Гройдса.
  – Да, это может подойти, товарищи, – сказал он парикмахеру. – Прочтите это жителям деревни. Надо, товарищи, несколько раз пройтись по тексту, чтобы прочувствовать его. А теперь позвольте мне, пожалуйста, отдохнуть…
  Собрание состоялось на «Площади Культуры им. Залмана Хасидова и Моше Рабейну», где собралось очень много народу. Крестьяне не работали на полях из-за проливных дождей и с удовольствием отдались массовым развлечениям типа народных собраний. Небо не собиралось сотрудничать с резником и приветствовало собрание прекрасной погодой.
  Среди публики выделялись враждебные лица из лагеря сапожника, да и сам Цемах Гуревич пришел в последний момент и в не предвещающем ничего хорошего молчании остановился, окруженный поклонниками, в углу площади. Впрочем, сапожник имел полное право прийти, так как парикмахер схитрил и не объявил жителям деревни, что это частное собрание. В объявлениях было написано: «Народное собрание для сторонников справедливости с сюрпризами».
  На этот раз собрание не началось выступлением трактирщика, так как при воспоминаниях о праздновании юбилея парикмахерской у Хасидова начинались боли в желудке. Право слова было предоставлено сторожу конторы, который теперь принадлежал к числу важнейших людей в деревне.
  – Люди! – открыл собрание широкоплечий крестянин. – Вижу, все вы пришли со своими девочками послушать, что нам скажет инженер Залман. Так пусть говорит Залман, мне трудно.
  Сказав это, сторож спокойно уселся, а парикмахер встал, готовый к бескомпромиссной битве. До выборов осталось несколько дней, и Хасидов знал, что положено на чашу весов. Он положил перед собой на стол вырезку из газеты, невзирая на холод, снял пиджак и засучил рукава. Потом парикмахер поднял руку, три раза потряс колокольчиком и крикнул в толпу:
  – Колонка редактора Шепот удивления пронесся по толпе, так как непонятное начало предвещало сенсацию. И Хасидов остался верен началу свой речи..
  – Если мы внимательно оглянемся на путь, пройденный нами в этот очередной год независимого существования – громко прочитал он, – и если подведем итоги того, что ожидает нас в будущем, непременно на наших устах возникает вопрос: куда мы идем? Хочется верить, что в эти дни благополучие и прогресс нации идут рука об руку с требованиями народа. Если мы расслабим ремень и не проявим готовность пойти на тяжелые жертвы, если погрузимся в сладкую жизнь и пустое философствование…
  Залману Хасидову казалось, что у него выросли крылья, и с трудом ему удавалось сдерживать себя от победных выкриков после каждого предложения. Он читал, говорил и произносил речь, как инженер – удивительно плавно и легко, тем же непонятным и простым потоком, с каким катится с гор река. Публика внимала ему со священным трепетом. Госпожа Хасидов удивленно смотрела на оратора, и было ясно, что она во второй раз влюбилась в своего лысого мужа. Хасидов два раза потряс колокольчиком и продолжал:
  – Мы должны выбрать между сплочением и расколом, между строительством и разрушением, между искренностью и фальшью, между славой и унижением. Строители государства не имеют права сбрасывать с себя бремя возрождения, когда крылья истории постоянно напоминают нам о наших целях, а идеалы сионизма предостерегают… Продолжение в пятом столбце!
  На этом статья кончалась, но так как смысл последних четырех слов, взятых в скобки, был Неясен и самому оратору, он затряс колокольчиком и громко повторил их:
  – Продолжение в пятом столбце!
  На этот непонятный поворот в речи публика ответила растерянным молчанием. Никто бы и не подумал обратить внимание на это место в речи, но повторенное дважды предложение вывело сапожника из оцепенения и он, сложив руки рупором, громко закричал:
  – А я говорю, что пятого столба не будет! – Да! – закричали со всех сторон его последователи. – Прочь пятый столб! Парикмахера обуял страшный гнев, и он тоже вышел из себя.
  – А я, как председатель, говорю, – Хасидов ударил кулаком по столу, – что продолжение будет именно на пятом столбе!
  И тут случилась трагедия. Хасидов качнулся и рухнул всем телом на стол, а изо рта у него полилась густая зеленая пена. Герман Шпигель видел, что Хасидов исходит желчью, но помочь несчастному не смог, так как люди сапожника вынули случайно принесенные дубинки и набросились на сторонников парикмахера с криком:
  – Мы вам покажем пятый столб!
  Перочинные ножи сторонников парикмахера открылись сами по себе, и Герман Шпигель побежал к краю Площади, где на всякий случай была припрятана аптечка «Первой помощи». И хорошо, что он ее приготовил, потому что в этот момент на голову ветеринара обрушился страшной силы удар, и он потерял сознание.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. ГОЛОС ДЬЯВОЛА 

  
  Целых два часа длилось первое всеобщее побоище в Эйн-Камоним. Многие из крестьян были ранены, но только двое серьезно: полицейский, вмешавшийся в драку, чтобы успокоить страсти, и ветеринар, которого один из парикмахеристов по ошибке принял за шурина сапожника. Миху отнесли в его комнату, где за ним преданно ухаживала жена пропавшего слуги, а Герман Шпигель остался на поле боя, и тело его, топтали ноги разбушевавшейся массы.
  После боя оба лагеря оставили площадь с победными криками и взаимными угрозами, позднее краской выведенными на стенах:
  «ДОЛОЙ ПЯТЫЙ СТОЛБ!» «НЕ БУДЕТ ПРОДОЛЖЕНИЯ НА ПЯТОМ СТОЛБЕ!»
  
  Блок парикмахера не уступал ни на йоту, и чьи-то другие руки вывели под лживым лозунгом сапожникистов убедительный ответ:
«ПЯТЫЙ СТОЛБ БУДЕТ! БУДЕТ ТОЛЬКО ПЯТЫЙ СТОЛБ!»
  
  Само собой разумеется, писание злободневных лозунгов сопровождалось столкновениями ограниченного характера между группами людей, вооруженных ведрами извести и большим количеством красок. Назавтра воздух уже был начинен взрывчаткой и достаточно было тонкого намека на «столб преткновения», чтобы вызвать взрыв. Ситуация стала настолько напряженной, что сторонники мира из числа жителей деревни предпочитали не пользоваться провокационным числом «пять» и вместо «день пятый», например, говорили «день после среды». В эти дни опасно стало выходить на окраину деревни, и многие крестьяне заперлись в своих домах в ожидании лучших времен.
  Залман Хасидов был угрюмее обычного, а постоянные приступы совершенно измотали его.
  – Возможно, я рискую жизнью, но от пятого столба не откажусь! – заявлял он клиентам, водя бритвой по широкому ремню. – Для других пятый столб, возможно, только пятый столб, ни для меня он – символ.
  Сказан это, парикмахер приставлял бритву к напрягшейся шее посетителя и спрашивал:
  – А что вы скажете, господа? Свинство, не правда ли? Во всех без исключения случаях ответ был положительным.
  Парикмахер рассказал Дульникеру за обедом о результатах народного собрания, и приступ смеха с огромной силой выбил грибной гуляш изо рта государственного деятеля.
  – Продолжение в пятом столбце, – стонал государственный деятель, корчась на кровати. – Можно помереть со смеха. Залман, дружище… Продолжение… в пятом столбце… Великолепно…
  Радостному и веселому настроению государственного деятеля в немалой степени способствовала и бутылка сухого вина, которой Хасидов добился расположения Дульникера, но председатель забыл об этой детали.
  – Не знаю, что здесь смешного, – холодно заметил парикмахер. – Я, правда, и полслова не понял из вашей статьи, господин инженер, но мне очень хочется знать, к чему в конце это «продолжение в пятом столбце?» Ведь в статье, по-моему, ни о каком столбе не было речи! Человек имеет право знать, за что он борется, или нет?
  – Не обязательно все понимать, иногда достаточно знать, что правда на нашей стороне, – засмеялся государственный деятель, снова отдаваясь буйному веселью. Пуговицы его брюк оторвались и полетели во все стороны под давлением живота, в последние дни выросшего до угрожающих размеров.
  
  В доме Цемаха Гуревича, тем временем, продолжалось лихорадочное обсуждение действий, необходимых для пресечения козней парикмахера. Вокруг сапожника собралась группка преданных людей, среди которых были сторож колодца, и даже Офер Киш. Портной присоединился к блоку сапожника несколько дней назад. Духовное сближение Офера Киша со взглядами сапожника было совершенно спонтанным. На улице портной подошел к Гуревичу и, уставшись в землю, сказал:
  – Я знаю, инженер Гуревич, что вы все еще сердитесь из-за гибели несчастного котенка, но я готов доказать, что мною руководили лишь интересы общества. Дайте же мне возможность искупить свою вину!
  – Имеется только одна возможность, – ответил инженер Гуревич после некоторого раздумья. – Присоединяйся ко мне вместе со своими «трехстворчатыми», а потом увидим…
  – Спасибо, вы так добры ко мне, Гуревич, – сказал портной. – Теперь нам остается обсудить практическую часть дела.
  После сравнительно спокойного торга стороны пришли к соглашению. Сапожник обещал Кишу по пять лир «Тнувы» ежедневно до выборов, две пары обуви в отличном состоянии и гарантированное место в невременном Совете. Так. как эти предложения были в несколько раз выгоднее предложений парикмахера, договаривающиеся стороны стали вечными союзниками.
  С тех пор Киш усердно пытался доказать, что его возвращение на путь истины было искренним.
  – Инженер, – обратился он теперь, в самый разгар заседания, к своему вождю, – что мы будем делать, если парикмахеристы все же осмелятся построить пятый столб?:
  – Ты спрашиваешь, что мы будем делать? – простонал сапожник сквозь удушливый кашель. – Сейчас скажу, что мы будем делать. Господа…
  Гуревич вынул из шкафа бутылку вина, полбуханки хлеба и сосиски и направился со всем этим добром в сторону курятника, находившемся в задней части сада, возле высоких кусотов. Через несколько минут Гуревич вернулся и, ударив кулаком по столу, закричал:
  – Демонстрация!.
  Организационная часть была поручена Оферу Кишу. Он рисовал по указанию Гуревича плакаты и огромными буквами выводил на них:
  ДОЛОЙ ПЯТЫЙ! ПАРИКМАХЕР, СТРОИТЕЛЬ СТОЛБОВ – ВОН ИЗ ДЕРЕВНИ! ДОЛОЙ ПЯТОГО ПАРИКМАХЕРА!
  
  Затем портной собрал всех сторонников колодца у деревенского склада и выстроил крестьян в ровные ряды, Офер Киш столкнулся при этом с возражениями со стороны большинства участников Демонстрации, отказавшимися стоять в одном ряду с десятью «трехстворчатыми», вместе с портным автоматически перешедшими в лагерь сапожника. Крестьяне утверждали, что они, освобожденные от уплаты налогов, не могут смешиваться со злостными налогоплательщиками не только из-за неписанных законов Общества, но и по той еще причине, что «трехстворчатые» совершенно разорились, и их одежда не соответствует великолепию шествия. Но портному удалось успокоить страсти: он разъяснил «освобожденным», что «трехстворчатые» будут нести на себе тяжелые плакаты, и это единственная цель их пребывания в рядах демонстрантов…
  Перед тем, как величественная процессия тронулась с места, портной напутствовал бойцов:
  – Мы располагаем информацией, что лысый парикмахер может в любую минуту, несмотря на наши частые предупреждения, построить пятый столб! Поэтому мы пройдем по улице и звоном разбитых окон напомним этому мерзавцу, какая участь ждет изменников! Хочу, господа, обратить ваше внимание на то, что демонстрация – дело довольно опасное, и тому, кто боится, лучше остаться здесь и не мешать другим. Остальные – вперед!
  К чести жителей деревни следует заметить, что из всей массы ни один человек не ушел с поля боя, кроме портного, который остался у склада, чтобы не мешать демонстрантам.
  Марш начался очень удачно. Жители деревни вышли из своих домов, потрясенные силой зрелища: несколько десятков угрюмых крестьян почти в образцовом воинском порядке приближались к дому парикмахера и под руководством сторожа колодца беспрерывно кричали:
  «ДОЛОЙ ПЯТЫЙ! ПАРИКМАХЕР, СТРОИТЕЛЬ СТОЛБОВ – ВОН ИЗ ДЕРЕВНИ! ДОЛОЙ ПЯТОГО ПАРИКМАХЕРА!»
  
  Настроение демонстрантов явно улучшилось, но парикмахер успел вовремя закрыть все ставни, и саботировал самую интересную часть демонстрации. Народные массы, однако, не смирились легко с враждебной действительностью. Демонстранты подобрали на улице булыжники среднего размера и разбили все окна в доме сапожника, чтобы показать лысому парикмахеру звоном разбиваемых стекол, какая участь ожидает изменников…
  Демонстранты добились своей цели. Парикмахер, который все это время стоял за окном и сквозь щель наблюдал за громилами, прошептал жене:
  – Только теперь я начинаю понимать, в чем дело. Они думают, что я собираюсь строить пятый столб, хотя и не знаю, что делать с четырьмя построенными. Какие дефективные люди! Пятый столб? Идиотская мысль…
  Чтобы не терять времени, председатель выбрался через отверстие в сгоревшей стене дома и огородами побежал к строителю, который, как известно, считался его сторонником. После короткого совещания они прокрались в полночь к конторе председателя, отодвинули в сторону письменный стол и точно посредине фундамента заложили основу пятого столба. Пока бетон застывал, они привели сторожа конторы с огромной дубинкой в руках и тем самым навсегда развеяли слухи о том, что сторож получает зарплату за бездельничество.
  На следующее утро Залман Хасидов рысцой подбежал к железной двери и бросил в форточку несколько резких слов:
  – Скажите мне, Дульникер, – кипел парикмахер, – для чего я вас откармливаю, если хромой сапожник меня во всем опережает?
  Сапожник действительно проявил заслуживающую всяческих похвал инициативу. Он сколотил из веток и тонких досок повозку, впряг в нее белого осла и теперь ездил по улице, размахивая огромным плакатом:
КАТИСЬ, ТЕЛЕЖКА, СМЕЛО! ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ БУДЕТ ДЯДЯ ЦЕМАХ!
  
  Первыми в восторг пришли дети. Они становились в очередь, чтобы прокатиться по улице, а извозчик, инженер Гуревич, во время поездки пел им новые колыбельные песни («Где он их, черт побери, выучил?») и раздавал леденцы. Иногда приходили родители, говорили, что дети больны и просили у сапожника конфет для детей и разрешения прокатиться разок-другой…
  – Дорогой господин инженер, – взмолился испуганный парикмахер, – придумайте что-нибудь похожее или, честное слово, Дульникер, здесь ты найдешь свою могилу!
  – Но ведь у вас своя карета, товарищи! – Умник! Ты хочешь, чтобы я подражал хромому сапожнику, как обезьяна?
  – Секундочку, господа, – запротестовал государственный деятель. – Как я могу сконцентрироваться, если вы болтаете без перерыва?
  Дульникер выпил рюмку и шарики в его мозгу завертелись с резким скрипом. Через несколько минут круглое лицо государственного деятеля просветлело.
  – Есть! Карусель!
  Парикмахер протянул, было, советнику пачку бисквитов, но в последний момент отдернул руку.
  – Все хорошо, – заметил он, но у меня нет денег, Дульникер. – Касса полностью опустела, а личные сбережения я тоже истратил…
  – Сочувствую вам, господа, – холодным тоном ответил Дульникер. – Но тому, у кого нет средств, лучше всего сойти с политической арены!
  И все же карусель была сооружена – посреди улицы, рядом с трактиром. Она представляла собой высокий деревянный столб, и пять (!) неотесанных скамеек на маленьких деревянных колесиках. Над столбом высился плакат:
КРУТИСЬ, КАРУСЕЛЬ, СМЕЛО! ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ БУДЕТ ДЯДЯ ЗАЛМАН!
  
  Талант рифмования никогда не считался одним из основных достоинств Дульникера. С практической точки зрения, слова «Крутись, карусель» тоже были чистой пропагандой, так как скамейки, нагруженные детьми, раскручивали «трехстворчатые». Парикмахер поручил техническую часть этого мероприятия секретарю, и тот отправил приказ в письменном виде десятерым «трехстворчатым» (одиннадцатый скончался в середине недели от разрыва сердца и был похоронен налоговым инспектором Офером Кишем). В письме говорилось, что адресат обязан, по решению Совета, в течение двоих суток крутить карусель в направлении часов председателя. К радости местной детворы, деревенская улица превратилась в настоящий парк развлечений. Правда, малышам не раз приходилось вступать в борьбу со взрослыми, которые занимали все скамейки и, невзирая на проливной дождь, издавали крики в духе дикого Запада и подгоняли очередного «трехстворчатого».
  Приподнятое настроение увеличило спрос на алкогольные напитки, и парикмахер в последние дни купил несколько бутылок вина. Но Элифаз Германович не радовался неожиданному расцвету своего бизнеса. Скрип карусели, словно острым кинжалом, резал слух трактирщика. Однажды он не выдержал и закричал в сторону развлекающейся публики:
  – Это вам нравится, а? Вы заслужили! такой цирк! Но я не построю качели, не буду ездить на осле и от меня не получите ни гроша, потому что я не покупаю голоса…
  – Хорошо, – говорили люди, – так чего же ты хочешь от нас?
  Они оставили жирного трактирщика в покое и отправились на окраину деревни, чтобы посмотреть, как продвигаются дела с колодцем. Это была еще одна гениальная идея хромого сапожника. В перерыве между дождями бригада сапожника воздвигла у дороги, рядом с пастбищем, огромное здание, по виду напоминавшее лестницу. На сооружений красовался новый плакат:
  ДЕРЕВЕНСКИЙ КОЛОДЕЦ ИМЕНИ ИНЖЕНЕРА ЦЕМАХА ГУРЕВИЧА.
  МЫ ПРИСТУПИЛИ К БУРЕНИЮ СЕГОДНЯ, В СРЕДУ, ПОТОМУ ЧТО БЫВШИЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ДЕ-ФАКТО ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН 3. ХАСИДОВ, ПРЕСТУПНЫМ – ОБРАЗОМ ЗАПУСТИЛ ОБЩЕСТВЕННЫЕ РАБОТЫ И ОСУДИЛ ДЕРЕВНЮ НА ВЕЧНУЮ ЖАЖДУ.
  ДОЛОЙ ПАРИКМАХЕРА СТОЛБОВ! ДОЛОЙ ПЯТЫЙ СТОЛБ! ДОЛОЙ 5!
  
  Работа бурильной машины тоже заслуживала внимания. На лестницеобразной вышке стояли два здоровенных крестьянина и ударами Молота загоняли в землю длинное бревно с заостренным концом. Если очередная попытка не приводила к успеху, и долгожданный столб воды не вырывался из недр земли, бурильщики вытаскивали бревно, переносили машину на несколько шагов в сторону и приступали к новому пробному бурению. Залман Хасидов нашел дорогу к месту бурения по деревянным указателям, прибитым к домам и шестам вдоль всей улицы. На указателях было написано:
В ЭТОМ НАПРАВЛЕНИИ ИДТИ К КОЛОДЦУ ГУРЕВИЧА. ПРИНЕСТИ СТАКАНЫ.
  
  После посещения парикмахером места бурения рацион Дульникера сильно оскудел. В припадке ярости Хасидов заявил, что государственный деятель не получит ложки теплого супа, пока сапожник будет одерживать одну победу за другой.
  – Когда я был там, воду еще не нашли, но все говорят о том, что она может быть в любой момент найдена, – простонал взволнованный парикмахер и прислонился к стене. – Если мы не сумеем показать им что-то исключительное, мы пропали, Дульникер…
  – Давайте тоже выроем колодец! – Но ведь я боролся против этого всю свою жизнь!
  – Господин инженер! – закричала вдруг госпожа Хасидов, бросаясь на шею к государственному деятелю. – Дайте нам электричество!
  Дульникер оттолкнул от себя бесстыжую женщину и переждал несколько долгих минут, чтобы наказать парикмахера за его наглость. Хасидовы валялись теперь в ногах государственного деятеля и в их глазах была немая мольба.
  – Ладно, – великодушно заметил Дульникер, – я могу написать несколько слов Йоскеле Тройбишу. Через неделю здесь будут столбы.
  – Какие столбы? – Электрические…
  Парикмахер и его жена плясали вокруг Дульникера в неописуемом восторге. Государственный деятель надорвал коробку от сигарет и карандашом небрежно написал: «Йоскеле, прошу срочно электричество для деревни Эйн-Камоним, привет Шуламит. Твой…»
  – Дайте нам, дорогой господин инженер, адрес, и мы еще сегодня, с послеобеденной машиной «Тнувы» отправим это письмо…
  – Одну секундочку, – сказал Дульникер, почесывая нос, – Перед тем, как подписать, я хочу поставить точки над i во всем, что касается питания. Итак, кусок вареной телятины, пирожки с капустой, морковь, редиска, пирожные и, наконец, мускатное вино без ограничения! Кроме того, попрошу также печь, так как мне очень холодно, и я не хочу вернуться домой после выборов простуженным.
  – Пожалуйста, дорогой наш господин инженер, одного вашего слова достаточно, – сказал Хасидов с благодарной улыбкой на губах, а у выхода добавил. – Пятый столб!
  Таково было его новое приветствие.
  Все шло обычным путем.
  Однажды утром нашли избитого в кровь сторожа конторы, а рядом с ним были разбросаны осколки пятого столба. Эта гнусная провокация заставила столбистов прореагировать с быстротой молнии. После обнаружения варварского поступка не прошло и получаса, как парикмахер высыпал уже на письменный стол содержимое мешка с цементом, и посреди конторы снова был воздвигнут пятый столб. Этот был шире и выше прежнего и как бы говорил, что насилие лишь укрепляет веру в справедливость, ярким символом которой является пятый столб…
  На этот раз парикмахер поставил у столба троих мускулистых сторожей, но в ту же ночь на горстку преданных людей обрушились превосходящие и организованные силы противника. Хулиганы разобрали столб, и влажный цемент, растекаясь по земле словно вулканная лава, увлек за собой всю канцелярскую гордость конторы.
  Утром фундамент был восстановлен, и пятый столб снова устремил свой взгляд к небу. Ночью на стражу стали десять прожженных парикмахеристов с топорами в руках. Они пытались разогреть застывшие конечности у костра из муниципальной картотеки.
  Но, к счастью для столба, тем временем, произошли изменения, перенесшие центр тяжести борьбы титанов на совершенр иное место. Перед самым рассветом грузовик «Тнувы» проскользнул во двор парикмахера и, невзирая на приближающуюся грозу, из кузова выволокли огромный ящик. Взволнованный парикмахер отодрал несколько досок и вынул из ящика СЕКРЕТНОЕ ОРУЖИЕ. Это был маленький генератор, соединенный клубком проводов с деревянной коробкой, из которой тоже тянулись разноцветные электрические провода. Залман Хасидов схватил бутылку мускатного вина и тяжело дыша побежал к телятнику.
  – Господин инженер, любимец ты наш! – бросился он на шею государственного деятеля. – Прибыло. Он здесь!…
  Дульникеру тоже показалось, что его пришел навестить добрый и старый друг. Настоящий динамик! Боже! Три месяца он не держал в руках микрофон!
  – Дайте мне его испробовать! – взмолился Дульникер, – Где он?
  – В квартире. – Лицо Хасидова стало вдруг серьезным. – Туда, Дульникер, вы ни в коем случае не сможете войти. Но мне кажется, что провода достаточно длинные…
  Парикмахер на минуту расстался со своим благодетелем и побежал в комнату. Он расплатился с шофером наличными и часами, которые снял с руки с задумчивым выражением лица. Потом все присутствующие установили двигатель на столе и залили в бак бензин. Шофер установил генератор на подоконнике и.после нескольких попыток сумел завести двигатель. Завеса удушливого дыма заполнила комнату, но парикмахер с женой кашляли с наслаждением. Потом Хасидов попросил шофера наладить «штуку, в которую говорят». Шофер присоединил провода к генератору, и Хасидов побежал к телятнику с микро– фоном, волоча за собой длинный кабель.
  Дульникер тем временем успел осушить полбутылки, и ему казалось, что стук мотора вторит стуку его сердца. Государственный деятель выхватил знакомый прибор из рук парикмахера и едва не поцеловал его. Потом Дульникер прополоскал горло и со счастливой улыбкой на лице заговорил в микрофон
  – Раз, два, три, четыре, отлично!…
  
  Жители Эйн-Камоним удостоились явления, которого не знал народ Израиля на протяжении двух тысячелетий; собственными ушами слышали они голос дьявола.
  Это случилось в исключительно серый и пасмурный день. Зимняя буря впервые в этом году обрушилась на деревню. Доносились раскаты грома, и молнии своим блеском озаряли маленькие домики. Все, кроме сторожей пятого столба, сидели дома и из икон наблюдали за низвергающимися столбами воды, неумолимо превращавшей улицу в непроходимое болото. Более чувствительные натуры ощущали приближение чего-то; таинственного. И действительно, рано утром стены домов вдруг затряслись от голоса, который не походил ни на один другой голос в мире. Голос этот слышался со всех1 сторон олиф временно и сопровождался шипением и грохотом. Казалось, что для жителей деревни наступил Судный День.
  – Три, четыре, отлично, – ревел голос со славянским акцентом. – Голосуйте за МОЕГО друга Залмана! Сапожник – просто авантюрист! Пятый столб будет стоять вечно! Ну, как по-вашему, друзья, полагается мне еще одна рюмка или нет?
  Так гремел в то мрачное утро голос, и жители деревни были потрясены До глубины души. Двери домов распахнулись настежь, и крестьяне устремились к дому резника, чтобы выслушать разъяснения.
  – Глупцы! – взревел вдруг голос. – Что вы бежите к резнику? Ура парикмахеру!
  Люди остановились и в невероятной растерянности топтались в глубокой грязи. Наконец, они обнаружили, что голос исходит не сверху, а каким-то непонятным образом доносится из коробки на окне Хасидова.
  – Слушайте, товарищи, слушайте! Список парикмахера – это ваш список! Голосуйте за парикмахера, и никто из вас не пожалеет! Долой власть сапожника! Парикмахер – кремень, парикмахер – скала, у парикмахера – палата ума! Голосуйте за моего друга Залмана! Парикмахер любит свою деревню, а сапожник продался золотому тельцу!…
  – Продолжайте, господин инженер, ангел вы наш, – умоляли Хасидовы своего глашатая. – Это великолепно, замечательно, господин главный инженер! Продолжайте, пожалуйста, говорите что угодно, только не останавливайтесь, иначе мы убьем тебя на месте, говорите дорогой господин главный инженер, продолжайте…
  Госпожа Хасидов налила еще стакан красного вина для государственного деятеля, а парикмахер, тем временем, носился между карцером и своей комнатой – смотреть на растущую толпу народа перед домом. Дульникер напряг весь свой ум, чтобы вспомнить старые лозунги, но слова проскакивали сквозь туман алкоголя в абсолютном беспорядке:
  – Слушайте, товарищи, слушайте! Идите все сюда! Парикмахер будет править! Сапожник вызвал инфляцию, сапожник породил черный рынок! Голосуйте за моего друга Залмана! По обе стороны Иордана! Парикмахер – отец деревни, уважайте отца своего и продлены будут дни: наши! Парикмахер – созидание и абсорбция, свобода и прогресс, сапожник – почти ничто! Да здравствует пятый столб! Ойф калт блозт мейн ништ! Залман начал, Залман кончит, Залман создал, Залман разрушит! Сапожник пошел на сговор с буржуазией! Твой список – пять!
  Хасидова – к власти! Мир деревне, мир городу, парикмахер делает из бедняка богача! Еврейская кровь – не водица! Еще? Пожалуйста! Отделение резника от государства, сбросить кандалы религии! Парикмахер – это уровень жизни, а сапожник – это почти Шимшон Гройдс! Браво, Залман! Браво, пять! Слушайте, слушайте, важное сообщение…
  Голос на минуту замолк, затем быстро продолжал:
  – Это инженер, парикмахер запер меня в телятнике, чтобы… ой… прр… Послышались короткие стоны и душераздирающий крик, затем все смолкло, и снова раздался голос, теперь более высокий и прерываемый тяжелым дыханием.
  – Голосуйте за парикмахера! Все за парикмахера! Да здравствует парикмахер! Продолжение в пятом столбе! Перерыв!
  Это было немного странное явление, и слушателям потребовалось время, чтобы привыкнуть к нему. Промокшие до костей, крестьяне подождали еще немного, но волшебная коробка парикмахера словно воды в рот набрала, и они разошлись по домам. Те два-три часа, что прошли после первого проявления Сверхъестественных Сил, оказались последним спокойным периодом в жизни деревни.
  :
  Единовластие Залмана Хасидова в эфире деревни продолжалось от силы полтора дня. Монополия качнулась, упала и разбилась вдребезги в послеобеденные часы, когда стояла относительно приятная погода и крестьяне сидели в своих домах, все еще потрясенные силой передач предвыборной кампании.
  – Голосуйте за меня, и будете до конца дней своих благодарны мне за этот совет, – начал Хасидов повторную передачу. – Благодаря нашему председателю, в деревне через несколько дней будет электричество! Я не обещаю обманом воду и не раздаю электричество щедрой рукой! Только дефективные люди и больные бешенством могут голосовать за хромого сапожника! Мы все за нашего дорогого парикмахера, давшего деревне электричество… И тогда произошло невероятное…
  – Грубая ложь! – загремел в разбитом окне сапожника божественный голос, который по силе не уступал голосу парикмахера, но был глубже и сопровождался приступами кашля. – Получим электричество у лысого парикмахера после дождичка в четверг! Все это обман перед выборами! Бурение колодца моего имени продвигается удовлетворительными темпами и, несмотря на дожди, ямы уже наполнились водой! Голосуйте за список сапожника – список воды, список жизни! Долой столбы! Долой пять!…
  И так далее. Станция парикмахера умолкла, подобно попугаю с перерезанной глоткой. У Хасидова задрожали колени, и он бросился к Дульникеру, хотя после неудачной попытки связаться с жителями деревни с помощью микрофона, государственный деятель был совершенно лишен еды.
  – Дорогой господин инженер, – рыдал председатель. – И у них есть! Бессовестные воры! Что теперь делать, скажите, пожалуйста!
  – Чего вы хотите от меня? – процедил удрученный Дульникер со своей кровати. – Дайте мне спокойно умереть от голода,
  – Жена! – закричал, повернувшись к двери, Залман. – Сию же секунду зарежь корову!
  В тот день все птицы небесные покинули Эйн-Камоним.
  Вначале они еще держались под перекрестным огнем сверху и снизу, но поняв, что грозы проходят, а шум в деревне будет существовать вечно, перебрались в более спокойные места. Ситуация и в самом деле была критической. В период относительной тишины и спокойствия когда работала только станция парикмахера, ночи проходили под знаком сна, но теперь жители деревни ложились спать с уверенностью, что в полночь им придется выскочить из кроватей полнощный голос Цемаха Гуревича.
  – Теперь ты молчишь, уродливая обезьяна, а? Не знаешь, о чем лаять, а? – Заткнись, гадюка! – сотрясает в ответ окна голос Хасидова. – Мой список – пять!
  К несчастью, дожди не прекращались, и жители деревни не могли последовать примеру птиц и найти временное убежище в густых лесах и ущельях гор. Но обитатели домов, наиболее близких к двум крепостям, в панике бежали и поселились на окраине деревни у родственников. Но этой горстке людей недолго пришлось пожинать прекрасные плоды своего бегства. За два дня до выборов, когда погода немного улучшилась и солнце улыбнулось из-за туч, на улице появился сапожник. Он восседал на телеге, а на спине белого осла весело трясся маленький мотор. Сапожник держал в руках микрофон и ревел в него на идиш.
  – Слушайте, слушайте! Жители окраин! Сапожник защищает ваши интересы в борьбе с лысым парикмахером, роскошный дом которого стоит в центре деревни! Не бывать пятому столбу в Эйн-Камоним! Список колодца – список окраины! Сапожника к власти! Слушайте, слушайте! Жители окраин! В ваших интересах!…
  Но в самый разгар передачи произошло событие, спасшее, казалось, местных жителей. Белый осел неожиданно взбесился и на дикой скорости вынес телегу далеко за пределы деревни. Не радость была преждевременной. Спустя полчаса, телега вновь показалась на улице, но теперь уши осла были заткнуты ватой, а голова – чтобы облегчить страдания несчастного животного – покрыта широкой косынкой.
  – Жители трех крайних домов с правой стороны, я обращаюсь к вам! – интуитивно разделил Гуревич деревню на лагеря избирателей. – Что вы предпочитаете: вкусную воду или вонючий пятый столб? Сапожник несет благословение, лысый парикмахер – проклятие!…
  Но передвижной станции удалось работать без помех совсем немного времени. Появились признаки интенсивной деятельности во дворе парикмахера и, как можно было заранее предположить, судя по подозрительному молчанию коробки, на улице вскоре показалась стареющая ослица с телегой, на которой находился сам председатель и весь необходимый реквизит, в том числе и госпожа Хасидов, державшая в руках микрофон:
  – Жители трех крайних домов с правой стороны, забудьте, о чем лаял хромой сапожник! Парикмахер даст электричество и вам! Да здравствует Залман Пятый!
  Как и любое другое крупномасштабное общественное мероприятие, эта пропагандистская кампания требовала жертв. Когда повозки настолько сблизились одна с другой, что парикмахеру удалось кнутом огреть по ушам белого осла, на улице показалась беременная женщина, которая закрыла уши руками и кричала:
  – Хватит! Хватит! Несчастная бежала, спотыкаясь, по улице –к дому ветеринара…
  – Не беги, Билха! – закашлял ящик сапожника. – Не бойся лая лысого парикмахера, сапожник защищает тебя! Иди домой, маленькая Билха, обещаю, что в ближайшее десятилетие пятого столба не будет! Ты меня слышишь, Билха?..
  Билха, видимо, слышала голос сапожника, потому что она еще больше ускорила свой неровный бег. Но в этот момент парикмахер ударил кнутом ослицу, и телега понеслась за женщиной.
  – Не слушай хромого сапожника, малютка Билха! – заявила жена парикмахера. – Все беременные женщины деревни голосуют. за ПЯТЬ! Парикмахер – друг всех беременных женщин! Отдай свой голос ПЯТИ!…
  – Посмейся, Билха, от всей души, – сапожник приблизился с другой стороны и усилил мощность своего голоса. – Тот, кто голосует за лысого парикмахера, родит пятерню! Твой список – КОЛОДЕЦ!…
  Это был первый недоносок, родившийся на улицах Эйн-Камоним.
  
  Счастье улыбнулось деревне, и пришедшая с севера буря вымела с улиц обе боевые колесницы. Но воины вернулись домой и не думали прекращать войну.
  Водитель «Тнувы» спрыгнул с грузовика прямо в дождь и, укутавшись в плащ, побежал к дому Хасидова. В подобные моменты шофер радовался тому, что ушел из «Тнувы» и купил собственный грузовик, так как старая развалина «Тнувы» не смогла бы пройти по этой грязи.
  – Пятый столб! – приветствовал водитель парикмахера и вручил ему новенькое охотничье ружье с коробкой патронов. В обмен на это он получил два черных костюма и машинку для стрижки. Шофер положил вещи в багажник и перед тем, как отправиться к дому сапожника, сказал:
  – Кажется, овраг наполнился водой. Может быть, стоит проверить плотину?
  – Разумеется, стоит, товарищи, мы немедленно это сделаем, – ответил парикмахер оглушительным рычанием, так как от постоянного шума он стал туг на ухо. Залман Хасидов напоминал в эти дни обессиленного раба в трюме корабля, который уже не реагирует на удары плетью и тянет весла без усилий воли, по одной лишь привычке. Низкорослый и в свое время довольно крепкий, человек этот превратился в тень, и лицо его позеленело от частых приступов. Кроме того, прошло два дня после назначенного срока выборов, но пока никакого намека на выборы не было.
  Парикмахер взял в руки микрофон и заговорил слабым голосм:
  – Слушайте, слушайте, говорит ПЯТЬ! Парикмахер заботится о безопасности деревни, парикмахер заботится о плотинах! Голосуйте за столб, голосуйте за лысого парикмахера! Слушайте, слушайте…
  Хасидов замолчал, чтобы набрать в легкие немного воздуха, но он знал, что ответ не замедлит прийти.
  – Сказки для дефективных детей! – удушливым кашлем гремела коробка сапожника. – Что понимает парикмахер в плотинах? Единственная гарантия целостности плотин – список КОЛОДЦА! Сапожник заботится о плотинах! Голосуйте за плотины! Список ПЯТЬ!…
  – Ладно! – прошептал парикмахер и, сделав последнее усилие, зарядил только что приобретенное ружье. Затем он пополз вперед и навел мушку на окно хромого сапожника. «Видно, я все должен делать сам», пробормотал Хасидов, нажимая на курок…
  Из-за грохота выстрела в деревне воцарилось относительное спокойствие, и лишь упрямый дождь продолжал хлестать и напевать свою унылую мелодию. Со стороны телятника время от времени доносились сильные удары по железной двери.
  – Тихо, паразит, – крикнул Хасидов, повернувшись в сторону телятника. – Мы находимся в состоянии войны! Мы тоже не ели несколько дней! – потом парикмахер повернулся к жене и недовольно сказал, – он ничего не делает и только жрет, как Шимшон Гройдс! Зачем он к нам пришел?
  Женщина была на грани обморока, но держалась назло хромому Гуревичу. Кивком головы она показала мужу на мешки с песком, которые Гуревич поставил на окна. Хасидов разразился на это насмешливыми стонами:
  – Можете прятаться за мешками! – визжал он. – Рука столба все равно вас настигнет!
  Пафф… Керосиновая лампа, висевшая над его головой, разлетелась на тысячи осколков.
  – Хулиганы! – закричал Хасидов, бросаясь на пол. – Надо принести мешки с песком. Ты, жена, пока отвлеки их…
  – Только парикмахер заботится о плотинах, – пробормотала, лежа на холодном полу с закрытыми глазами, госпожа Хасидов. – Парикмахер сторожит плотины… Плотины… Голосуйте за Залмана! Список… КОЛОДЕЦ…
  – Сапожник заботится о плотинах, – кашлял слабеющим голосом. Цемах Гуревич. – Хромой сапожник… спасает деревню… Пятая плотина… За столб… Лысый…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ЭПИЛОГ 

  
  Вода ринулась на Эйн-Камоним с таким бешеным ревом, что казалось, проглотит деревню. Дождевая вода наполнила овраг до краев, подкопалась под расшатанную плотину, и в одно прекрасное утро масса воды огромным потоком хлынула со стороны горы Потоп, в мгновение ока затопив Эйн-Камоним.
  Камера Дульникера начала быстро заполняться водой, и государственному деятелю на мгновение показалось, что силы ада настигли его. Он принялся изо всех сил стучать по двери кулаками, изрыгая страшные проклятья. Парикмахер с растерянным видом открыл дверь.
  – Господин инженер, сделайте что-нибудь, – скулил Хасидов. – Помогите нам еще один раз… Хромой сапожник во всем виноват… Это он крутил всем головы…
  Одна из стен дома рухнула со страшным грохотом. Парикмахер повернулся и побежал, что-то жалобно крича. Дульникер в пижаме побежал за ним, прокладывая дорогу среди грустно мычащих коров. За спиной государственного деятеля равнодушно трясся бензиновый моторчик.
  В этот момент во многих местах рухнули плотины, освобождая дорогу водам потопа, гнавшим за собой толстые стволы деревьев, мебель и домашних животных, а дождь покрыл все пространство густой завесой капель. С болью в сердце наблюдал Дульникер за ужасным зрелищем. Ему почему-то захотелось вернуться в карцер, но в этот момент послышался крик госпожи Хасидов, и вся задняя часть дома рухнула.
  Дульникер сидел на подоконнике, и его бескровные губы шептали давно забытые молитвы. С грохотом рухнул дом сапожника, и из-под груды обломков на улицу выплыл вдруг трехстворчатый шкаф. Па нем, покачиваясь, сидел невероятно худой Зеев. Глаза его наткнулись на фигуру Дульникера, и он крикнул:
  – Дульникер, прыгай!
  Дульникер бросился вперед. Струя воды, дошедшая уже до подбородка, толкнула его к плоту, который, к счастью, зацепился за одну из ветвей липы. Секретарь потянул Дульникера к себе с помощью желтой папки.
  Плот с головокружительной быстротой понесся вниз, в долину, а Дульникер растянулся на шкафу и задумчиво смотрел на развалины деревни, постепенно таявшие вдали. Обуянные страхом коровы, тонули одна за другой, люди прыгали в воду в тщетной надежде спастись. Амиц Дульникер молча прижался к Зееву. Они обнялись, и огромный шкаф с силой потянуло в сторону Тель-Авива.
  Из-под воды показались вдруг верхушки деревянных мачт. Электрические столбы Йоскеле Тройбиша почти добрались до деревни.

1  Эйн Камоним – Источник тмина (ивр.)
2  Непереводимая игра слов: на иврите «пастух» и «видишь» звучат почти одинаково («роэ»)
3  Хамец – пища, запрещенная к употреблению в пасхальные дни.