free web hosting | website hosting | Business Web Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
ЭФРАИМ КИШОН
РАССКАЗЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРХ ЛИМИТА

РОНДО

БОРИС

ЗА СЕЛЕКТИВНУЮ АЛИЮ

БЕРЕГИТЕСЬ ЯЗВ

ТЕЛЬ-АВИВСКАЯ СКАЗКА

МЫ НАРУШИЛИ, МЫ ГРЕШИЛИ

ОБХОДИТЕЛЬНОСТЬ

РУССКИЕ ЕДУТ! РУССКИЕ ЕДУТ!

МУКИ АБСОРБЦИИ

ОХ, ЭТИ УЧАСТКИ!…

ЗАЩИТИЛ!

ДЯДЯ ПОШЕЛ В АТАКУ НА РАССВЕТЕ

КАК МЫ ЛИШИЛИСЬ СИМПАТИЙ ВСЕГО МИРА

ИАЭЛЬ

МЫЛОПАТИЯ

НЕМЕЦ СЛУШАЕТ АНЕКДОТ

КАК МЫ ЗАВОЕВАЛИ СИМПАТИИ ВСЕГО МИРА

ПОСПЕЕМ НА ВЕЧЕР… К УТРУ

ЛИХОТЕЛИЯ

ЧТО БЫ МЫ СТАЛИ ДЕЛАТЬ БЕЗ РЕГИНЫ?

ТУР-ДЕ-ФРАНС

УРОК В ДЕЛЕ АБСОРБЦИИ РЕПАТРИАНТОВ

МЫ ПРИГЛАШЕНЫ!

ЗАХОДИТЕ!

ИЗРАИЛЬСКАЯ ТРАГЕДИЯ

ВАРИАЦИЯ НА НАРОДНУЮ ТЕМУ

ДЖОРДЖ

ТРОЕБОРЬЕ

КАК БРОСИТЬ ЧТЕНИЕ ОТЧЕТОВ О ВРЕДЕ КУРЕНИЯ

КАК ДЕЛАЮТ КАРЬЕРУ

КАК ТОРТ?

МАО, ЛЮБИМЫЙ МОЙ

НЕЛЕГКО БЫТЬ ДРУГОМ

ГЛАВНОЕ – НЕ ТУШЕВАТЬСЯ!

ЧЕРЕСЧУР ВЫДЕРЖАННОЕ ВИНО

АТОМ ДЛЯ ВСЕХ

СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА

ТЕЛЕБРАНЬ

ДА СПЛЯШУТ ПИСЬМОНОСЫ ПЕРЕД ЛИЦЕМ НАШИМ

ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ

БЕГ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

ДЕЛИШКИ ЗУЛЬЦБОЙМА

КЛЮЧИ – У РЫЖЕГО


ПРЕДИСЛОВИЕ

  Имя Эфраима Кишона известно всему миру. Юмор – редкий литературный дар. Настоящие юмористы рождаются не слишком часто. Эфраим Кишон принадлежит именно к этой категории.
  Юмористы и сатирики решают человеческие и социальные проблемы по-своему. Так, по вопросу спорных районов Кишон выдвигает свой собственный аргумент: их нельзя вернуть арабам уже по одному тому, что тогда на географической карте снова не хватит места для полного названия Израиля.
  Израиль – вот главная тема Кишона. С неподражаемым юмором и глубокой любовью к стране своих предков Кишон изображает жизнь в этой единственной в своем роде стране. Государства, где за каких-нибудь полчаса можно попасть в самые отдаленные его уголки, к морю или… в плен к арабам. Государства, где матери учатся родному языку у своих детей, а дети не понимают, что слову «еврей» можно было придать когда-нибудь оскорбительный смысл.
  Эфраим Кишон родился в Будапеште, в 1924 году. 25 лет спустя он родился во второй раз, но уже в Израиле. Он работал слесарем, завгаром, журналистом, писал фельетоны, пьесы, сценарии и рассказы. Эти последние принесли ему мировую славу.
  По-русски рассказы Кишона публикуются впервые.
  Читатель найдет в этом сборнике его лучшие вещи. Можно позавидовать русскому читателю, еще не знакомому с Кишоном: ему предстоит глубокое литературное наслаждение.
  Рассказы Кишона изображают чаще всего смешные – порой до гротеска – ситуации. Они написаны легко, с заразительным юмором, и сразу покоряют читателя. От рассказов Кишона трудно оторваться.

РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРХ ЛИМИТА 

  
  Как и всякое серьезное дело, все началось с зубной боли. Мой врач установил, что у меня дырка в боковом зубе, но прекратил сверление на самой середине и снял спой белый халат.
  – Очень жаль, – сказал он, – но мне нет расчета продолжать…
  Я полулежал в кресле с широко открытым ртом, а во рту у меня торчал небольшой такой пружинный приборчик для поддержания челюстей. Я душераздирающе застонал.
  – Мой чистый доход составил в этом году уже 1100 фунтов в месяц, – пояснил мне врач и начал убирать свой инструмент в шкафчик. – За каждый фунт сверх этого лимита мне придется уплатить налог в размере 80 процентов. Нет никакого расчета.
  Я замахал руками в знак того, что несмотря им на что я все-таки настаиваю на продолжении лечения.
  – Вам тоже нет расчета, уважаемым, – убеждал меня врач. – Для того, чтобы у вас остались те 600 фунтов нетто, которые вы должны будете заплатить мне, вам придется заработать 3000 фунтов, мне же, после удержаний, останется всего 120 фунтов. Эти 120 фунтов я собираюсь отдать автоинструктору моей жены. Так что из ваших трех тысяч у автоучителя останется всего 24 фунта.
  – Хорошо, – сказал я, – но это же чистыми!
  – Правильно, – подтвердил, врач, – но, к великому моему сожалению, наш автоучитель вчера повысил цену за урок вдвое и требует теперь уже 48 фунтов нетто за урок. Поэтому и я вынужден повысить цену с трех до шести тысяч. Давайте лучше забудем об этом…
  Я выплюнул пружинный приборчик из рта, поднялся и шепнул врачу на ухо заветный девиз этой страны:
  – Послушайте, разве я от вас потребовал квитанции?
  – Нет, вы молодец, – ответил врач, – но зачем мне неприятности? Я честно декларирую все свои доходы, это у меня вопрос личной чести.
  – Выходит, мой зуб так и останется с дыркой?
  – Пет, почему же? Вы можете заплатить 48 фунтов нетто непосредственно автоучителю моей жены. В таком случае ни у меня, ни у вас неприятностей быть не может.
  – Одну минуточку, – подумал я вслух. – А что я скажу, если финорганы установят по книгам автоучителя, что за уроки вашей жены заплатил я?
  – Скажете, что она ваша любовница. – Нельзя ли посмотреть фотокарточку? – Я имел в виду – только в налоговых целях…
  Я спросил, когда же мы теперь продолжил! бурение? Мы договорились на конец недели.
  За это время я успел связаться с учителем. Оказалось, что он тоже сверхлимитен до самой макушки.
  – Очень жаль, – заявил он мне, – но до конца августа я ни за что не дотронусь до денег, потому что каждый лишний грош повышает мой налоговый разряд. О деньгах не может быть и речи.
  – Может быть, я рассчитаюсь за вас с вашим бакалейщиком?
  – Это уже сделал хозяин мебельной фабрики, который учится у меня править легковой. Вообще-то у меня все это поставлено неплохо, – самодовольно добавил учитель. – Маляр, например, который хочет получить права на мотоцикл, в виде оплаты выкрасил третьего дня квартиру моей сестры. Профилактику и ремонт оплачивают за меня в гараж совместно две проектировщицы мод. Вы, случаем, не поете ли?
  – Не очень. – Жаль, мне бы хотелось научиться. Может, марки собираете? – Только кольца для ключей.
  – Их и собирать не стоит. По знаете что? Рассчитайтесь с нашей приходящей няней за урок автоезды жены вашего зубного врача…
  С няней у меня все вышло наилучшим образом. Сначала, правда, она ни в какие переговоры вступить со мной не хотела, так как боится, мол, получать деньги от посторонних мужчин. Я вызвался принести ей рекомендации от нашего водопроводчика, слесаря, портнихи, электрика, косметички, внутреннего врача, адвоката и ночного сторожа, которые все как один могут подтвердить, что я, отнюдь закона не нарушал, расплачиваюсь чеками, выписанными на самого себя, квитанций не требую и лишнего не болтаю.
  – Нет, я не хочу отдавать себя на милость кого бы то ни было, – заупрямилась няня. – У вас очень болит зуб?
  – С каждой минутой все хуже и хуже. – Тогда достаньте мне накладные линзы.
  – С удовольствием, – согласился я, – но что, если это обнаружат по книгам оптика? Как я это тогда объясню?
  – Скажете, что я ваша любовница.
  – Увы, эта должность уже занята, – ответил я няне. – Там уже числится жена зубного врача. Плащ вам не нужен ли?
  – Нет, молодая чета, которая наверху, уже преподнесла мне плащ, – сказала няня. – На худой конец пускай уикенд в Тверии на полпансиона.
  Это показалось мне подходящим. Правда, потом я узнал, что прошли бы и накладные линзы, так как тем временем в Тель-Авиве открылось несколько оптических магазинов, торгующих также канцпринадлежностями. Маленькие люди приобретают в этих сверхлимитных магазинах, скажем, очки, а получают официальную квитанцию, подтверждающую, что они купили канцпринадлежности, которые освобождаются от налога даже работниками Гистадрута. В городе имеются также новые магазины, торгующие культтоварами и фаянсовыми безделушками, которые приравниваются к пишмашинкам; а в северном районе есть одна массажистка, которая выдает квитанции на выполнение печатных и копировальных работ. Средиземное море быстро приспосабливается к условиям. В гостинице в Тверии я тоже не столкнулся с особыми сверхлимитными затруднениями.
  – Есть у меня номер на конец недели для няни автоучителя, – сказал мне босс, – но об этом надо поговорить не по телефону.
  Я съездил к Тивериадскому морю, и там мы договорились обо всем в открытом поле с глазу на глаз.
  – Ну-ка посмотрим, что у меня тут есть, – сказал босс, доставая секретный блокнот. – Первый этаж занят учителем музыки моего сына. Рядом с ним поселился хозяин прачечной, а в парадном крыле – мой советник по делам подоходного налога. У меня все – в обмен на услуги и товары. Брать деньги мне нет никакого расчета, потому что 80 процентов…
  – Понятно, – перебил я его, – но как же я с вами тогда рассчитаюсь? Может, помыть немножко посуду на кухне?…
  – Эта должность уже занята, – ответил хозяин гостиницы, – но у меня идея: заплатите за меня зубному врачу…
  На этом круг замкнулся. Зубной врач хозяина моей гостиницы отказался брать у меня деньги, так как он принадлежит к той же категории, и потребовал от меня билет на самолет в Уругвай для его тещи, либо три тысячи яиц и десяток килограммов соли. Тут уж я несколько устал от этой сверхлимитной беготни и решил, так и быть, жить с зубной болью, пока не найду себе через объявления в газету никудышного зубного врача с низким налоговым лимитом. Как бы то ни было, а нельзя не похвалить разумную политику нашего правительства, которая не только стимулирует безналичные расчеты, но – впервые в новейшей истории – сумела вырвать с корнем извечную пакость человечества и совсем вывести из употребления эти проклятые деньги в качестве платежного средства. В наш век в меновой торговле примитивных народов нужно видеть большой сдвиг вперед; еще немножко, и мы снова полезем на деревья в правительственных джунглях этой веселой страны мошенников.

РОНДО 

  
  Кто из нас не любит сласти? Нет удовольствия больше, чем получить в подарок этакую бонбоньерку. Вы ни одной не получили в последнее время? Просим прощения! В этом виноваты мы.
  «Подарок радует не столько одариваемого, сколько дарящего» – сказано в Талмуде, и так оно в действительности и есть. Каждый раз, когда мы обнаруживаем дома какую-нибудь никому не нужную вещь, мы тут же решаем: «Ну, это мы подарим тому-то». Мало того, у нас даже есть целый склад, где все потенциальные подарки разложены в строгом соответствии с их предназначением. Как только мы получаем от кого-нибудь какой-нибудь красивый подарок, мы его немедленно определяем на соответствующую полку: детское приданое попадает автоматически на полку обряда обрезания, книга размером 20x25 см. – на полку «бар-мицвы», пошлая какая-нибудь ваза – на свадебную полку, уродливый вазон – на полку дней рождения, неуклюжая пепельница – на полку новоселий и так далее.
  Что же делает дьявол?
  Как-то на днях он нам выкинул вон какой фокус. Получаем мы от Бенциона Циглера в подарок этакую роскошную бонбоньерку с изображением местной красавицы и каемкой из цветов техниколор на лицевой стороне. Мы ей очень обрадовались, потому что это ведь весьма разносторонний подарок, подходящий к любому случаю. Поэтому мы ей определили место на почетной полке «всеобщие шмутки». Однако, в эту же минуту случилось непредвиденное: нам вдруг захотелось шоколада! Мы разорвали, стало быть, целлофан, раскрыли бонбоньерку – и нашему изумленному взгляду открылся вид на дюжину камушков, позеленевших от самой что ни на есть плесени…
  – Ну, это уже ни на что не похоже, – сказала жена, – я еще в жизни не видела такого престарелого шоколада…
  Злые как черти мы направились к Бенциону Циглеру и набросились на него. Мужчина побледнел и сказал в извинение, что, собственно, он эту бонбоньерку и сам получил в подарок в прошлом году по случаю получения адвокатского диплома. Он хорошо помнит, что преподнес ему эту бонбоньерку его лучший друг Бар-Хониг. Мы позвонили Бар-Хонигу и сказали ему: это еще что за фокусы? Он ответил нам, заикаясь, что он тоже получил эту коробку в подарок по случаю Синайской победы от инженера Глика. Дальше! Инженер Циглер получил ее четыре года тому назад, когда у него родились близнецы, от свояченицы (то есть, шоколад от нее!). Свояченица получила бонбоньерку от Гольдштейна (1954). Гольдштейн – от Глазера, Глазер – от Стельмаха. Стельмах – от тети Эльки, а Элька… от… да… от нас в 1951 году. Точно, я теперь припоминаю… мы преподнесли ей подарок по случаю перенесенной ею как раз тогда операции.
  Выходит, что эта бонбоньерка объехала чуть ли не всю страну, участвовала во всех торжествах, новосельях и закладках фундамента, – а теперь ее дни оборвались во цвете лет. Не разорви мы ее, и она бы, может быть, дожила до глубокой старости и рассыпалась бы сама. Мы считаем своим грустным долгом оповестить все еврейское население страны, что эта уникальная и единственная бонбоньерка изъята из оборота. Кому-нибудь придется купить новую коробку и возобновить цепочку, которую мы так неосторожно оборвали. Очень жаль.

БОРИС 

  
  Этот кошмар с Багряным Глистом мучил меня все время. Неприятно все-таки: человек послал мне свою последнюю книгу еще полгода тому назад, я ее куда-то заложил, и с тех пор она благополучно там и почивает. Поначалу мне еще как-то удавалось увиливать: – Получил, получил! – кричал я в его сторону при встрече. – Дай срок, как только я немножко освобожусь, непременно прочту. – Многообещающий писатель благодарно кланялся мне. Несколько недель спустя он мне снова попался – Я уже читаю, – заверил я его. – Ужо поговорим. – Потом произошла неприятность: он как-то вошел в кафе, а я, только завили его, выскочил украдкой через кухню. Но он меня все-таки заметил; даю голову на отсечение, что заметил. Хорошо помню, что в этот день я поклялся перелистать внимательно его книгу. Если память мне не изменяет, я уже даже протянул было руку к полке, но то ли зазвонил телефон, то ли я задремал – я уже точно не помню, – а до книги у меня так и не дошли руки. На прошлой неделе Багряный Глист поймал меня в очереди за билетом. – Ну, прочитал? – спросил он, затаив дыханье. Я утвердительно кивнул. – Надо поговорить, – сказал я, но, конечно, не тяп-ляп…
  И вот мы столкнулись намедни на Дизенгоф. Продолжать эту игру в кошки-мышки или просто увильнуть не было на этот раз никакой возможности. Багряный Глист мчался в мою сторону во весь опор и остановился перед самым моим носом.
  – Ты хотел поговорить со мной, – сказал он, тяжело дыша, – про мою книгу… – Точно, – ответил я. – Хорошо, что мы встретились.
  В ковбойских фильмах это называется «Show-Down» а по-русски «никуда не денешься». Подошла развязка, шериф и бандит стоят друг перед другом на главной улице, внезапно совершенно опустевшей. «Do not forsake me, Oh my darlng». Дизенгоф тоже вдруг опустела, то есть – от знакомых. Давно уже я не видел эту улицу такой унылой. Мы прошли молча несколько шагов. Я пытался воскресить в памяти хотя бы внешний вид этой книги, но кроме светло-коричневой оберточной бумаги, я ничего вспомнить не мог. Это была обыкновенная оберточная бумага; именно в такую бумагу заворачивают все книги, получаемые мной по почте. Если бы я хоть знал, что там в этой книге: роман, рассказы, пьеса, стихи, просто так беллетристика… Погруженные в мысли и сморщив лбы, мы прошли еще два квартала. На углу улицы Гордон я уже обязательно должен был сказать что-нибудь.
  – Как бы то ни было, – начал я, – сразу видно, что ты крепенько поработал над этой книгой.
  – Три года, – выдавил из себя Багряный Глист, – но сюжет книги я вынашивал еще до войны.
  – Это и чувствуется, – заметил я. – Зрелое произведение.
  Мы прошли еще несколько шагов. Тишина кругом. Никто даже не подошел. Тоже мне друзья!
  – А все-таки, книга понравилась? – Понравилась. – Вся?
  Я сразу учуял подвох. Глист искоса и как-то странно смотрел в мою сторону. Если я ему теперь скажу: да, вся, – он сразу поймет, что я не прочел его книгу, и будет моим врагом до конца своих дней.
  – Скажу тебе откровенно, – сказал я поэтому, – начало понравилось мне не ахти как.
  – Как, и ты тоже? – вздохнул Багряный Глист. – Ты тоже делаешь мне этот упрек? Разве не ясно как день, что всякое начало – это всего лишь экспозиция?
  – Экспозиция-шмекспозиция, – буркнул я, – какая разница? Весь вопрос тут в том – захватывает ли тебя книга, или не захватывает.
  Багряный Глист до того погрустнел, что мне даже жалко его стало. Но зачем он, чорт возьми, пишет такие экспозиции?
  – В дальнейшем ты зато неплохо выбрался на главную дорогу, – утешил я его. – Действие – весьма и весьма сильное. И колорит есть, и темп.
  – А тебе не показалось ли, что я должен бы подсократить описание нищеты? – Если бы ты подсократил любую половину, книга бы только выиграла от этого.
  – Может быть, – сухо ответил Багряный Глист, – но ведь, следуя одному лишь здравому смыслу, я обязан был раскрыть причины, толкнувшие Бориса в лагерь повстанцев. Ты не находишь?
  Борис!
  – Да, Борис – это, конечно, образ, который я не скоро забуду, – признался я. – Ясно чувствуется, что ты ему симпатизируешь.
  Багряный Глист остановился как вкопанный. Его охватил панический страх.
  – Я симпатизирую Борису? Этому негодяю? Мне даже кажется, что он самый отвратительный тип из всех, мною когда-либо созданных.
  – Может быть, это тебе и кажется, – возразил я со снисходительной улыбкой, – а вот я тебе говорю, что в глубине души ты себя отождествляешь с ним! Багряный Глист побледнел.
  – Ты меня просто убил, – раскололся он и тут же добавил: – Когда я начал писать, я ненавидел этого Бориса, но когда он ввязался в тот конфликт между Петером и военно-морским атташе, а все-таки скрыл от матери факт изнасилования Авигаиль – ты помнишь?! – Еще бы. Он ей ничего не рассказал…
  – То-то оно и есть. Тогда-то я задал себе вопрос: вот этот Борис, при всех его слабостях и непостоянстве, разве он не в гораздо большей степени мужчина, чем зоолог?
  – Все мы люди, – кивнул я понимающе. – Один так, другой – этак, но все мы одним мазаны миром.
  – Вот именно!…
  Может быть, я все-таки прочитал эту книгу. Бессознательно, машинально, не отдавая себе отчета.
  – Говорят, – скромно заметил Багряный Глист, – что в сюжетном отношении это самая сильная моя книга.
  Я устремил пронзительный взгляд на второй этаж Пассажа, как если бы перебирал в уме все его произведения. Впрочем, я не прочел ни одного. И вообще – кто он такой, этот Багряный Глист? Зачем он посылает мне свои книги?
  – Я бы не сказал, что это самое удачное твое произведение, – уточнил я, – оно, пожалуй, одно из самых странных.
  Багряный Глист снова остановился, и я видел, что мои слова его задели. Но что такое? Я должен падать в обморок от каждого написанного им слова? Тем временем шансов на то, чтобы смыться, становилось все меньше и меньше. Никто, ну никто нам навстречу не попадался. А уже дважды обошли площадь кругом.
  – Я знал, я так и знал, чтоб я так жил! – вырвалась обида из уст писателя в ответ на мою критику. – Это все банкет у командира штурмового батальона, ведь так? Не отпирайся! Я и до этого готов был поклясться, что тот шовинист, который в тебе сидит, завопит против этого! Но что же ты хотел, ради всего святого: чтобы я сладко сюсюкал, когда там, в осажденном вади, если ты помнишь, там, где…
  – Да перестань ты заикаться, – осадил я его. – Всему ведь есть предел.
  – Нет, ты уж меня извини, – упорствовал Багряный Глист, – когда я крупно описал ночную гонку верблюдов в Треугольнике, это тебе, небось, понравилось?!
  – Не буду отрицать, – согласился я сдержанно, – неплохо, неплохо получилось.
  – А когда Катерина разбивает вазу на столе у судьи, это тебе, верно, тоже понравилось?
  – Тоже неплохо получилось.
  – Ты меня прости, но в таком случае получай и разоблачение козней Меира Кронштадта и иже с ним.
  «Ого, дружок, – запротестовал я в душе, – по мне, ты хоть на весь мир клевещи, но от Меира Кронштадта – руки прочь!»
  Все это нравилось мне все меньше и меньше. Наши отношения явно портились. Тут я еще обнаружил причину нашего рокового одиночества: стоило мне заметить на горизонте какого-нибудь общего нашего знакомого, как он тут же исчезал, словно проваливался сквозь землю. Только один я отдувайся тут. К чорту все это! Маленький шовинист, который во мне, начинал пробуждаться.
  – Послушай, Глист, – скапал я без всякой задней мысли. – На твоем месте я бы не гордился так этим Кронштадтом.
  – А я горжусь! Кровь так и хлынула мне в голову. Он еще смеет спорить!
  – Как образ, этот твой Кронштадт – сплошная фальшь и потому, конечно, совершенно неубедительный, – заявил я. – Ты можешь совсем выбросить его, и книга нисколько от этого не пострадает.
  – Вот это здорово! – свистнул Багряный Глист. – Где ж ты тогда возьмешь центральный конфликт, с твоего позволенья?
  – Так-таки уж нигде не возьмешь… – Ты, верно, имеешь в виду зоолога? – А хотя бы. – Но как же тогда Катерина? – Да сведи ты ее с судьей! – На девятом месяце? – Почему ж на девятом? После родов. – Умник! Да ведь она же попадает в аварию! – Пускай не попадает. Зачем ей попадать? Пускай попадает Авигаиль! – Ты меня прости, но это прямо смешно!
  Вот этим он меня совсем вывел из себя. Я читаю книги вот уже тридцать лет и не желаю, не желаю слушать такие замечания.
  – Так, значит, по-твоему, это смешно? – повысил я голос. – А эти дурацкие ночные гонки верблюжьи, они, по-твоему, что? Сказать тебе правду, меня чуть не стошнило от них…
  – Именно этого я и хотел! Чтобы вам противно стало! Чтобы вы увидели себя такими, какие вы есть на самом деле!
  Деловой спор перешел на личности. Багряный Лист весь пожелтел в лице и задыхался от злобы.
  – Я знаю, что тебя задело! – вопил он. – То, что я посмел не прибегать к банальным решениям, ведь так? То, что Борис не утонул в пруду!
  Снова Борис! Только его мне теперь не хватало!
  – Да оставь ты меня со своим Борисом! – завопил я в ответ. – Ты прямо влюблен в этого несчастного мошенника! Если хочешь знать, вся эта его история с Авигаиль – совершенно ни к чему.
  – Ни к чему? – ужаснулся многообещающий писатель. – Но ведь ей же нужно сойтись с кем-нибудь, нет?
  – Пускай сходится. Но почему именно с Борисом? Разве там мало других мужчин?
  – С кем? – завизжал Багряный Глист, схватив меня за лацкан пиджака и дергая его. – С к е м?
  – Да вот хотя бы с зоологом, как его, с Кронштадтом., – Кронштадт не зоолог.
  – Как же не зоолог? Зоолог и есть. Впрочем, если не с Кронштадтом, то пусть с командиром штурмового батальона.
  – Кронштадт ведь и есть командир штурмового батальона!
  – Ну так что же? Пускай, по мне, хоть с метеорологом; все же лучше, чем с Борисом. Даже с атташе, и то получится логичнее. Либо с Петером! А то и с Бирнбаумом!
  – Кто такой Бирнбаум?
  – Мужчина, кто? И не хуже Кронштадта, уверяю тебя! Чтобы написать книгу, друг мой, недостаточно марать бумагу. Нужен и сюжет, хабиби, нужны герои, внутрення логика, глубина!…
  Теперь наступила моя очередь тормошить.
  – Глубина, – орал я, – не тяп-ляп, не пустая болтовня, э-бэ-козочка-мэ, не Борис и как их там еще! Это – книга? Это, брат, лапша, а не книга! Твоя дребедень не пройдет, можешь мне поверить на слово; у меня на это тот еще нюх! Никто твоей книги читать не станет. Я и сам не читал!
  – Не читал? – Нет, и не прочту!…
  На этом я его и оставил. Он, Верно, досе торчит посреди площади Дизенгоф и хлопает глазами. Идиот!

ЗА СЕЛЕКТИВНУЮ АЛИЮ 

  
  В один из этих дней, покрытых пылью пустыни, я позвонил как-то к Вайнребу по какому-то делу, неважно какому. Мне просто нужно было поговорить с ним, вот я и позвонил ему домой. На том конце кто-то поднял трубку.
  – Алло, – послышался женский и до смерти напуганным голос, – алло. – Алло, – ответил я, – кто у телефона? – Не знаю. Никого не знаю. – Я спрашиваю, кто у телефона? – Тут? – Да, там. – Это я, алло. – Кто это – я? – Новый работница. – Позовите, пожалуйста, господина Вайнреба. – Господина Вайнреба? Куда? – К телефону. – Да. Минутка. – Алло. – Вайнреб? – Нет. Новый работница. – Я попросил позвать Вайнреба. – Господин говорит румынский? – Нет. Позовите, ради Бога, Вайнреба к телефону. – Да. Минутка. Алло… Сейчас нельзя… – В чем дело? Его нету дома? – Не знаю, алло. – Когда ж он будет? – Кто? – Да Вайнреб же. Когда вернется Вайнреб? Где Вайнреб?
  – Не знаю, – с отчаянием в голосе отвечает новый работница и начинает горько плакать в трубку. – Я только сейчас еду из Румынии.
  – Послушайте, дорогая моя, – говорю я с чувством, – мне нужно поговорить с Вайнребом. Его нету дома. Ладно. Вы не знаете, когда будет. Ладно. Но вы можете передать ему, что я позвонил, ведь можете?
  – Минутка, – плачет женщина, – алло. – В чем дело? – Я не могла передать. – Почему же? – Что такое Вайнреб? – То есть как это «что такое?» Вы что же, его не знаете? – Господин говорит румынский? Только немножко. – Как фамилия вашего хозяина? – Кастелянский. Иммануиль. Алло. – А какой номер дома? – 73. Вторая этаж. – А номер телефона какой? – Не знаю. – Разве там не написано? – Нет. Тут вобще нет телефона…

БЕРЕГИТЕСЬ ЯЗВ 

  – Ого, – сказал я своей малышке, сидя за обильным завтраком, – ого – Что там опять?
  – Вот я читаю в газете, что раввинский суд в Хайфе разрешил молодому выходцу из Йемена взять себе вторую жену, и что уже успели даже поставить хупу с разрешения главного раввина.
  – Да, – ответила малышка, – я тоже читала. Что ж тут такого? – Все-таки странно немножко, – заметил я. – Что ни говори… – Но почему? Может быть, это даже лучше, когда у мужчины наложница сбоку. Это во всяком случае разумнее.
  Сказать правду, это меня несколько удивило. Я думал, что моя жена возмутится, что из ее глаз посыпятся гром и молния и убийственные стрелы, и что она тут же обрушится на средневековые порядки в этой стране: а где же, мол, женское равноправие и тому подобное. Вместо этого, она относится ко всему делу с пониманием и удивительной человечностью. Молодец, ничего не скажешь!
  – Может, ты и права, – согласился я, намазывая тонкий слой варенья на хлеб. – Для восточных общин это вполне естественное явление.
  – Почему же только для них? – удивилась жена. – Чем вы их лучше?
  – Прежде всего, – ответил я, – прежде всего, европейское еврейство приняло на себя запрет рабби Гершома, согласно которому нельзя жениться на язве.
  – Какая еще язва? – Так называют наши источники вторую жену. – Не читала. А когда он жил? – Кто? – Да Гершон этот. – Не Гершон, а Гершом. Это светило диаспоры жило в одиннадцатом веке. – Чего ж ты мне его цитируешь? Неужели мам жить по средневековым законам?
  Вот черт! Эта находчивая малышка напала на совершенно новую точку зрения! Потому что это ведь святая правда, что по древнему, подлинному и – смею утверждать – вечному еврейскому законодательству многоженство не только вполне допускается, но даже предписывается!
  – Видно, наши предки были умнее нас, – согласился я с мнением жены. – Они знали, что много удачных браков – я подчеркиваю, удачных, – расстраиваются из-за недостаточности… недостатка… того… со стороны мужчин…
  – Чего же ты хочешь? – кивнула жена головой, – таковы законы природы.
  Она как ни в чем не бывало подула на свой кофе, а я проникся к ней глубочайшим уважением. Откуда у этой малышки столько житейского опыта? Мы, мужчины, склонны относиться к женщинам с пренебрежением – просто потому, что они, мол, женщины. Зато временами они прямо ошарашивают нас широтой своего кругозора. Как бы то ни было, а разве эта наша беседа не лучшее свидетельство того, что мы живем, слава Богу, в двадцатом веке? Человечество идет вперед, по пути ликвидации полового ханжества, навязанного народам Запада под влиянием христианства, столь чуждого духу нашего народа. И вправду, разве это такое уж преступление, если мужчину влечет к многим женщинам; если он, простите, многоженец по природе? Да ведь это же научный факт. Все дело тут в правильном воспитании, в приспособлении, так сказать, к способностям. Мы не имеем права забывать тот факт, что живем-то мы ведь на Ближнем Востоке…
  – Ну, заметил я, отрезывая себе ломтик сыру, – если обе жены будут жить мирно, то это был бы прямо идеальный выход для всех заинтересованных сторон.
  – А почему бы им не жить мирно? – спросила малышка. – Когда в доме работают двое, это ведь большое облегчение.
  – Ого, – воскликнул я, – еще какое!
  – Гершон был неправ, – задумчиво сказала жена, – язвы эти могут быть прекрасные подруги.
  – Видишь ли, тут все дело в интеллигентности. – Вне всякого сомнения. Но я полагаю, что ты не стал бы жениться на дикарке…
  – Нет-нет, такой гадости я ни за что не стал бы тебе делать, – успокоил я ее, отрезав себе еще один ломтик этого чудного сыру. – Ведь тебе же придется жить с ней под одной крышей; как, впрочем, и мне.
  – Ты уж извини, но я на твоем месте проверила бы их сначала самым тщательным образом. С рыжей, например, я не стала бы связываться.
  – Это почему же? – Уж больно они скандальные.
  – Ну, не все. Тут обобщения неуместны. Но все-таки если ты против, то я, так и быть, не возьму рыжую. Мир в семье – это для меня главное.
  – Ничего другого я от тебя и не ожидала. Поверь мне, при наличии взаимного понимания это может получиться очень даже мило. Утром я встаю, запариваю тебе кофе, а в это время она уже убирает квартиру, стирает, моет полы, готовит тебе горячую ванну.
  – Чуть теплую, летом – только чуть теплую.
  – Пускай так, в это я не стала бы вмешиваться. Я уверена, что нашла бы общин язык с Кларисой…
  – С Кларисой? – Мне бы хотелось, чтобы ее звали Кларисой.
  – Видишь ли, моя милая, такие подробности трудно предусмотреть заранее. Л вдруг мне не удастся найти именно Кларису?
  – Ладно уж, я не настаиваю. Ты ведь хозяин. Главное, чтобы она была компанейская. Будем вместе ходить к портнихе, на базар, к косметичке…
  – А я?
  – Тебе не обязательно быть всегда с нами с обеими. Будешь по очереди вызывать то одну, то вторую. Мы с нею как-нибудь поделимся…
  Это звучало очень мило. Мы с женой от души посмеялись. У меня еще никогда не было такой глубокой уверенности в том, что нет на свете такой замечательной женщины, как моя жена. Вот это самое и называется, господа, интеллектуальный подход. Повыше серой обыденности, полет мысли…
  – Ты пойми, – взял я ее за руку, – я хочу, чтобы у нас не было недоразумений. Ты для меня всегда останешься главной, настоящей женой, женой с большой буквы.
  – Какое это имеет значение?
  – Нет-нет-нет! В таких случаях, нужно соблюдать известную семейную иерархию. Твоя язва должна знать, что она занимает только второе место в этом доме, пускай она и сто раз умопомрачительно красива. К тому же ты ведь и старше ее, не так ли?
  – Все это покажет практический опыт. Я только боюсь, что еще одна жена может причинить тебе финансовые затруднения.
  – Довлеет дневи злоба его, – успокоил я малышку. – Еще один рот в общем хозяйстве не решает дела. Но тут немало и преимуществ. Я подхожу к делу трезво.
  – А какие преимущества? – Например… ну… нам не придется больше нанимать няню…
  – Правильно! Это уже чистая экономия. Один раз она останется с детьми, другой раз я…
  Последние слова показались мне несколько странными. Все-таки я еще не совсем привык к новой ситуации.
  – Дети? – пробормотал я. – Чьи же дети? – Вот еще! Твои, конечно.
  – Я думал… дети… тут, может быть, возникнут известные затруднения… в том смысле, что…
  – Да брось ты! Неужели мы будем спорить из-за этого?
  Я был готов встать на колени перед этой женщиной! Если бы у рабби Гершома была жена с таким интеллектуальным уровнем, он вряд ли вступил бы в борьбу с извечными установлениями. Ибо, давайте посмотрим на действительность как она есть: мужчина вполне может быть прекрасным и преданнейшим мужем и в то же время испытывать влечение к молодым, интересным женщинам. Тут нет никакой причинной связи. Это не полигамия, это всего лишь расширенная моногамия, в лучшем смысле этого слова. Господи, Боже мой! До чего же все просто и естественно, если только у тебя такая смышленая и понятливая жена, как моя…
  – Признаться тебе, – усмехнулся я этаким непринужденным мужским смехом, каким я уже давно не смеялся, – я уже давненько подумываю об одной…
  – О ком же?
  Это «о ком же» прозвучало вдруг довольно сухо. Моя жена оставила тостер, и ее брови взлетели ввысь.
  – Это о ком же ты подумываешь, если позволительно спросить? – Я… я думал… да ведь ты же сама… Гершон… Малышка встала, в ее глазах сверкали молнии, и посыпались убийственные стрелы. – Что? Никак ты все это время говорил со мною всерьез?
  – Всерьез? – отвечаю я с вымученной шутливостью. – Да ты что! Откуда всерьез, ха-ха-ха… У тебя совсем нет чувства юмора, моя милая. Ну, ни капли…
  – Еще сыра?

ТЕЛЬ-АВИВСКАЯ СКАЗКА 

  
  Вообще-то я не занимаюсь практической каббалой и не слишком сведущ в тайных науках. И все-таки судьба столкнула меня недавно с еврейской мистикой, куда вхожи одни лишь каббалисты-специалисты. Речь идет, как вы, верно, уже догадались, о торговце вразнос со своим чемоданчиком.
  Впервые торговец этот появился в нашем доме три года тому назад. Он поднялся по лестнице, нажал на кнопку звонка, а когда осторожно открыли дверь, он слегка приподнял свой чемоданчик и спросил:
  – Мыло? Лезвия? Ему ответили, что нет, спасибо, не нужно. – Зубная щетка, нейлон? – Спасибо, не надо. – Шампунь? – Нет. – Туалетная бумага?…
  Тогда я захлопнул дверь. А он является с тех пор два раза в месяц, звонит, бормочет скороговоркой спою молитву, я захлопываю дверь, и жизнь возвращается в обычное русло. Как-то я – из чисто гуманных чувств – попытался дать ему несколько медяков, но торговец запротестовал: «Я не нищий, господин!» – уставив на меня сердитый взгляд. Третьего дня он снова встал у порога с чемоданчиком.
  – Мыло? – спросил он. – Лезвия? Мощный вал великодушия обдал все мои внутренности. – Хорошо, – сказал я, – дайте мне лезвия. – Зубные щетки, – продолжал торговец, – нейлон? – Да ладно уж, дайте мне лезвия. – Шампунь? – Вы что, не слышите? – занервничал я. – Мне нужны лезвия. – Что?! – Лезвия. На его лице изобразилось несказанное изумление. – Зачем? – Лезвия, – отчеканил я. – Я – хочу купить – у вас – лезвия! – Туалетная бумага? – прошептал торговец.
  – Э-эх! – воскликнул я нетерпеливо, взял из его рук чемоданчик и раскрыл его. Чемоданчик был совершенно пустой. В нем не было ничего.
  – Это еще что такое? – поразился я. Торговца взорвало.
  – Никогда никто ничего у меня не покупает, – закричал он, покраснев от злости, – чего ж мне тогда таскать?
  – Я вас понял, – успокоил я его, – но почему ж вы тогда… ходите? – Ведь надо же как-то кормиться, господин!… На этом он со мной попрощался, поднялся на следующий этаж п позвонил Зелигам.
Нас всегда согревает утешительное сознание, что кто-то там наверху печется о нас. Речь идет, как вы, верно, уже догадались, о Всеобщей федерации трудящихся Израиля, а короче – о Купат Холим. Устав этого учреждения запрещает, например, чтобы супруги проводили свой отпуск вместе, потому что согласно новейшим научным исследованиям, ничто так не укрепляет семейное счастье, как отдаленность супругов друг от друга километров этак в несколько сот. Мы совершенно согласны с духом устава, но возникает вопрос: почему лишь летний отпуск? Коль уж это так полезно, то почему не распространить дух устава весь год? Что такое две недели?

МЫ НАРУШИЛИ, МЫ ГРЕШИЛИ 

  Будучи человеком в высшей степени последовательным, я отправился в этом году в отпуск на пару с женой. Мы облюбовали себе семейную гостиницу где-то на краю неприятельского Севера; укромное, скромное место, отдаленное от шума городского, где нет ни музыки, ни танцев салонных, ни горячительного времяпрепровождения до рассвета с выпивкой. Затем мы без проволочек позвонили в эту симпатичную гостиницу и заказали номер для меня и для моей жены.
  – Пожалуйста, господин доктор, – рассыпался администратор в любезностях, – вы приедете вместе? – Я ответил, что да, какой может быть вопрос?
  Что же делает нечистая сила? Приехали мы в гостиницу, предстали перед администратором, я самодовольно заполняю анкету, после этого администратор вручает нам два ключа и говорит:
  – Господин – в номер 17, а мадам – в номер 203. Мне тут же пришел на ум устав Купат Холим, но я немедленно отогнал от себя эту гадкую мысль.
  – Уважаемый, – удивился я, – мы ведь просили двойной номер. – Вы хотите жить в одном номере? – Конечно. Это ведь моя жена.
  Администратор опытным шагом подошел к чемоданам и посмотрел на бирки, прикрепленные к ручкам. Боже правый, – обожгла меня мысль, – да ведь жена одолжила чемодан у тещи, и на бирке написано, конечно: «Гизя Шпиц». Администратор вернулся за свою перегородку, изображая на своем лице чувство глубочайшего презрения.
  – Ладно, – прошипел он в сторону жены, – возьмите, пожалуйста, ключ к общему номеру, «мадам Кишон»!
  – Послушайте, любезный, промямлил я, – если хотите, я могу показать вам наши удостоверения личности.
  – Не надо, – отмахнулся он, – мы этим не занимамся. Это ваше личное дело…
  Со смешанными чувствами мы прошли через «холл». Взгляды всех были устремлены на нас, у всех играла на губах насмешливая, но понимающая улыбка. Только теперь я обратил внимание на то, что на моей жене было ослепительно-красное платье, да и каблуки ее туфелек были уж чересчур высоки. Но черт с ними со всеми! Вон тот лысый толстяк – верно, экспортер или что-нибудь в этом роде, – кивает в нашу сторону и что-то шепчет на ухо своей блондинке с роскошной прической. Мерзость-то какая! Как только не стыдно такой молодой девушке появляться в обществе такого старого козла, когда у нас полно молодых людей моего, примерно, возраста. Это, верно, какая-нибудь дешевая «артистка», которая хочет продемонстрировать публично, что можно полюбить и бедного уродливого старика, если только у него достаточно денег…
  – Эй, Эфраим!
  Я оборачиваюсь. В углу сидит Киршнер младший, подмигивает мне, поднимая большой палец: дескать, «мощная девка!» Идиот, моя жена и впрямь очень милая к концу лета, но «мощная»?! Идиоты, чего им от нас надо?
  Обед совсем вывел нас из себя. Когда мы скромно проходили между столиками, до нас доносились кровожадные обрывки фраз: «…оставил дома малыша с женой, – шепчет публика… – Толстоватая немножко, но говорят, он именно таких любит… Живут в одном номере как ни в чем не бывало… Плевать он на всех хотел… Им на всех начхать… Я знаком с его женой, чудная женщина, а он – вы только посмотрите на нее! Кто поймет этих мужчин?…»
  Киршнер младший выскочил нам навстречу, волоча за собой какую-то фифу, у которой обручальное кольцо на пальце, и представляет ее нам в качестве своей «сестры». Бестактность, самая заурядная бестактность. Я представляю ему мою жену. Киршнер целует ей руку, строя любезную, но вместе с тем коварную рожу. Затем он отводит меня в сторону. «Как дома? Все в порядке? – спрашивает он интимным шепотом. – Как жена?»
  – Да отстань ты, ради Бога! – ору я. – Ты же только что разговаривал с нею!
  Киршнер младший берет меня под руку и заказывает мне рюмку водки у стойки. Мне необходимо избавиться от этой старомодной робости, – поучает он, – ведь это же не на самом деле измена. Лето. Жара. Усталость. Этакое маленькое приключение только помогает мужу справиться с домашними трудностями, это надо понять, все это делают. Тут ничего такого нет; он, Киршнер, например, убежден, что сама жена мне простила бы, если б знала…
  – Но она действительно моя жена! – Эх, брат, много же у тебя комплексов…
  И с этими словами он возвращается к своей «сестре», а я – к жене. Мужчины, которые налетели тем временем на малышку, медленно расходятся, явно недовольные. Жена же моя вся сияет, и в ее глазах этакий весенний блеск. Она мне рассказывает, что один из мужчин – впрочем, довольно приличный, – уговаривал ее «бросить этого смешного дядьку» и перейти к нему в номер.
  – Я, конечно, только посмеялась над ним, – тут же успокоила меня жена. – Я и не думаю пойти к нему, уж очень у него большие уши.
  – Только поэтому? А то, что я твой муж?! – Ты прав, – вспомнила жена, – у меня уже ум зашел немножко за разум… К нашему столику подплыл жирный экспортер и представил нам свою чудо-блондинку.
  – Познакомьтесь, – сказал он, – это моя дочь. Если бы он не был такой рослый и – толстый, я с удовольствием заехал бы ему кулаком в лживую харю.
  «Дочь»? Как бы не так! Она ни капельки не была на него похожа. Ни малейшего следа лысины на голове.
  – Познакомьтесь, – сказал я в ответ, – это моя подруга, госпожа Шпиц…
  С этого начался новый период в наших семейных взаимоотношениях. С моей женой мгновенно произошло какое-то странное и досадное превращение. Стоило мне дотронуться до нее рукой на людях, и она энергично отводила мою руку под предлогом, что ей, мол, нельзя рисковать своим добрым именем. Я ее как-то поцеловал в щечку, как когда-то в молодости, так она ударила меня по руке, сердито выговаривая:
  – Ты с ума сошел? – процедила она сквозь зубы. – Ты хочешь продемонстрировать всем и вся, что я твоя рабыня? Тебе мало, что о нас и без того говорят Бог знает что?…
  Впрочем, она не так уж и была неправа. Мы слышали, к примеру, что о нас говорят, будто мы как-то купались ночью в море при лунном свете и совершенно голые. Ходил также слух, будто я приучаю ее к наркотикам и так далее в этом духе. «Сестра» Киршнера младшего, – которую, кстати, тоже видели, как она «прогуливалась» со своим «братом» рядом «в лесочке», – передала нам новейшую, но и настойчивейшую сплетню, будто бы муж моей малышки что-то такое почувствовал, поехал вслед за нами в Цфат, и что мы спаслись только благодаря тому, что в последнюю минуту переехали сюда.
  – Это правда? – спросила сестра. – Я никому не расскажу, честное слово.
  – Дело было не совсем так, – уточнил я. – Муж, правда, поехал в Цфат, но не один, а с домработницей. Хахаль же этой домработницы – кстати, тоже женатый и отец троих детей, – погнался за ними и увел свою любовницу. Тогда муж решил отомстить нам, а с тех пор и тянется это шальное преследование…
  «Сестра» снова заверила нас, что будет молчать как семейный гроб, и пошла поболтать с друзьями. Минут через пятнадцать нас вызвал администратор и, явно нервничая, спросил:
  – Может быть, вам все-таки лучше жить, хотя бы формально, в разных номерах? – Нет, – ответил я, – нас разлучит только смерть.
  Положение стало невыносимым, но по совсем другой причине. Вдруг моя жена начала заказывать особые блюда, настоящее шампанское в маленьком таком ведерке со льдом, а к концу недели заявила мне, что ей нужны драгоценности и меха. Как это и принято в таких случаях.
  – Посмотри, – упрекала она меня, – что получает «дочь» этого толстяка…
  И вот тут-то и произошла катастрофа. Одним душным днем в гостиницу приехал наш хайфский репортер, который знаком лично со всем населением страны. «Какая гиблая дыра! – пожаловался он после молниеносного обхода территории гостиницы. – Киршнер младший приехал со своей сестрой, ты – с женой, а старик судья – со своей дочерью-бактериологичкой. Как вы можете жить в такой «пресной» атмосфере?»
  – Ооо, – ответили мы, – ооо…
  Мы опустили очи долу, настроение же опустилось ниже точки замерзания. Женщины в мгновение ока превратились в домохозяек, а мужчины – в мужей. Через некоторое время мы уехали домой. И что всего досаднее: моя жена утверждает, что будто я изменил ей с нею же.

ОБХОДИТЕЛЬНОСТЬ 

  
  Как-то мне пришлось побывать недавно у господина Шпигеля, чтобы поговорить с ним о весьма важном деле. После длительного обсуждения мы пришли с ним к обязательному, но ни к чему не обязывающему компромиссу. На этой стадии я встал и собрался уйти. Господин Шпигель проводил меня до двери, ведущей в переднюю, но, дойдя до двери, мы оба остановились.
  – Прошу! – сказал господин Шпигель, сделай широкий жест рукой. – Вы первый, уважаемый.
  – Нет-нет, вы первый, господин Шпигель… – Ни в коем случае, – сказал господин Шпигель. – Только после вас. Я у себя дома. – Но вы старше меня, – ответил я, – вы первый, господин Шпигель.
  Так мы топтались с ним на одном месте и препирались по глупейшему поводу: кому из нас полагается переступить порог первым. Сказать правду, я очень торопился, потому что у меня был билет в кино, но не мог же я задеть чувства господина Шпигеля.
  – Нет-нет, господин Шпигель, – сказал я и легонько толкнул его в спину. – Только за вами.
  – Нет, я за вами, господин, – возразил господин Шпигель, крепко схватив меня за плечо и с силой выталкивая меня в дверь. – Я у себя дома.
  – Но вы старше меня, – не сдавался я, обняв его правой рукой за шею и волоча его к двери, – только за вами, господин Шпигель…
  – Но я… я… у себя дома, – задыхался господин Шпигель, так как моя хватка лишала его воздуха; но вдруг он подставил мне ножку и я грохнулся на пол. В результате этой неожиданной диверсии мое положение стало критическим, но в последнюю минуту мне удалось ухватиться за ножку стола, и господин Шпигель так и не смог сдвинуть меня с места.
  – Нет-нет, – вышел я из критического положения, ударив его носком в живот, – вы первый, господин Шпигель.
  Мой левый рукав был разодран в клочья, а у господина Шпигеля лопнул шов на брюках. Мы постояли Некоторое время друг против друга, дыша учащенно. Вдруг господин Шпигель набросился на меня, но я вовремя и ловко увильнул, так что он с размаху ударился об шкаф.
  – Только за вами, уважаемый, – хрипел Шпигель, вставая, и принялся размахивать мягким креслом.
  – Нет-нет, господин Шпигель, вы первый, – застонал я и схватил тяжелый серебряный поднос. Кресло полетело над моей головой и разбило зеркало, вызвав этим оглушительный треск. Мой же поднос угодил в люстру, и свет мгновенно погас. «Я у себя дома, уважаемый» – угрожающе шипел господин Шпигель в темноте. «Но вы же старше меня» – настаивал я, толкнув стол по направлению к его голосу. Господин Шпигель еще только вскрикнул, затем грохнулся на пол и замер. Я ощупью добрался до него, схватил его тело и перекантовал его в переднюю. Перед собой, разумеется, потому, что именно так учили нас в детстве.

РУССКИЕ ЕДУТ! РУССКИЕ ЕДУТ! 

  
  – Дорогой друг, мне доставляет огромное удовольствие собщить вам первому от имени правительства и всех его учреждений радостную весть: сбывается мечта поколений!
  – Алия из России?
  – Да! В рамках воссоединения семейств, по двести тысяч ежемесячно, начиная с четверга пополудни.
  – Ой, мне дурно! Можно, я вас поцелую? – Можно-можно. – Да будет благословен Тот, кто даровал нам дни… – И счастье… – Дожить до этих дней. Вы это серьезно?
  – Что за вопрос? Первые восемьдесят тысяч уже прибыли в Хайфу и ждут только исхода субботы. Остальные – в пути.
  – Это ничего, пускай приезжают: неважно как, неважно когда, неважно зачем; главное, чтобы приезжали! Все!…
  – Золотые слова!
  – А я и всегда такой был. Я ставил свою подпись на любые воззвания, не гладя. Отпусти народ мой!
  – Вы что же, славянского происхождения?
  – Только попутчик. Какой это первоклассный человеческий материал! Здоровые, рослые, любят поесть попить, повеселиться!
  – Чудные ребята!
  – А как они пляшут, как они поют с утра до вечера! «Очи черные»! Главное же: в каждой семье трое-четверо детей!
  – Наше будущее!
  – А какие они все трудолюбивые, дисциплинированные; сразу видно, что они воспитывались при коммунистическом режиме. Они привыкли вставать рано утром и работать не покладая рук. Это вам не наши евреи, это – сила! Это, я вам говорю, просто спасение для государства, чудо ниспосланное свыше! Оно совершенно изменит географическую карту района, оздоровит экономику, снова поднимет мораль! Трудно предсказать заранее огромное влияние, которое оно окажет на историю человечества…
  – Три милилона душ! – Вы просто молодцы там! – Большое спасибо. – Благодарствую. – Продолжайте в том же духе! И пламенный привет репатриантам! – Вы могли бы передать им лично. – К сожалению, машина у меня на профилактике… – Не надо и ездить, они с удовольствием придут к вам домой. – Кто это они? – Да русские же. – И к кому они придут? – Да хотя бы к вам. Не три миллиона, конечно, а всего лишь одна семья. – Но у меня там нет родственников.
  – Это не имеет значения. Каждая израильская семья должна принять к себе на некоторое время одну семью из России. Собственно, я для того и приехал, чтобы поставить вас в известность об этом.
  – Это что же, закон такой вышел? – Пока на добровольных началах… – Чего ж вы тогда «ставите в известность»? Попросить надо. – Мне показалось, что вы так рады…
  – Конечно, я рад! Я еще тогда горой стоял за алию, когда прибывали одни одиночки. Меня не надо агитировать. Мой дом всегда будет открыт перед этим мощным валом русского еврейства. Но вот загвоздка… Дебора поигрывает.
  – Простите, не понял.
  – Я вам сейчас объясню. В нашей квартире есть только одно свободное место: гостиная. И именно там стоит рояль. Моя дочь берет частные уроки два раза в неделю у госпожи Пресбургер, которая преподает и в консерватории. Мы два года ждали, пока госпожа Пресбургер согласилась давать уроки моей дочери, и теперь мы, конечно, не можем расторгнуть…
  – Но, может быть, можно передвинуть рояль куда-нибудь еще? – Я об этом тоже подумал. Но куда? В салоне стоит длинный буфет. А потом, вам уже приходилось когда-нибудь передвигать рояль? Это вам не шутки шутить – Да ведь только на время…
  – Вот если бы вы предупредили меня хотя бы лишь две недели тому назад, когда Дебора еще не начала брать уроки, тогда я может быть и смог бы сделать что-нибудь для русской алии, но сегодня это очень нужно. У соседей вы не поинтересовались ли?
  – Поинтересовался. Тоже поигрывают. Кто на скрипке, кто на трубе, кто на контрабасе.
  – Такова ситуация. Мне, когда я приехал, разве что-нибудь дали? – Трехкомнатную квартиру.
  – Только две с половиной. Но эти ваши русские привычны, если я не ошибаюсь, к иным жилищным условиям. Они выросли в ужасающей нищете, можете мне поверить на слово.
  – Значит, вы отказываетесь?
  – Я не сказал, что отказываюсь. Я всегда готов к жертвам, раз они нужны. Вот с меня удерживают заем абсорбции, который государство должно будет вернуть мне когда-нибудь, правильно я говорю? Так вот, я добровольно отказываюсь, пускай мне ничего не возвращают, дайте лучше русским.
  – Но когда это будет! А пока?
  – Пока мне нужно лишь одно: спокойствие дома. Они встают рано утром, поднимают шум, вы же их знаете, поют и пляшут целый день. «Очи черные», от них прямо с ума сойти можно. Кроме того, у каждого трое-четверо детей, Да и не похожи они на наших евреев…
  – Так что же делать? – Это действительно проблема. А скажите, вы что-нибудь платите, или это за так? – Нет, не платим. – Тогда я действительно не знаю. – Так что ж, отправить их назад? – Мне кажется, на этом этапе… – И вам не жалко?
  – Только временно. Через несколько лет моя дочь перестанет, надеюсь, играть, либо мадам Пресбургер уйдет на пенсию. Поддерживайте со мной контакт.

МУКИ АБСОРБЦИИ 

  
  Мое знакомство с новоприбывшим репатриантом состоялось перед кабиной телефона-автомата. Новоприбывший топтался перед кабиной в мучительном нетерпении, а под конец обратился ко мне на чистейшем иностранном языке:
  – Вот так-вот всюду! – процедил он. – Занято! – Что занято? – Все! Ничего нет для олим, все для ватиким. – Когда-нибудь и вы будете старожилом.
  – Очень сомневаюсь, уважаемый. Пожалуй, самое разумное, что мне осталось делать, это – продать последние портки, купить билет на пароход и смотаться отсюда. Неважно куда, лишь бы подальше. Вы не думайте, что я всегда был такой. Нет, уважаемый, разочарование пришло постепенно, а теперь я, конечно, ужасный нытик. Когда я приехал в Израиль, я был полон идеалов. Я и слушать не хотел на пароходе клеветников, которые чего и чего только ни наговаривали на правительство. Я им сказал напрямик: я никаким россказням не поверю, а только тому, что увижу собственными глазами. Так говорил я, когда приехал…
  – А что же произошло потом?
  – Потом? С тех пор я все время мотаюсь, господин хороший, обливаюсь потом, спорю до изнеможения, а все впустую. И ради чего, вы думаете, я мотаюсь? Ради золотых копей? Ради дворцов? Нет, дорогой, мне всего только и нужно, что крыша какая-нибудь над головой да работа какая ни есть по специальности, а по специальности я графолог. Уж в каких только учреждениях я ни обивал пороги! Зато ж я их теперь изучил досконально. «Сохнуту» наплевать на все, сколько бы в стране ни бастовали. Правительство может быть и предоставило бы займы, но покуда кибуцы в ведении Сионистского фонда, оно ничего делать не может. Что это у вас тут, Габима? Сказали, что устроят на работу в Купат Холим. Плевать я на них хотел и на их подачки. Нет, правительство должно подать в отставку. Во всех учреждениях сидят идиоты, пишут рекомендации, а ты с утра до вечера бегай сюда, бегай туда, вверх, вниз, от одного чиновника к другому. Станет тебе Тнува беспокоиться оттого, что репатриант валится с ног от усталости! Главное, чтобы Гистадрут разъезжал по заграницам. Я устал, уважаемый, устал до смерти. Никаких у меня не стало сил…
  – А когда вы приехали, простите за нескромный вопрос? – Вчера.

ОХ, ЭТИ УЧАСТКИ!… 

  
  Сегодня уже можно раскрыть секрет: нет ничего выгоднее в этой стране, чем покупать и продавать земельные участки. Работать – тоже хорошо, но покупать и продавать участки – куда лучше. Это – последний крик. Участки – это будущее. У нас есть, к примеру, знакомая учительница – точнее, учительница физкультуры, – так она купила двадцать лет тому назад участок в прибрежной полосе всего за 6 палестинских фунтов, а теперь продала его за 450 тысяч израильских лир. Несмотря на девальвацию, это все-таки огромный барыш. Понятно, что не каждому так повезло. Мы слышали об одном декораторе из Яфы, который в спекулятивных целях приобрел семь лет тому назад небольшой участок в районе военного городка; в то время это было болото, которое кишмя кишело пресмыкающимися. Он заплатил тогда за участок 580 лир и думал – все, теперь он раз-два разбогатеет. Увы, сегодня бедняга сможет выручить от силы какие-нибудь 60 тысяч: все из-за этих военных. Я хочу сказать этим, что все-таки не все здесь Америка. Правда, случаются и казусы. Мой дядя, к примеру, – из бедняков бедняк; его зовут в семье не иначе как «невезучий левша». Так, однажды вечером к нему пришли недавно в барак за городом трое очень солидных мужчин и заявили ему, что они намереваются приобрести его недвижимость. – Господин, – сказали трое толстяков моему ошеломленному дяде, – мы готовы заплатить вам за участок 900 тысяч.
  – Это когда-то платили такую цену, – ответил мой невезучий дядя, – сегодня цена 950 тысяч. А о каком, простите, участке идет речь?
  Оказывается, он понятия не имел, что он хозяин земельного участка размером в два дунама по улице Ворот Никаноровых. Мало-помалу выяснилось, что много лет тому назад мой дядя дал несколько фунтов одному нуднику, представлявшему национальные фонды, то есть, он только обязался внести со временем какую-то сумму, но те, по рассеянности, записали на его имя два дунама где-то в пустыне. Кончилось тем, что при помощи опытного адвоката «левша» пришел к компромиссу с тремя почтенными комерсантами: он получил от них полтора миллиона фунтов. Вот что такое участки! Ни на одной государственной должности, даже третьего разряда, вы такого не заработаете. Рабочий же, пусть даже наивысшего разряда, с учетом сверхурочных и неработающей жены, может отложить за ряд лет, ну скажем, 1000 –1200 фунтов, но никак не 1,500.000. «Сохнут» не в счет, а так мы ни о чем таком еще не слышали. Наивные люди спрашивают: почему же в таком случае, люди все-таки продолжают работать, а не покупают и продают участки? Ответ предельно прост:
  Не работают. Все покупают и продают участки. Все эти десятки тысяч людей, снующих с утра до вечера с озабоченными лицами по улицам, все они без исключения так или иначе связаны с недвижимостью. Это только кажется, что они рабочие, служащие, школьники и дошкольники; на самом же деле они мчатся, высунув язык, в поисках – либо участка, либо покупателя, а то – просто посредничают. Потому что те, у кого нет денег, – а они составляют, примерно, треть населения, – те маклеры: профессиональные или любители. Риска ведь никакого. Это – вроде рулетки, где все номера красные. Цена на участок растет в среднем на 35 лир в день, то есть, на полтора фунта в час или на два с половиной гроша в минуту. Вы купили, положим, кусок целины на северной окраине Тель-Авива за восемь тысяч. Теперь вам надо только сидеть этаким пауком с хронометром в руке и ждать: через месяц это уже 9000, через полгода – цена поднялась вдвое, а года через два она составляет уже 200.000. так как тем временем ваш участок попал в центр бурно развивающегося города. Вот тогда нужно продать его, не мешкая, потому что еще года через два участок снова окажется на окраине Тель-Авива, но уже на южной.
*
  
  До сих пор мы говорили только о скучной, теоретической стороне вопроса; так сказать, кратко изложили пути оздоровления народного хозяйства. Но тут на сцене появляется моя малышка:
  – Все богатеют, – начала она, – один ты пишешь и пишешь, как малое дитя. Купи участок.
  – Хорошо, – ответил я, – но где? – Неважно. Главное, купи. – А на какие шиши? – Как на какие? На зарплату. – Ее хватит максимум на один квадратный метр.
  – Тогда давай, продадим квартиру. На вырученные деньги купим участок, через несколько месяцев продадим его, вернем себе квартиру и в придачу другой участок.
  – А где же мы будем жить тем временем? – В шалаше…
  Это звучало весьма логично. Все-таки не может же человек равнодушно пройти мимо новейших социальных тенденций. Мы решили не тратить зря денег на маклеров, а действовать собственными силами. Я отправился в ближайший с топографической точки зрения фешенебельный район, выбрал себе очень милый, тенистый участок в центре и вступил в контакт с хозяином. Им оказался мелкий служащий муниципалитета, которого обязали четыре года тому назад купить в рассрочку землю с выплатой трех фунтов в месяц.
  – Цена такого участка, – сказал мне мелкий служащий, – вообще-то 45.000 фунтов. – 45000 фунтов?
  – Да и то лишь в прошлом. Сегодня его цена – 50 тысяч. Так как, покупаете, нет ли? Решить нужно быстро.
  – Я еще только позвоню жене. – Что ж, четверть часа, так и быть, подожду…
  Ничего из всего этого не вышло, потому что телефон дома был занят, а четверть часа спустя цены уже успели полезть вверх. Зато всю ночь нас мучили угрызения совести и мы так и не сомкнули глаз. Мы все отсчитывали часы и, сопя вовсю, перемножали в уме каждый час на полтора фунта. Утром, когда мы добрались уже до 12 лир, я соскочил с кровати и в панике помчался к тому мелкому служащему. Увы, опоздал. Оказалось, что он еще на рассвете продал свой участок молочнику. Мы продолжали свои поиски, перебравшись на низины Рамат-Авива. Нашли очень симпатичный участок размером в полдунама всего за 25.000. Беда, однако, была в том, что в эту цену входил также чудный особняк, а это нам никак не подходило, потому что снести его стоит денег, и хлопот не оберешься. Некогда возиться с этим. Цена на участки все ползут вверх.
  Недвижимость, брат. С тяжелым сердцем мы все-таки решили обратиться к маклеру. Кто-то порекомендовал нам известного агента Виктора Штоклера. Я вошел с ним в контакт. Дня через два он мне позвонил.
  – Есть, – возвестил Штоклер. – Три четверти дунама пахотной земли в Афеке за 28.000.
  – 28.000?!
  – Это немного. Сказочное место, рядом школа! Можете не торопиться. Даю вам опцию до завтра…
  Дома мы занялись подсчетами: после обеда продадим квартиру, машину, и авторские на кинообработку вот этого рассказа, завтра рано утром берем ссуды на недостающую сумму; пожалуй, выйдем из положения. Зато месяца через два мы сбудем с рук эту Афеку и запросто положим в карман барыш в 14.000 лир. Вон оно, богатство-то! Чуть свет я отправился к Штоклеру и сдавленным от волнения голосом заявил:
  – Берем Афеку! – Очень жаль, – ответил Штоклер, – уже продал. – А опция?
  – Оказалась нереальной. Пока вас не было, мне предложили 29.000. Надо побыстрее шевелить мозгами.
  Участки, брат, ничего не поделаешь! Темп ускоряется со дня на день. Рассказывают, что один шофер из Зихрона как-то купил в Холоне порядочный участок у одного субподрядчика за 100.000. Пошли обмыть сделку. Пока они пили сок в забегаловке, субподрядчик и говорит: «Знаешь что? Продай мне назад этот участок». Шофер потребовал 120.000. Субподрядчик выложил на стол 15.000 наличными, шофер положил в карман, на том они и расстались. Как говорят, ловкость рук и никакого мошенничества.
  В прошлый четверг нам позвонил другой маклер:
  – Тут в Тель-Барухе имеется полдунама, настоящая оказия. Фантастическое место, во всей округе ни одной школы! Ну что, покупаете?
  – Подождите чуточку! Я сейчас приеду!
  Я бегом спустился по лестнице и с явным превышением скорости помчался в Тель-Барух. Не успел я выскочить тройным прыжком из машины на эту фантастическую почву в Тель-Барухе, как почва эта тут же ускользнула у меня из-под ног: сидит там на валуне этот маклер и считает по-идиш пачку банкнот:
  – Тридцать шесть тысяч четыреста пятьдесят, – бормочет он, – минут десять тому назад продал туристам; тридцать шесть тысяч четыреста шестьдесят.
  Мы поняли, что тут дело не до шуток. Цены непрерывно ползут вверх. Решиться нужно прямо на месте, не то неминуемо опоздаешь.
  Ночью позвонил Штоклер.
  – У меня что-то из ряда вон выходящее в новом районе Герцлии. Целый дунам, рядом с Дворцом культуры, который никогда не будет построен. Вид, как в сказке…
  – Хватит! – застонал я. – Покупаю! – Сожалею, – ответил Штоклер, – уже продал…
  Он обещал позвонить, как только подвернется что-нибудь новое. С тех пор я сижу у телефона с протянутой рукой и с невыразимым нетерпением жду этого спасительного звонка. Вчера под вечер раздался наконец, сильный и продолжительный звонок. Я мгновенно поднял трубку и завопил: «Покупаю!» Тогда на том конце тихо положили трубку; на том разговор и оборвался. Тут мешкать не приходится; это, брат, недвижимость.

ЗАЩИТИЛ! 

  
  Как-то на этих днях рано утром у порога моего жилища предстал полицейский и вручил мне повестку, в которой мне предлагалось явиться в полицию назавтра к восьми утра. Моя жена взглянула на повестку и побледнела. Не то чтобы нам было чего бояться – глупости! – но все-таки.
  – А почему это сразу на завтра? – в задумчивости спросила малышка. – И почему доставили в такой ранний час? У тебя какие-то дела, что ли, с полицией?
  – У меня? – ответил я. – Да ты что! – Эфраим! – Да ей-богу же! Понятия не имею, чего им от меня надо..
  Жена посмотрела на меня как-то косо и спросила, а не может ли быть, что это все то же старое дело? Я сказал, что этого не может быть.
  – Так или иначе, – заявила она, – а сам ты туда не пойдешь. Захватишь с собой адвоката.
  – Но чего ради?
  – Не знаю. Но я настаиваю, чтобы ты пошел туда не один, дабы тебя там не втянули в какую-нибудь неприятность…:
  Впервые в жизни моя жена воспользовалась словом «дабы», и это нагнало на меня форменное уныние. После обеда я связался с адвокатом Шаей Шенбергером, одним из самых блестящих юристов и светлых голов страны. Шая Шенбергер внимательно выслушал обстоятельства моего дела, погрузился ненадолго в размышление, а под конец заявил, что согласен взять на себя защиту моих интересов. Я почувствовал облегчение. Тут же на месте я подписал нотариальную доверенность, которая в силу подписи тут же и вошла в силу.
*
  
  На следующее утро я, всячески скрывая волнение, попрощался с женой и отправился в сопровождении адвоката в полицию. Мы застали там дежурного, молодого мужчину с мощными усами. Когда адвокат Шая Шенбергер протянул ему повестку, дежурный запустил руку в какой-то шкаф и достал оттуда мой старый портфель, который я как-то потерял несколько месяцев тому назад.
  – Мы нашли вашу папку, уважаемый, – сказал дежурный, приятно улыбаясь. – Возьмите ее.
  Я ужасно обрадовался. Помимо всего прочего, этот портфель ценен для меня еще как подарок от шурина.
  – Большое-пребольшое вам спасибо, – сказал я дежурному. Это действительно очень, очень любезно с вашей стороны…
  И с этими словами я взял свой пропавший портфель и собрался уйти радостный и довольный. Но тут вмешался мой адвокат.
  – Все это очень хорошо, – заявил он, – однако, можно ли мне поинтересоваться, на каком основании вы решили, господин дежурный, что этот портфель – собственность моего клиента?
  – Пожалуйста! – улыбнулся дежурный. – Вот тут на углу выведены инициалы Э. К.
  – Господин дежурный, – повысил голос Шая Шенбергер, – при всем моем уважении к вашей проницательности, но все-таки может же быть, что этот портфель принадлежит другому лицу с такими же инициалами?
  – Нет, это мой портфель, – успокоил я своего адвоката, – я его сразу узнал по пятну от йогурта на тыльной стороне…
  – Попрошу на этой стадии не вмешиваться, – указал мне Шая Шенбергер, хоть и вежливо, но твердо. – Господин дежурный, я требую составить протокол!
  – Какой протокол? Возьмите портфель и идите домой… – И в самом деле, – поддержал я его, – чего тут еще выяснять?
  Адвокат отступил на шаг, смотрел некоторое время в окно, затем резко обернулся и зловеще процедил:
  – А вот я вам сейчас скажу, что осталось невыясненным! Может быть, вы все-таки согласитесь со мной, что необходимо выяснить, что содержит этот портфель?
  Мы притихли. Об этом я действительно не подумал. Вот где понадобился опыт адвоката.
  – Эхма! – воскликнул дежурный и протянул руку, чтобы открыть портфель. – Враз и проверим.
  – Нет! – резко, как бич, раздался голос адвоката. – Я протестую! Я требую открыть это вещественное доказательство в присутствии свидетеля, представителя власти.
  Дежурный нервно покрутил свой ус, затем куда-то вышел и вернулся в сопровождении сержанта. Лица у обоих были красные.
  – Господин, – обратился ко мне мой адвокат, – теперь я прошу вас заявить официально, какие предметы должны находиться, по-вашему, в этом портфеле?
  – С удовольствием, – ответил я, – но я не помню.
  – Ну, тогда и спорить-то не о чем, – сказал сержант, собираясь открыть портфель. Но адвокат напустился на него, как коршун и не дал ему дотронуться до портфеля.
  – Хотя мой клиент и заявил, что он не помнит в точности, что там было в портфеле, – провозгласил он, – но это отнюдь не значит, будто бы он признает, что в момент утери портфель не содержал тех или иных ценностей.
  Полицейские смотрели на нас со злостью. Адвокат Шая Шенбергер отвел меня в сторону:
  – Не посоветовавшись предварительно со мной, вы, пожалуйста, не произносите ни единого слова! Предоставьте мне говорить с ними!…
  Он самолично продиктовал протокол; сухо, правда, зато весьма и весьма обдуманно: «Ни в коей мере не затрагивая своих незыблемых прав в качестве безраздельного хозяина портфеля, – так диктовал мой адвокат, – мой клиент заявляет, что, по вполне естественной забывчивости, он лишен возможности вспомнить, содержал ли его портфель, находившийся в день подписания сего в полицейском участке, представитель коего утверждает, что это – портфель моего клиента, и что его нашли несколько дней тому назад» – кстати, где нашли?
  – Какая разница, где? Нашли и все! – кипятился сержант. – На кой чорт весь этот балаган?
  Сказать правду, я тоже так думал все время, но я боялся сказать слово, чтобы ненароком не испортить Что-нибудь. Я чувствовал себя в какой-то мере ответственным перед своим защитником. Одно неосторожное слово могло придать следствию нежелательный ход. Уж лучше молчать.
  А адвокат отстаивал тем временем мои интересы перед неуступчивым сержантом.
  – Господин сержант! – вопил он. – Я настаиваю на своем незыблемом праве обеспечить своему клиенту правовую защиту и я не потерплю никаких процедурных нарушений! Прошу дописать протокол: «Портфель моего клиента был найден несколько дней тему назад в точно не установленном месте, и мой клиент не исключает возможности, что он, вышеупомянутый портфель то есть, содержал в момент утери ценные вещи, предметы для личного пользования и прочие ценности»,
  – Одну минуточку, – перебил его сержант и позвал офицера из кабинета рядом. Тот вошел, наморщив лоб, но не успел он сказать слово, как адвокат Шая Шенбергер представился ему по всей форме и потребовал от него нелицеприятного расследования этой злополучной истории. Атмосфера явно накалялась.
  – Господин, – обратился ко мне мой защитник, – я обязан предупредить вас, что с этой минуты все, что вы ни скажете, будет рассматриваться как свидетельское показание и сможет быть использовано на суде против вас же.
  Я спросил, не требуется ли моя присяга, но Шая Шенбергер успокоил меня, сказав, что до этого этапа мы пока еще не дошли. Что вам сказать? Я был весь в поту. Что ни говорите, а все-таки я первый раз в жизни проходил через все это. Я явственно чувствовал, как стягивается петля вокруг моей шеи…
  Мы расписались под каждым абзацем протокола, и Шая Шенбергер торжественно провозгласил:
  – У моего клиента нет больше возражений против открытия портфеля.
  Офицер запустил руку в портфель и вытащил оттуда карандаш. Мы все замерли от напряжения.
  – Господин! – обратился ко мне адвокат, отчеканивая каждое слово. – Это ваш карандаш?
  Я посмотрел на карандаш. Это был маленький карандашик, уже изрядно исписанный. Осталось не больше половины. А так, карандаш как карандаш.
  – Я знаю? – ответил я. – Не помню… Адвокат Шая Шенбергер приосанился, и в его глазах засверкали зарницы закона:
  – Господа, – провозгласил он, – дело начинает осложняться. Прошу не впадать в панику. Итак, вы не помните, числился ли этот мелкий предмет среди ваших писчих принадлежностей?
  – Я говорил, что вроде не… – В таком случае, прошу вызвать начальника районного отделения! – Начальника? – кипятился офицер. – На кой чорт?
  – Господин офицер! – раскричался на него адвокат Шая Шенбергер. – В ваши обязанности входит облегчить мне работу в этом кабинете, а не осложнять ее! Я отнюдь не намерен скрыть от вас всю серьезность положения…
  – А что такое?
  – Господин офицер! Подобно тому, как неизвестный нам пока что «честный человек», нашедший этот портфель, положил в портфель карандаш, он мог ведь и вынуть оттуда кое-что!
  Вошел начальник участка и быстро-быстро заморгал глазами от нетерпения:
  – Что тут происходит? – спросил он. – Что вы тут снова затеяли, Шенбергер?
  Мой защитник прошелся несколько раз взад-вперед по тесному кабинету, затем остановился перед начальником и голосом, сдавленным от избытка чувств, заявил:
  – Позвольте мне заявить вам от имени моего клиента, что он намерен предъявить частный уголовный иск лицу, нашедшему вышеупомянутый портфель, на предмет: пункт первый – незаконное использование его собственности, пункт второй – кража предметов, содержавшихся в портфеле.
  – Одну минуточку, – рявкнул начальник. – Вы сказали, кража?
  – С вашего позволения, да! Мой клиент утверждает, что совершена точно не установленная кража В пределах возможного, превышающего, однако, разумное сомнение.
  – Хорошо, – вздохнул начальник. – Кто нашел этот портфель? Сержант порылся в бумагах: – Дежурный по участку нашел. Начальник обратился ко мне: – Вы, значит, обвиняете полицейского в краже?
  – Молчите! Не отвечайте ему! – подскочил Шая Шенбергер. – Ни единого слова! Они хотят запутать вас. Эти их трюки мне хорошо известны. Господин начальник, – с жаром заявил мой защитник, – мы не намерены добавить к сказанному ни единого слова, разве только перед законным судом!
  – Воля ваша! – сказал начальник. – Вам, надеюсь, известно, чем чревато оскорбление государственного служащего?
  – Я протестую, – завопил адвокат Шая Шенбергер. – Это шантаж!
  – Ого! – заорал начальник в ответ. – Оскорбление полицейского в форме при исполнении служебных обязанностей?! Статья 18!
  – Я категорически протестую! Не имеете права! На основании дополнения номер 47 к закону о защите прав полицейского, опубликованного в бюллетене номер 371!
  – Ничего, судья решит, – сказал начальник, заканчивая спор. Затем он обратился ко мне: – Так или иначе, а вы, господин, останетесь пока здесь, под арестом…
  Мой защитник проводил меня до камеры.
  – Ничего не бойтесь! – утешал он меня все время. – Они ничего вам сделать не могут. У них нет никаких веских улик. Мы докажем вину полицейского. А то подадим жалобу в порядке надзора на министра полиции: пускай явится и объяснит, почему не был арестован также тот уважаемый человек, нашедший пропажу. Можете спать спокойно. Я буду в постоянном контакте с вашей женой…
  Я крепко пожал ему руку. На что еще надеяться арестанту, если не на ловкость своего защитника. Только теперь я был по-настоящему рад, что взял себе такого толкового адвоката. Вот посмотрите, он меня еще освободит под залог.

ДЯДЯ ПОШЕЛ В АТАКУ НА РАССВЕТЕ 

  
  На этот раз деваться было некуда, пришлось пойти. Мадам Шпигель пригласила нас на чай, и ее муж, господин Шпигель, то есть, тоже оставил мне записку следующего содержания в редакции: «Приходите обязательно. Шрагале возвращается из летнего лагеря». Не стану отрицать: мы ударились в панику. Мы, конечно, ничего не имеем против Шпигелей, но снова просидеть в их обществе 3-4 часа без перерыва!… вдобавок еще и лично Шрагале!… Нет! Я заявил жене напрямик:
  – Я не пойду. Однако, и отказаться нельзя. Сходи одна и скажи, что у меня грипп…
  Короче, получилось не так уж страшно. Шпигели очень огорчились, что я пришел один, и пожелали моей жене скорейшего выздоровления от гриппа. Затем мы сидели за круглым столиком, пили чай и болтали о Магомете, Франке Синатре и Исусе из Назарета, а заодно съели также очень вкусный торт со взбитыми сливками. И вот, пока мы, таким образом, приятно убиваем время, вдруг раскрывается дверь и входит Шрагале.
  – Шрагале, – шепнул Шпигель, – скажи дяде шалом.
  – Не скажу, – отрезал мальчик и обратился ко мне. – Дядя, нападите на меня с ножом.
  – Что? – заморгал я глазами в сторону родителей. – О чем это мальчик просит? Лица Шпигелей прямо лоснились от родительской гордости. – Делайте, что вам говорят, – распорядился Шпигель, – нападите на него с ножом. – Но почему? – промямлил я. – Мальчик ничего плохого мне не сделал.
  Мадам Шпигель объяснила мне, что в рамках физической культуры мальчика обучают в летнем лагере также японской борьбе «дзюдо», и что он в одно мгновение может расправиться с любым безумцем – даже взрослым, – который нападет на него. И вот тут-то, мол, и нужна моя помощь. Я начал отбрыкиваться: у меня, мол, нет никакого опыта; я почти уже забыл, когда мне в последний раз пришлось набрасываться на ребенка с ножом; но тут Шпигель старший, потерял, видимо, терпение, встал, взял со стола нож, сунул мне его в руки и начал подпихивать меня по направлению к мальчику. Тот мгновенно ударил меня левым носком, и в моих потемневших поначалу глазах тут же засверкали от боли звезды. Однако, когда я заметил, что Шрагале собирается ударить меня еще и правым носком, я набросился на него с хриплым рычаньем. Шрагале испуганно завизжал и выскочил вон. Я вытащил нож из дверного косяка, где он было застрял, и бросился за ним. Уж если нападать, так нападать, не так ли? Я поймал Шрагале на нижнем конце лестницы, но он, визжа как прирезанный, выскользнул из рубашечки, оставив ее в моих руках, и выскочил на улицу, пока я еще не успел зарезать его. Сзади в страшной панике бежали родители, крича все время: что вы делаете?
  – Я нападаю с ножом, – вопил я через плечо. – А что?
  С высоко поднятым ножом я помчался за мальчиком вдоль всего квартала. Боюсь, что Шрагале никогда уже не оправится от пережитого страха. У парикмахерской, когда я собрался полезть вслед за мальчиком на телеграфный столб, меня схватили соседи. Я не стал оказывать сопротивление. Мальчик снова отправился в летний лагерь, он там еще может поправиться, но ничего – я убью его в следующий раз. Шпигель обозвал меня «чудовищем», когда к нему вернулось сознание. А за что? Я, что ли, затеял это нападение? Теперь у меня хоть шансы есть, что Шпигели нас больше приглашать не будут. Что ни говорите, а «дзюдо» замечательная штука.

КАК МЫ ЛИШИЛИСЬ СИМПАТИЙ ВСЕГО МИРА 

Народы мира определили: Израиль – агрессивная страна. Евреи напали на Египет без всякой причины, только лишь во имя захвата пустыни. Египетский Давид против сионистского Голиафа. Действительно, нелегко с этими евреями: какая-то на них напала мания обороняться.
  Война вспыхнула в мае 1957 года.
  Вооруженные силы Египта, Сирии и Иордании, объединенные под единым командованием, проникли на израильскую территорию почти вдоль всей его границы. Израильская армия была готова отразить нападение, но из-за нехватки тяжелого оружия и надлежащей поддержки с воздуха она могла вести только трудные оборонительные бои против трех тысяч танков и 1100 реактивных самолетов советского производства, находившихся на вооружении у агрессоров. По какой причине эта маленькая страна не сумела заблаговременно приобрести оружие, столь нужное ей для обороны перед неумолимо назревающим нападением, – этот вопрос еще ждет своего выяснения. В октябре 1956 года, как еще всем памятно, ходили какие-то слухи о том, что некие западные страны готовы предоставить Израилю современное оружие, но говорят, что эта сделка была обусловлена какими-то операциями в районе канала, и поэтому ничего из нее не вышло. Из 24 реактивных самолетов, заказанных в Канаде, из-за административных неурядиц к весне 1970 года успели поступить только четыре. Первые удачи агрессоров побудили также Саудовскую Аравию и Ирак, а под конец и Ливан, присоеднииться к походу.
  Правительство Израиля обратилось, не теряя времени, в Организацию Объединенных Наций, но та разворачивалась со вполне понятной медлительностью, так как арабское нападение захватило мировое общественное мнение что называется врасплох. Всего лишь несколько недель тому назад Гамаль Абдель Насер, правитель Египта и Иордании заверял, что он сосредоточит все свои усилия во имя экономического развития района, а кроме того, никому не могло прийти в голову, что арабские армии будут оснащены так быстро таким гигантским количеством советского оружия.
  Даг Хаммершельд, генеральный секретарь ООН, без промедления направил своих двух личных представителей на Ближний Восток, но египетские власти отказали им в визах, так что они застряли в Копенгагене, откуда и наблюдали пристально за событиями. Соединенные Штаты Америки созвали, как только поступили нужные донесения, Совет Безопасности к концу недели и внесли предложение, включить в повестку дня вопрос о прекращении огня.
  Однако, Россия воспользовалась своим правом вето, подчеркивая, что она рассматривает арабскую инициативу как блестящую главу в борьбе колониальных народов за свое полное освобождение от ярма западного империализма. Представитель делегации Венесуэлы обвинил Советский Союз в том, что он принял активное участие в подготовке этого внезапного нападения, а израильский представитель в ООН Абба Эвен представил Совету Безопасности документы и фотоснимки, подтверждающие, что планы нападения разрабатывались с участием русских офицеров и специалистов. Министр иностранных дел Советского Союза назвал выступление израильского представителя «типичной еврейской провокацией». Папа римский обратился по радио к народам всего земного шара с призывом отстоять святые места. Тем временем арабы добрались до населенных израильских окраин и обрушили на них ракетный огонь. Совет Безопасности провел еще одно внеочередное заседание, но Советский Союз снова наложил вето. Пришлось США созвать экстренную сессию Генеральной Ассамблеи. На этой сессии американская резолюция о прекращении огня хоть и была принята, но окончательная редакция этой резолюции вызвала бурнейшую и продолжительную дискуссию, так как в первоначальном проекте резолюции говорилось о «немедленном» прекращении огня, тогда как индонезийская поправка настаивала на выражении «незамедлительном». После четырех заседаний был достигнут компромисс, и большинством голосов была принята резолюция о «скорейшем прекращении огня». Бои шли уже на улицах большинства городов. Америка пригрозила воюющим сторонам экономическими санкциями, если они не прекратят военных действий в пятидневный срок, а глава индийского правительства Дж. Неру направил личное послание президенту Насеру, в котором он просил отнестись с милосердием к израильскому населению. Саудовская Аравия внезапно национализировала все американские нефтяные компании на своей территории, в ответ на что президент Эйзенхауэр подписал приказ о частичной мобилизации флота и направил личное послание маршалу Булганину. Наконец объединенный арабский штаб согласился на безоговорочное прекращение огня. В приморских районах разрушенных городов Тель-Авив и Хайфа осталось в живых 82616 евреев. Их поместили в специальные лагеря под шефством ООН.
*
  Вот тут-то и проснулась совесть у всего человечества.
  Нравственное возмущение такой силы захлестнуло мировое общественное мнение, что его влияние сказалось даже за железным занавесом. «История трагичным образом смела с лица земли карликовое марионеточное государство, созданное западным империализмом, – на редкость умеренным тоном писала газета «Известия». – Израиль был реакционным и феодальным ублюдком, у которого не было и не могло быть никакого будущего из-за военно-деспотичного режима, господствовавшего в этой стране. Вместе с тем нельзя отрицать, что страдания израильских масс, не ответственных за преступления их правительства, вызывают сочувствие в душах простых людей, сплачивающихся вокруг лагеря мира, истинного друга и защитника малых наций. Израиль несет прямую ответственность за свою трагичную гибель. Это ничтожное искусственное государство превратилось в последнее время в гигантский плацдарм Запада. Вооруженные до зубов евреи все чаще и чаще совершали подлые нападения на своих миролюбивых соседей; однако, когда пробил час арабского освобождения, превосходство арабского бойца над еврейскими стальными чудовищами и реактивными самолетами проявилось очень быстро. Многострадальный еврейский народ снова вынужден просить убежища у народов всего мира. Советский Союз, верный своим гуманным принципам, обеспечит и впредь полное равноправие своим гражданам еврейской национальности». После напечатания вышеупомянутой статьи в «Известиях» Советский Союз не уделял больше никакого внимания разительным переменам, происшедшим на Ближнем Востоке. В Чехословакии печать и вовсе не привела никаких сообщений об арабском нападении, а в польских газетах можно было прочитать между строк, что их радость по поводу блестящей победы Насера все-таки не совсем полна. Маршал Тито поздравил президента Египта и Иордании воодушевленной телеграммой, а премьер-министр Имре Надь послал Насеру поздравления трудового венгерского народа.
  Запад, напротив, продемонстрировал со всей решительностью свою безоговорочную симпатию к Израилю. Самые выдающиеся государственные и политические деятели возвысили свой голос в пользу еврейского государства. Черчиль назвал ликвидацию форпоста демократии на Ближнем Востоке «позором века», а сэр Антони Иден, который до этого соблюдал излишнюю осторожность, недвусмысленно выразил свое мнение, сводившееся к тому, что «мрачные события, происшедшие на этих самых днях вынуждают нас укрепить еще больше Организацию Объединенных Наций». Мистер Гейтскель, лидер английской лейбористской партии, произнес проникновенную поминальную речь по Израилю. «Они были нашими друзьями, – воскликнул он, – эти герои и социалисты! Мы вечно будем хранить их дорогую память!»
  Президент Насер принимал парад в Тель-Авиве, а вокруг него сидело 90 высших советских военных чинов. В Ираке коммунистическая партия совершила политический переворот и захватила власть в свои руки. Король Сауд заявил, что его королевство отныне народная демократия. В государственном департаменте США возникло подозрение – а не обоснованы ли опасения, что советское влияние на Ближнем Востоке усиливается? Президент Эйзенхауэр проанализировал в своем выступлении по телевизору «нынешний кризис».
  «Все наши симпатии принадлежат героическому Израилю, – сказал он. – Правительство США, в традиционном духе дружбы между нашими народами, представит чрезвычайный законопроект, в котором попросит 25 тысяч иммигрантских виз сверх установленного лимита, для израильских беженцев!…»
  Заявление президента было встречено с большим воодушевлением во всем мире. Швейцария тут же предложила две тысячи транзитных виз, а Гватемала увеличила свою иммигрантскую квоту с пятисот до семисот пятидесяти. Рабочие и социалистические организации всего капиталистического мира проводили митинги протеста, на которых арабское нападение подверглось самой резкой критике как серьезнейшее нарушение международного права. В ряде западных стран студенты устроили демонстрации перед зданиями арабских посольств. Кое-где были даже побиты окна. Всемирный союз писателей осудил на торжественном заседании «варварские действия» арабских стран. ЮНЕСКО ассигновало сумму в 200 тысяч долларов в помощь израильским беженцам. Бразильский парламент провозгласил и провел минуту молчания в память «правого израильского дела». Япония и Южная Корея прислали лекарства. Правительство Новой Зеландии, под давлением общественного мнения, заключило договор вечной дружбы с памятью об Израиле. Мистер Мензис, глава австралийского правительства, назвал арабов «хулиганами». Заместитель государственного секретаря США выступил с речью на всеамериканском съезде всех еврейских организаций США, в которой он – с ведома президента! – торжественно заверил, что «правительство США уделит особое внимание проблемам малых наций и пустит в ход все свое влияние, чтобы не допустить повторения подобных компликаций». Однако, одновременно с этим представители государственного департамента хоть и выразили свое глубокое соболезнование, но подчеркнули, что доля вины лежит и на самом Израиле, не подготовившемся как следует пред лицом арабской опасности.
  Вопрос о политическом урегулировании первым поднял маршал Булганин, который предложил созвать в Каире небольшое совещание в верхах для решения проблем Ближнего Востока «с участием всех заинтересованных сторон». Правительство СССР демонстративно сделало еще один примирительный жест, обратившись с просьбой к президенту Насеру, чтобы тот не ставил свое согласие на выезд евреев, находящихся в лагерях для беженцев, в зависимость от непомерных денежных требований. Гуманная инициатива советского правительства вызвала положительные отклики во всем мире.
  Беженцам разрешили покинуть лагеря, и народы всего мира встретили их повсюду бурными аплодисментами и нескончаемыми проявлениями симпатии, словно человечество захлестнула новая волна энтузиазма, подобной которой не было со дня провозглашения независимости еврейского государства. В большинстве стран главные улицы были переименованы в «бульвар Израиля», а на траурном заседании Генеральной Ассамблеи ООН почти единогласно (!) было принято решение о том, чтобы стул израильского представителя так и остался в зале заседания не запятым и чтобы израильский флаг по-прежнему развевался среди флагов государств, членов ООН. Всеобщий энтузиазм достиг своего предела, когда министр иностранных дел СССР в высшей степени неожиданно предложил учредить «День Израиля» во всех странах, состоящих членами Организации Объединенных Наций. Словно снова взошло в небе солнце мира во всем мире, а человечество с новой надеждой смотрело в более светлое и счастливое будущее. Что же касается государства Израиль, то оно стало международным символом справедливости и нравственности наших дней.
* Увы, всему этому никогда уже не быть. Маленький Израиль не стал дожидаться мая 1957 года, а поспешил разнести вдребезги военную мощь Египта, упустив таким образом прекрасную возможность завоевать симпатии народов всего мира. Как не пожалеть об этом? Такой был шанс!…

ИАЭЛЬ 

  
  Как-то недавно вечером у меня без всякой видимой причины заныла щиколотка. Боль все усиливалась, и мне не осталось ничего другого, как отправиться в местный филиал Больничной кассы трудящихся Израиля. Приняла меня сестра Иаэль, она же и приняла решение:
  – Я записываю вас на очередь к врачу по внутренним болезням.
  – Но, уважаемая сестра, – позволил я себе заметить, – по-моему, это относится к ортопеду.
  Сестра Иаэль резко выпрямилась и бросила на меня уничтожающий взгляд.
  – Ко внутреннему, – отрезала она. – Кто следующий?
  Делать нечего, пришлось пойти ко внутреннему. Уселся на скамейку и, примерно, через час дождался очереди. На вопрос врача, в чем дело, я ответил, что болит щиколотка.
  – Вот еще, – воскликнул врач. – Да ведь это относится к ортопеду!
  – Что ж из этого? – вскипел я. – Я то же самое толковал сестре Иаэль, но она почему-то направила меня…
  – Минуточку, – перебил меня врач. – Вы сказали, сестра Иаэль? – Точно…
  – Разденьтесь, пожалуйста, – прошептал врач, готовясь обследовать меня. Как он ни старался, а до щиколотки он так и не добрался. «Да, плохо дело», робко поставил он диагноз. Я понял, что он попал в то самое щекотливое положение, которое во всех кинофильмах называется «дилеммой врача».
  – Уважаемый, – приободрил я его. – Может быть, все-таки к ортопеду надо? Тут он не выдержал и излил передо мной свое наболевшее сердце.
  – Вот уже несколько лет, как я работаю у сестры Иаэль, – пояснил он мне. – Без ее указания тут нельзя пошевелить и пальцем. Если же разозлить ее, она прямо звереет. Я уже по молодой, зачем мне неприятности?…
  Я спросил, а не бьет ли она его, но врач не помнил ни одного случая, когда бы она прибегла к физическому воздействию. Сестра Иаэль помыкает им в силу одного лишь ее авторитета, сурового взгляда, прямой спины. Под строгим секретом врач посоветовал мне попытать счастья у сестры Лии, которая правит на противоположном конце коридора. Она более либеральна, – доверительно сказал мне врач, – и если у нее хорошее настроение, она обязательно что-нибудь устроит.
  – Только, пожалуйста, – взмолился врач, – не выдавайте меня, а то еще усмотрят в этом бунт.
  Я поднялся прямо к главному врачу амбулатории и пожаловался ему на ситуацию:
  – В конце концов, кто тут начальник, – поставил я вопрос ребром, – сестра Иаэль или врач?
  – Сестра Иаэль, – ответил главный. – А почему вы спрашиваете? Не говоря ни слова, я подошел к телефону и позвонил министру здравоохранения.
  – Господин министр, – начал я, – я преклоняюсь перед органами здравоохранения в стране, но пока сестра Иаэль…
  – Сестра Иаэль? – спросил министр с явственной дрожью в голосе и тут же, громко добавив: «Международная на линии!», прервал разговор. Я смиренно вернулся в приемную ко внутреннему врачу и послушно переместил боль в область живота.

МЫЛОПАТИЯ 

  
  Кажется, телепатический период пришел у нас к концу. Аршинные красные имена телепатов исчезли с афишных тумб, оставив за собой зияющие пятна и разбитые сердца, а главное, так и не дав убедительного ответа на вопрос – существуют ли такие вещи на свете или нет. А с тех пор пишущий эти строки остался в области средиземноморской телепатии совершенно одинок.
  Наш номер не привлек еще, увы, внимания какого-нибудь оборотистого антрепренера, а разыгрывается он дома, в узком коридоре, соединяющем письменный стол с ванной. Все дело тут, по-видимому, в цифрах, происходит же при этом вот что. Я вхожу в ванную и принимаю душ. Как только я начинаю мылить себе спину – заметьте, именно в эту минуту! – раздается телефон. Всегда. Как только дело доходит до спины, тут же и телефон.
  Я бы не стал посвящать этому сверхъестественному явлению отдельный рассказ, если бы дело не тянулось уже целые годы. Теперь я уже настолько свыкся с этой телепатической чертовщиной, что на определенной стадии намыливания, я механически прекращаю процесс на минутку и жду звонка. И он не заставляет себя ждать. Конечно, можно не обращать внимания, можно сделать вид, что из-за душа ничего не слышно; можно, на худой конец, сказать себе: «Представь себе, что тебя нет дома, вот и все». Однако, мы так поступить не можем. Как же представить себе, что мы не дома, когда мы именно дома. К тому же теплая вода как-то стимулирует воображение; мне, например, всегда кажется, что на том конце сидит упитанный мужчина с сигарой во рту, где-то там в Нью-Йорк-сити и во что бы то ни стало хочет превратить меня в преуспевающий мюзикл на Бродвее… Делать нечего, надо подойти, обязаны подойти: Впопыхах смываешь с себя мыло, подпоясываешь чресла мокрым полотенцем и, совершая страннейшие акробатические номера, бежишь по всем комнатам, окна которых, конечно, распахнуты настежь, чтоб только добраться до телефона, а когда ты наконец добрался, тот уже положил трубку. Либо, если не положил, то говорит: «Простите, пожалуйста, Узи еще не ушел?» Какой такой Узи, спрашиваем мы, в ответ на что наш собеседник тихо кладет трубку на рычаг, и только на ковре остается маленькая лужа.
  Ты возвращаешься в ванную, бросаешь мокрое полотенце, чихаешь и снова ныряешь под теплый, благодетельный душ. Намыливаешься, и как только дело доходит до спины, опять звонок. Теперь у тебя две альтернативы: если не подойдешь, тогда на том конце непременно сидит тот упитанный мюзикл с сигарой; если же подойдешь, то – снова Узи.
  Телемылокинез. Передвижение, лиц на расстояние при посредстве намыливания.
*
  
  Жена утверждает, что я говорю глупости, что никакой тут телепатии нет: никто, мол, не звонит оттого, что я как раз принимаю душ, а, наоборот, я как-то чувствую, что кто-то собирается нам позвонить, и начинаю намыливаться. Так или иначе, а какая-то причинно-следственная связь все-таки существует. Никогда не забуду, например, той ночи 13-го октября, когда я часами сидел буквально на углях, а рокового звонка из Лондона все не было и не было. Я до того изнервничался, что готов был полезть на стенку. Уже под утро жена пожалела меня:
  – Знаешь что? – подсказала она мне слабым голосом. – Возьми, что ли, попробуй принять душ…
  Терять все равно было нечего. Я разделся, открыл кран, пустил теплую струю (холодная вода не годится для телепатической связи), и начал тщательно намыливаться. Через некоторое время я добрался до спины…
  Лондон!
  Мне кажется, что я очень хороший медиум. Частенько случается, что я не на этой, а на противополжной стороне баррикады. В любую минуту – особенно летом – может статься, что я вдруг чувствую какое-то неодолимое влечение позвонить кому-нибудь, сам не зная для чего. Я подхожу к телефону, как лунатик, а вдоль хребта то поднимается, то опускается какя-то теплая волна.
  – Шайка дома? – Да, но он принимает душ…
  Телемылокинез. Как только Шайка намылил себе спину, меня тут же обдает теплой волной. А ведь что странно: контакт создастся не от душа вобще и, в большинстве случаев, даже не от намыливания; все дело тут в спине. Я проделал массу экспериментов на этот счет. Толстый слой мыла на ногах – тишина. Грудь вся в пене – почти ничего. Спина – трррр-тррррр.
  Я рассказал об этом в узком кругу друзей, и многие подтвердили мои слова. Оказывается, когда по-настоящему хороший медиум входит в ванную, то в различных точках земного шара люди поднимаются, подходят, сами не зная почему, к телефону и набирают номера наобум лазаря. Почти не существует сколько-нибудь эффективной защиты против них. Как-то мне попался в супермаркете пестрый такой тюбик, на котором было написано: «Мыло без мыла». Я возлагал очень большие надежды на это новейшее моющее средство. Если это не мыло, – сказал я себе, – то нет и телемылокинеза! Однако, действительность развеяла мои надежды в прах: как только я добрался до спины, тут же последовал телефонный звонок с той же неумолимостью, с которой день следует за ночью. Ибо дело тут не в мыле, а в намыливании.
*
  
  Ваш покорный слуга, верно, последний из телепатов а этой стране. Я уже думал предложить самого себя для научного исследования, но побоялся газетной шумихи. И без того надо мной многие смеются. Только вчера мне позвонил один из этих еретиков, не верящих в мылопатию, молодой преподаватель физики.
  – Дорогой, – заорал он в трубку, – да будет вам известно, что вот уже четверть часа, как я мылю себе спину под душем, а телефонного звонка нет и в помине.
  – А вода у вас теплая? – Кипяток, уважаемый! Перепробовал уже три сорта мыла. – Может быть, у вас телефон не в порядке…
  – Работает, как часы, – издевался надо мной преподаватель и добавил: – Ну, где же ваша телепатия?
  – Не знаю, – ответил я ему совершенно подавленный, вытер мыло с трубки и вернулся в ванную под душ.

НЕМЕЦ СЛУШАЕТ АНЕКДОТ 

  
  В тот роковой вечер мы собрались у доктора Файнгольца. Я отвел хозяина в сторону, чтобы рассказать ему чудный анекдот. А получилось, примерно, так:
  – Вы этот анекдот уже слышали? – начал я. – Два еврея едут в поезде… – Прошу прощения, – перебил меня доктор Файнгольц и надел очки. – Что за евреи? – Просто евреи. Это не имеет значения. – Палестинские? – Да это неважно. Пускай по-вашему. Ну, из Израиля. Итак…
  – Ааа, я понял. Вы хотите сказать, что дело происходит уже после провозглашения независимости.
  – Именно. Но это неважно. Итак, они едут в поезде… – А куда?
  – Это не имеет значения. Допустим, в Хайфу. Но это неважно. Главное – поезд въезжает в длинный туннель…
  – Тысяча извинений, но по дороге в Хайфу нет туннеля. – Ну, тогда пускай в Иерусалим. Это не имеет значения. Итак…
  – Но и по дороге в Иерусалим нет туннеля. Правда, в 1923 году хотели было прорыть туннель под Кастелем, но мандатарные власти…
  – Да это неважно. Допустим, едут они не здесь, а в… в… Швейцарии. От этого дело не меняется. Итак…
  – Ааа, в Швейцарии? Какой же это был туннель, позвольте спросить? Личберг или Симплон? Или, может, Сэн-Готард либо Арлберг?
  – Какая разница? – вскричал я. – Пускай, по мне, даже туннель Шлезингер!
  – Туннель Шлезингер? – громовым голосом захохотал Файнгольц. – Вот это здорово! Остроумнейший анекдот! Простите, пожалуйста, но я должен немедленно рассказать его гостям. Туннель Шлезингер! «Герлих»!…
  Через минуту до меня донесся неистовый хохот гостей. Я вышел в переднюю и спокойно, не торопясь, повесился.

КАК МЫ ЗАВОЕВАЛИ СИМПАТИИ ВСЕГО МИРА 

  
  Это произошло в те роковые дни, когда нас заставили отступить. Мы были одиноки, как пара брошенных башмаков в Синайской пустыне. В тот вечер глава израильского правительства, он же министр обороны, одиноко сидел в своем кабинете и обреченно смотрел через окно на иерусалимский ландшафт.
  – Творец мироздания, – прошептал он, – все знают, что наше дело правое, и тем не менее все голосуют против нас. Как же это возможно? – Неужели понятие добра совершенно утратило свое значение в глазах людей? У меня нет больше сил. Господи, сделай Ты что-нибудь для Своего маленького народа…
  
  Гигантский взрыв, от которого содрогнулся весь наш район, пошатнул и здание канцелярии главы правительства и разнес вдребезги почти все стекла в окнах. Мощная волна сорвала главу правительства, он же министр обороны, с его стула и отбросила к большой карте обоих полушарий, прибитой к стене…
*
  
  В тот вечер вышли из строя все сейсмографы Московской государственной станции, наблюдающей за землетрясениями во всем мире. Русские техники бросились к чувствительным приборам и со смешанными чувствами установили, что, по всем признакам, где-то на Ближнем Востоке произошел взрыв такой силы, что на шкалах сейсмографов не хватило делений для ее измерения. На остальных сейсмических станциях всего мира произошло то же самое. В Италии и Греции началась паника среди прибрежного населения. Военный департамент США опубликовал на следующее утро успокоительное коммюнике, что «вероятнее всего, где-то на юге Негева произошло землетрясение неслыханной силы». Представитель министерства иностранных дел Израиля опубликовал в обед короткое опровержение: «в районе Ближнего Востока не было никакого землетрясения». Мировое общественное мнение восприняло эти противоречащие друг друга сообщения со вполне понятной нервозностью. Как всегда, ни один израильский источник не дал просочиться какой-либо вразумительной информации…
  Ближневосточный корреспондент лондонского «Обсервера» первым нарушил это странное безмолвие: «Необходимо посмотреть правде в глаза, – сообщил он из Бейрута. – Израиль располагает ядерным оружием невиданной разрушительной силы».
  Эта сенсационная весть еще больше подкрепила истеричные догадки, высказываемые наперебой в дипломатических кругах, но первое официальное сообщение было передано израильским представителем в ООН Аббой Эвеном на заседании Генеральной Ассамблеи в тот самый день, когда истекал срок ультиматума азиатского блока в части безоговорочного отступления со всего Синайского полуострова. Представитель Израиля начал свое выступление в чрезвычано напряженной атмосфере:
  – Уважаемая Ассамблея, – сказал он, – мне выпала честь доложить этому уважаемому собранию следующее: правительство Израиля располагает новейшим видом ядерного оружия, а именно «фосфатной бомбой», разрушительная сила которой в 90 раз превышает разрушительную силу ядерного оружия, известного на сегодняшний день. Фосфатная бомба может быть сброшена при помощи управляемых ракет или любым другим способом на любую точку земного шара. Спасибо за внимание».
  С этими словами израильский представитель спустился с трибуны, не коснувшись ни единым словом вопроса об отступлении из Синая. Это сообщение совершенно ошеломило Ассамблею, и истекла целая минута, прежде чем представитель Франции пришел в себя и начал бурно аплодировать. К его аплодисментам тут же присоединились делегации Австралии и Новой Зеландии, а также ряда малых европейских стран. Представитель Великобритании аплодировать не стал, зато лучезарно улыбнулся в сторону израильской делегации. Председатель Ассамблеи повернулся к вожакам азиатского блока и предложил им высказаться по поводу только что поступившего израильского сообщения, в ответ на что те потребовали отложить заседание на неопределенный срок.
*
  
  Мир зашевелился только по прошествии нескольких дней. Советский Союз, который до сих пор никак не реагировал на этот неожиданный поворот, начал проводить частичную мобилизацию и сосредоточивать войска вдоль иранской границы. Тогда-то и прибыла в Москву нашумевшая нота Бен-Гуриона маршалу Булганину, в которой глава израильского правительства предостерегал Советский Союз, что «Израиль не потерпит нарушения суверенитета соседних с ним стран. Как почувствует себя правительство Советского Союза, – спрашивалось в ноте, – если Россию начнет бомбить держава, располагающая гораздо более мощным ядерным оружием, чем СССР?» Советский Союз содержание ноты не опубликовал, зато срочно прекратил свои военные приготовления.
  Президент США длинной телеграммой поздравил; правительство дружественного Израиля «с выдающимися успехами в области научного исследования» и выразил надежду, что фосфатная энергия будет поставлена на службу мирным целям. Одновременно с этим президент высказался за «тесное сотрудничество между обеими дружественными державами во имя дальнейшего прогресса в области атомных исследований». Предложение президента было встречено в израильских правительственных кругах довольно сухо. Министерство иностранных дел Израиля посвятило ему короткое сообщение, в котором говорилось, что «предложение США будет изучено, но в данный момент оно не представляется актуальным».
  Индия первая подчеркнула нравственную сторону создавшегося нового положения.
  – Никакое атомное оружие не сможет поколебать нашу позицию, – заявил Дж.Неру перед Национальным собранием. – Мы по-прежнему считаем, что Египет имеет полное право требовать гарантий для безопасности своих границ, что и все остальные арабские страны тоже вправе требовать прямых переговоров между сторонами для окончательного урегулирования спорных проблем Ближнего Востока…
  В заключительной части своей речи Дж. Неру отметил, что, как это и предусматривалось задолго до этого, Индия установит дипломатические отношения с Израилем. Пока Даг Хаммершельд вылетел в Каир, чтобы лишний раз проверить полномочия войск ООН, в «Известиях» появились первые резкие нападки на агрессивную политику арабских стран. Передовая статья, озаглавленная: «Прогрессивный Израиль разрывает мертвую петлю арабского феодализма», разоблачала козни фашиствующих ближневосточных диктаторов, нарушающих мир по указке западного империализма. Президент Насер заявил – по слухам – Генеральному секретарю ООН, что он не может дать согласие на очистку Суэцкого канала, если только войска ООН не будут оставлены на веки вечные на Синайским полуострове. В Хайфу прибыли первые транспорты советской нефти. Чехословакия закупила две третьих израильского экспорта цитрусовых.
*
  
  Генеральная Ассамблея ООН возобновила свои заседания только три недели спустя. Даг Хаммершельд, которого видели до начала заседания прогуливавшимся в кулуарах под руку с министром иностранных дел Израиля Голдой Меир, представил Ассамблее в высшей степени положительный доклад. Генеральный секретарь высоко оценил успехи израильской администрации в полосе Газы как в смысле бесперебойного снабжения населения, так и в смысле управления вообще. Доклад тепло отметил гуманное отношение к египетским пленным и особо подчеркнул удовлетворение арабского населения по поводу освобождения Шарм-а-Шейха. Обстоятельный доклад господина Хаммершельда вызвал благосклонные отзывы во всех дипломатических кругах и в особенности – среди 7 стран, входящих в «израильский блок» (ряд европейских и латиноамериканских стран, Франция, Бирма и Цейлон). Предложение азиатского блока в части «дополнительного обсуждения вопроса, касающегося принципов отступления», удостоилось только формального голосования и было, как это и следовало ожидать, отклонено большинством в 59 голосов против девяти. (Восемь государств, в том числе Англия, Ирак, Ливан и Венесуэла, воздержались от голосования). Представитель Великобритании пояснил, что он возражает против какого бы то ни было вмешательства в «израильскую политику, направленную на развитие отсталых районов, лежащих за пределами его границ», и что он воздержался от голосования только в силу традиционной дружбы, связывающей правитсльство Ее Величества и народы Иордании.
  Выступление югославского представителя отличилось излишней резкостью:
  – Мы всегда решительно возражали против какого бы то ни было «вынужденного отступления», – заявил он. – Израиль доказал, что и малые страны имеют нерушимое моральное право демонстрировать свою историческую правоту»…
  Представитель Сирии взял слово для того, чтобы потребовать внеочередного обсуждения вопроса концентрации израильских войск вдоль сирийской границы, но председатель Ассамблеи лишил его слова, а, по предложению советской делегации, представитель Сирии был выдворен из зала заседаний.
*
  
  Наутро после закрытия сессии Генеральной Ассамблеи была опубликована окончательная редакция «Плана Эйзенхауэра», и всему миру стало известно, что президент тайно выделил не менее 950 млн. долларов для оказания экономической помощи Израилю за то, что «еврейское государство является форпостом демократии, свободы и прогресса на Ближнем Востоке».
  Пакистан первый высказал мысль о том, чтобы организовать встречу в верхах между представителями трех великих держав с участием Эйзенхауэра, Хрущева и Бен-Гуриона. Глава израильского правительства дал свое согласие, но потребовал, чтобы встреча состоялась в далеком будущем, зато на соседнем Кипре. Во время посещения Голдой Меир Белого дома мировую печать занимал один единственный вопрос: каким образом можно ускорить заключение мирного договора между странами Ближнего Востока? Малик, министр иностранных дел Ливана, намекнул, что, в сущности, нет никакого смысла упорствовать в этой бесплодной вражде к этой «сионистской и динамической стране». Редакция «Большой Советской Энциклопедии» разослала своим подписчикам новый лист, где заново излагалась статья «Израиль». Редакция просила подписчиков вклеить этот лист вместо прежней статьи, «на содержание которой повлияли философские пережитки преступной банды Берия». Представитель Ирака отметил в своем выступлении по багдадскому радио, что его страна никогда не вела войны против Израиля, и что нефтепровод Мосуль-Хайфа готов ко вводу в эксплуатацию. Мистер Даллес, государственный секретарь США, сказал на всеамериканском конгрессе республиканской партии, что Синайскую кампанию следует рассматривать, вне всякого сомнения, как одну из самых блестящих военных операций в истории человечества и что благодаря ей Израиль по праву занял свое выдающееся место в семье свободных народов Запада. Мистер Даллес приехал вместе с президентом США на Кипр; его можно видеть на знаменитом фотоснимке, где большая тройка поднимает бокалы за мир в нашем районе, а Н.С. Хрущев кричит на иврите: «Лехаим»
* Так закончился ближневосточный кризис; правое дело взяло верх, и с тех пор никто уже не смеет подвергнуть сомнению моральное право Израиля на независимое существование. Только два вопроса остались до сих пор невыясненными: кому это в израильском генштабе пришла в голову идиотская мысль, все трофейные боеприпасы, попавшие в руки израильской армии во время Синайской кампании, свалить в одну кучу где-то на юге Негева, и по чьей вине там произошел взрыв?

ПОСПЕЕМ НА ВЕЧЕР… К УТРУ 

  
  – Эфраим, – раздался голос супруги из комнаты рядом. – Еще чуть-чуть, и я готова…
  Дело было 31 декабря 1964 года, в половине десятого вечера. Моя супруга сидела перед шифоньером с самого захода солнца и усиленно готовилась к вечеру, который устраивала Тиви в честь уходящего григорианского года. Я напомнил ей, что мы обещали хозяевам явиться в десять, но малышка на это ответила, что на четверть часа опаздывают все, потому, что начало всегда скучно, так как нет еще подходящей атмосферы.
  – Все мои платья – сплошное старье, – проворчала малышка, облаченная в тогу. – Мне просто нечего надеть,
  Это замечание я слышу каждый раз, когда мы выходим из дома по приглашению или без оного, но всегда вне всякой связи с действительным состоянием ее отнюдь не бедного гардероба. Цель этого замечания – вызвать во мне комплекс неполноценности в качестве главы семейства и чувство неуверенности перед предстоящими выборами. Потому что, хоть я и не понимаю ни бельмеса во всех этих платьях – на мой взгляд, все они уродливые, – а тем не менее именно я должен консультировать ее каждый раз в выборе платья. Почему?
  – Есть у меня вот это простенькое черное платье, – начинает она перебирать варианты, – затем синее, с глубоким вырезом…
  – Вот-вот, – говорю я, – то, что с вырезом. – Но оно чересчур торжественное. Может быть, шемизетку? – Точно, – отвечаю я, – мне нравится. – Но она не слишком ли спортивная? – Спортивная? – деревянно хохочу я. – Чего это вдруг спортивная?
  А вообще, что это такое шемизетка? Одному Богу известно. Я застегиваю ей молнию и отправляюсь в ванную бриться, пока супруга выберет чулки более подходящего цвета. С трудом нашла один чулок, но без пары. Это уж неумолимый закон природы: чулки подходящего цвета – всегда одинокие в жизни. Теперь она вынуждена снять шемизетку и поискать что-нибудь, что подошло бы к нитке жемчуга, которую ей преподнесла к последнему дню рождения жена ее собственного мужа.
  – Уже десять, – предостерегаю я ее, спешно натягивая на себя одежду. – Мы опаздываем.
  – Ничего, – отвечает она, – послушаешь двумя сальными анекдотами меньше.
  Я уже натянул на себя выходные брюки, а жена все еще колеблется: жемчуг, или серебряный кулон?
  Жемчуг более декоративен, зато кулон более внушителен. Если мы успеем к одиннадцати, это будет чудо. Я начинаю просматривать прессу. Супруга ищет тем временем пояс, который подошел бы к серебряному кулону и отчаивается: нет у нее подходящей сумки к новому поясу. Начинаю писать письма, наброски, безделицы…
  – Я уже готова, – кричит супруга из своей комнаты. – Иди застегни мне молнию!…
  Что делают со своими молниями покинутые жены, мужья которых заблаговременно сбежали? Они, верно, не ходят на новогодние вечера. Мы тоже не пойдем. Малышка завязывает вокруг шеи нейлоновый передничек и начинает наводить марафет. Сначала надо положить грунт под пудру. Глаза пока еще открыты, они снуют по выдвинутым ящикам в поисках туфель под цвет сумки. Светлые – как раз в ремонте, черные на высоком каблуке – хороши, но нельзя ходить в них; те, что на низком каблуке, в них ходить можно, зато ж они низкие…
  – Уже одиннадцать, – нервно вскакиваю я, – если ты через пару минут не покончишь со всем этим, я уйду один!
  – Я уже готова, – кричит жена изнутри, – да ведь ты все равно не умеешь танцевать твист…
  Она снимает нейлоновый передничек, потому что решила надеть все-таки простенькое, черное платье. Зачем осложнять дело, не так ли? Но куда подевались чулки? Она принимается искать темные чулки. Одиннадцать тридцать. Я прибегаю к хитрой диверсии: встаю, направляюсь, тяжело ступая, к двери, сердито кричу «шалом», приоткрываю, затем с шумом захлопываю дверь, а сам остаюсь стоять в передней прижатый к стене.
  В комнате тишина. Видно, малышка все-таки не выдержала. Строгость, она всегда дает результаты. Как сказали наши древние мудрецы, царствие им небесное? Отправляясь к женщине, не забудь захватить с собой кнут…
  Прошло минут пять в мире безмолвия. Неужто я всю жизнь буду торчать так в передней? А вдруг там что-то стряслось во внутренних покоях…
  – Эфраим! – кричит жена. – Иди застегни мне молнию!…
  Она снова надела шемизетку (у черного платья лопнул шов подмышкой). Теперь она натягивает новые чулки и снова сомневается – а может, все-таки жемчуг?
  – Да помоги ты немножко, ради Бога! – обращается она ко мне. Что, по-твоему, лучше?
  По-моему лучше всего залезть теперь в постель и хорошенько выспаться. Я молча раздеваюсь и натягиваю на себя пижаму.
  – Да не поднимай ты самого себя на смех, – сердится малышка. – Еще десять минут, и я готова…
  12 часов. Где-то часы отбивают полночь. В ресторанах потух свет. Спокойной ночи! Я тоже тушу настольную лампу и засыпаю. Перед тем, как окончательно сомкнуть глаза, я вижу, как моя жена, с нейлоновым передничком вокруг шеи, нагибается к зеркалу и подводит брови. Я ненавижу этот передничек, как никто никогда еще передников не ненавидел. Стоит мне только подумать о нем, как у меня автоматически сжимаются кулаки. Во сне я видел себя покойным Чарльзом Лотоном, который, как известно, отрубил голову шестерым своим женам в роли Генриха Восьмого. Одна массовая сцена сменяет во сне другую. Жен перевозят к эшафоту в повозках, и они с трудом прокладывают себе путь среди ликующей толпы. А сами жены, как ни в чем не бывало, сменяют чулки, сидя в повозке, наводят зелень вокруг глаз, а одна даже сняла платок и обрабатывает свои волосы хной…
  После глубокого и живительного сна, продолжавшегося этак час с гаком, я благополучно проснулся уже в 1965 году. Жена по-прежнему сидела перед зеркалом, но уже в синем платье с вырезом, и все еще подводила брови карандашом, предварительно подержав у его кончика горящую спичку. Меня охватила слабость во всем теле.
  – То-то же, дружок, – равнодушным голосом прошептал где-то внутри меня Шлезингер, – ты женился на ненормальной…
  Я смотрю на часы: уже час с четвертью. Шлези прав, эта малышка и впрямь чокнута в каком-то месте. Вдруг мне пришла ужасная мысль, что я нахожусь в аду. Как в «За закрытыми дверьми» Сартра, меня постигло самое страшное наказание за грехи: я на веки вечные оказался в тесной комнате наедине с женщиной, которая одевается-одевается-одевается… Я уже немножко побаиваюсь ее. Теперь она перекладывает все свои мелочи из большой черной сумки в маленькую черную сумку. Она уже почти готова стоп! – если не считать прически. Роковой вопрос заключается в том: на лоб или над лбом? Одна буква, а меняет целые миры.
  – Я уже готова, – оповещает она. – Одевайся! – А стоит ли еще пойти?
  – То есть, как это – стоит ли? Чего же я тороплюсь так? Не бойся, там еще осталось на твою долю этих вонючих сосисок…
  Она, я чувствую, немножко сердится на меня из-за моего странного нетерпения. Передничек валяется на полу у ее ног. Я незаметно притягиваю его к себе ступней, уношу его на кухню и собственноручно предаю его там сожжению. Кладу в раковину, поджигаю снизу и, как когда-то римский император Нерон, наслаждаюсь зрелищем пожара. Малышка стоит перед зеркалом уже почти готовая. Я застегиваю ей молнию простенького черного платья и, позевывая, тоже начинаю одеваться… Вдруг – ща-ща-ща…
  Половина второго! Это поезд спускается с горки!
  Сзади, – потому что я вижу ее сейчас сзади, – я замечаю, что у нее тоже спускается сейчас… петля на левом чулке. Это ужасно! Как это там говорится в народной пословице? «Смена чулков – это смена всего». Боже милостивый, сделай так, чтобы петля спустилась не до конца, чтобы она ее заметила уже на вечере, если мы туда еще попадем; она ведь сзади, петля-то… соверши чудо, Творец вселенной!…
  Я молча направился в свою рабочую комнату и сел за письменный стол.
  – Не трать ты теперь еще время понапрасну, – кричит она изнутри. – Что ты там делаешь?
  – Пишу сценарий. – Еще немножко, и я уже готова! – Конечно-конечно!… Работа продвигается неплохо. Несколькими штрихами я набросал портрет крупного художника – скрипача, артиста, юмориста, все равно, – который многого ждал от жизни, но почему-то продвигался по ней очень туго, вернее сказать, годами топтался на одном месте. А из-за чего? Из-за одной женщины, господа, которая все время тянула его назад. Пишется мне удивительно легко. Художник отдает себе отчет в своем отчаянном положении и решает оставить эту женщину, мешающую ему во всем. В ту бессонную ночь Хананииль объявил себя вольным казаком. – «Казак, – объявил он самому себе, – теперь ты встанешь и оставишь ее, как миленький…» Боже правый!
  Жена – в ванной, она моет лицо! Два. Время уже два часа! Она пришла к выводу, что румяна, которые она наложила, – чересчур вульгарные, и снова занялась косметикой. Для этого нужно помыть лицо: мойка, смазка, заправка. Все снова. На меня нисходит мировая скорбь. Все предметы, которые в комнате, словно издеваются надо мной. Чем так жить, уж лучше смерть. Я подхожу к шкафу, достаю галстук покрепче и привязываю его к верхнему косяку окна. Раз-два, и со всем этим будет покончено…
  Жена как-то почувствовала, что я стою на стуле. – Да перестань ты, – говорит она, – застегни мне лучше молнию. – Чего ты вдруг расплакался?
  Чего я плачу? Господи Боже мой, разве я знаю, чего я плачу в половине третьего утра, одетый в свежевыглаженную белую рубашку и полосатые пижамные штаны, в то время, как моя женушка держит в одной руке пульверизатор, а второй роется в шкафу в поисках перчаток? Что? Перчатки? Прямо не верится. Неужели этому кошмару все-таки наступит конец? Луч надежды пробивается сквозь тьму ночную. Хорошо, что я выдержал марку. Она на самом деле готова. Еще немножко, и мы отправимся гулять. Малышка прямо пышет энергией. Она перекладывает свои вещички из маленькой черной сумки в большую черную сумку и снимает с себя жемчуг. Я натягиваю свои выходные брюки поверх пижамных. Все как-то погружено в туман. В небе мигает утренняя звезда. Где-то в Назарете колокола собора отбивают третий час утра в честь нового григорианского года. Кончик моего носа несколько красноват после живительного-то плача. Малышка намекает, что мне надо подтянуться, да и зарос я весь: почему, дескать, не побрился? «Я побрился, – шепчу я. – Правда, давно, когда ты еще только начинала одеваться, но побрился». Я снова отправляюсь в ванную и дрожащей рукой сбриваю щетину. Всю свою молодость я потерял в эту ночь. Из зеркала на меня смотрит изможденный старик, которому жизнь просто уже надоела, словом – несчастный муж. «Всегда-то ты меня заставляешь ждать», – жалуется жена в комнате. Тем временем она ищет подходящую шляпку, потому что какой-то локон спускается у нес не так. Последний взгляд в зеркало, последний мазок помадой по губам, легкое смахивание пудры, которая не перестает сыпаться… все в порядке… может быть, там еще осталось немножко вина у Тиви… Пошли? Да, пошли…
  Дверь открывается. Не может быть! Неужто мы выходим? Да, мы идем на вечер.
  – Подожди! – останавливается жена, словно ее молния ударила. – У меня спустилась петля на левом чулке…
  Остальное погружено в первобытный мрак, из которого нет спасения. Великий замок-молния застегнулся надо мной. Где-то в этом бесконечном хаосе, на расстоянии в миллионы световых лет, мигают звезды и слышатся звуки вечеринки – на которую мы никогда уж не попадем.

ЛИХОТЕЛИЯ 

  
  К концу недели я обратил внимание на тот странный феномен, что я начинаю не получать писем.
  Поначалу я подумал, что у нас, возможно, опять проходит стажировку новый почтальон, который раздает письма по наитию. Однако, третьего дня, выходя из своей резиденции, я заметил малолетнего ловца, а именно, сынишку господина Циглера, проживающего как раз напротив, как он запускает два пальца в мой ящик для писем и вытаскивает оттуда три конверта. Малолетний ловец тут же дал стрекача и растворился в зимнем хамсине. Я же вернулся в свою резиденцию, надел выходную майку и, злой как черт, отправился к господину Циглеру.
  Господин Циглер встретил меня в передней и спросил:
  – Как дела?
  – Любезнейший, – процедил я сквозь зубы, – ваш сын ворует мои письма из ящика. Что вы на это скажете?
  – Мои сын собирает марки, – ответил господин Циглер. – Ну, уж извините…
  – Нет, вы сначала послушайте, – перебил меня господин Циглер. – Я живу в этой стране, слава Богу, уже 33 года и я такие дела на своем веку делал, что только очень немногие знают, что сделал их я, а не государство. И вот я утверждаю, что в наши дни лучше не получать писем.
  – А если все-таки письмо важное, уважаемый?
  – Важное? Что значит важное? Письмо от налогового инспектора? Повестка от судоисполнителя? Или из воинской части? Или чепуха, которой вам морочат голову родственники из Америки? Я еще раз повторяю: нету сегодня важных писем.
  – Но, простите…
  – Вот мой брат, – снова не дает мне Циглер договорить. – работал в министерстве. Вдруг он получает заказное письмо, что его хотят, мол, отправить в Либерию, чтобы он там наладил колбасное производство. Он тут же побежал, потратил кучу денег на всевозможную литературу об этой самой Либерии да о колбасном производстве. Наутро же оказалось, что произошла ошибка. Сегодня он работает в ливерном цехе в Яффе. Вот вам и «важное письмо», уважаемый!
  – Но все-таки мне хочется же прочесть письма, адресованные мне, вы с этим согласны?
  – Хорошо, – ответил господин Циглер, – попытаюсь воздействовать на сына, чтобы, сдирая марки, он вернул вам наиболее важные письма.
  – Большое спасибо, – поблагодарил я его, – а может быть, вручить вашему сыну ключик от моего ящика для писем?
  – Ни.в коем случае, – замахал руками господин Циглер. – Мальчик должен знать, что филателия – дело нелегкое…
  Так мы заключили с Циглером филателистическую конвенцию, по которой Циглер младший обязался пропускать только те письма, на которых будут наклеены цветные марки.

ЧТО БЫ МЫ СТАЛИ ДЕЛАТЬ БЕЗ РЕГИНЫ? 

  
  Я думаю, что мне незачем представлять вам Регину Флейшакер. Она – общепризнанный чемпион среди приходящих нянек районной лиги, рекордсменка в своей специальности: аккуратная, преданная, не лишенная чувства юмора и совершенно обезоруживающая. Не было еще случая, чтобы наш маленький Амир пожаловался на нее. Только один недостаток у мадам Флейшакер: она живет в Тель-Гиборим, в самой гуще холонских песков, и нет прямого транспорта между ее домом и нашим. Она вынуждена ехать на маршрутном такси до Центральной автостанции, а там пересесть на другое маршрутное такси. Бывает, что нет маршрутного такси; ей приходится тогда тащиться на автобусах. В таких случаях она является растроенная, и из ее глаз так и брызжут искры, когда она нам выговаривает:
  – Снова не было такси…
  Мы с женой готовы провалиться сквозь землю от стыда и прямо не знаем, что ей сказать на это, потому что каждое наше слово она непременно истолкует как попытку увильнуть от ответственности. Обычно мы часу в восьмом вечера начинаем молиться, чтобы такси ходили исправно, и бывает даже, что это помогает. А вообще нас ни на минуту не покидает тревога перед будущим, потому что Регина Флейшакер человек незаменимый, хоть и нет у нее телефона и нет прямого транспорта в Тель-Гиборим.
  К чему я все это говорю?
  А вот к чему. Условились мы, допустим, что в половине девятого мы выйдем ненадолго погулять. Допустим дальше, что с заходом солнца я принимаюсь писать личные и срочные письма, но из-за влажной погоды дело у меня продвигается туго. Ровно в половине девятого является наша многоопытная няня, и мы уже по ее глазам видим, что маршрутного такси она не поймала.
  – Я бежала, – говорит она с посвистом, – я бежала, как сумасшедшая…
  В подобном случае здравый смысл, а также такт, обязывают, чтобы хозяин дома мгновенно вскочил и спешно ушел из дому, чтобы хоть этим оправдать бег с препятствиями этой ненормальной женщины. Но срочные письма, увы, еще не все написаны. Я, значит, продолжаю работать. Вот эти минуты – ужасны. Моя малышка стоит за моей спиной и постукивает по ней пальцами, словно кнутовищем: «Ну, кончай уже, – подстегивает она меня, – кончай, ради Бога! Она еще разозлится!» И действительно, через некоторое время открывается дверь, и на пороге моей комнаты появляется дородная фигура Регины Флейшакер.
  – Вы еще здесь? – Еще… минутку… – Зачем же мне было носиться, как сумасшедшая, если вам не к спеху? – Мы… уже… – Незачем приглашать меня, когда вы дома. – Мы вам заплатим… если…
  – Мне не надо ваших денег, мадам! – гордо заявляет Регина Флейшакер. – Я не привыкла получать жалованье за те часы, что я не работаю! В следующий раз хорошенько взвесьте прежде, нужна ли я вам или не нужна…
  Мы явственно почувствовали, что за этим последуют сетования на Тель-Гиборим вообще и на маршрутные такси в частности. Я схватил свою пишмашинку и мы бегом вышли из дома. Письма я дописал уже в кондитерской напротив. Правда, стук моей машинки вызвал некоторый переполох среди публики, но потом она привыкла.
  В кино мы в этот вечер, разумеется, уже не успели. Моя малышка-реалистка предложила убить те три часа, обязательный минимум для няни-специалистки, на улицах города. Так и сделали. До чего же хорош Тель-Авив ночью! В особенности набережная, северный район города, Яфо и долины Абу-Кабира. Вернулись мы в полночь, как две усталые совы, когда, наконец, набежало 5.85 фунтов.
  – Когда прийти в следующий раз? – спросила Регина, приподняв брови.
  Жена посмотрела в мою сторону – мол, решай ты. Всегда-то решать должен я. А если мое решение окажется неправильным, то роковой этой ошибки уже не исправишь, потому что, как уже сказано, у мадам Флейшакер нет телефона, чтобы отменить вызов. А она приезжает из Тель-Гнборим на непрямом транспорте.
  – Может быть, послезавтра? В восемь? – Хорошо, – бормочу я. – Я думаю… мы, пожалуй, сходим в кино… Неисповедимы пути Господни, действительно – в высшей степени неисповедимы.
  В тот послезавтрашний день у меня заныла спина где-то часов в семь и я почувствовал себя неважно. Кажется, у меня даже была температура. Моя верная жена стояла у моего изголовья очень озабоченная.
  – Ты должен встать, – потрескивала она пальцами. – Она вот-вот придет, и нам надо уйти.
  – Но я болен.
  – Да уж сделай ты усилие, ради Бога! Если она увидит, что снова притащилась с Тель-Гиборим зря, бед с ней не оберешься.
  – У меня кружится голова. – А у меня, ты думаешь, нет? Возьми аспирин, Вставай уже…
  Ровно в восемь пришла Регина, этот швейцарский часовой механизм. Она тяжело дышала.
  – Шалом, – прошипела она. – Снова не было…
  Я спешно натянул на себя пиджак. Если бы она еще приехала на маршрутном такси, мы, может быть, еще могли бы вступить с нею в переговоры, но так, принимая во внимание утомительную езду на автобусе, сопротивление, пусть какое угодно организованное, было лишено смысла. Пришлось спастись бегством. На улице я прислонился к стене в припадке слабости. Я, ей-Богу, чувствовал себя очень скверно: видно, грипп или еще какая-нибудь бяка. Что же нам теперь делать? В кино я в таком состоянии не пойду.
  – Ладно, – говорит жена, – погуляем по городу. – Мне нужно лечь. – Тогда пошли, сядем в машину.
  Мы вошли в машину и я прилег на заднем сидении. Вообще-то я роста довольно высокого, а наша машина весьма и весьма, как бы это сказать, компактная, что ли. Господи Боже мой, начал я изливать свою наболевшую душу про себя, почему я должен скрываться здесь на заднем сидении, мучимый ангинами, почему? Господь Бог не ответил на мой вопль, а у меня вдобавок еще склонность к клаустрофобии, то есть я боюсь закрытых помещений. После пытки, продолжавшейся, примерно, час с четвертью, со мной сделался кризис.
  – Жена, – застонал я, – я иду наверх…
  – Уже? – заволновалась малышка в автомобильной тьме. – Да ведь прошло всего часа полтора! Ради этого, ты думаешь, она тебе станет таскаться из Тель-Гиборим?
  – Да ничего я не думаю, – промямлил я пересохшими устами, – я только отказываюсь умереть из-за мадам Флейшакер. Я еще молод, у меня еще вся жизнь впереди. Я иду наверх…
  – Подожди еще хотя бы минут двадцать. Какой ты все-таки, право! – Не могу…
  И с этими словами я встал и, пошатываясь, направился к своему жилищу. Супруга следовала за мной, отчаянно ругаясь. Какой же я после этого мужчина? – хочет она знать. Пускай я не мужчина, но мне надо домой. Малышка вся дорожит от негодования, и ее можно понять: возвращаться домой, когда набежало всего 2.75 фунта!
  – Знаешь что? – схватила меня малышка за рукав у самого порога. – Попробуем войти незаметно. Посидим потом тихо в спальне… Так время и пройдет.
  Мысль неплохая. Я согласился. Мы тихо-тихо открыли дверь и на цыпочках вошли в переднюю. В моем кабинете горел свет; значит, мадам Флейшакер сидит там. Мы передвигались с максимальной осторожностью, Используя, как в «Орудиях Наварена», малейшую особенность хорошо знакомой нам местности, но всего за несколько шагов до цели произошла– катастрофа. Чорт его знает для чего эту кадку с филодендроном ставят всегда посредине коридора!…
  – Кто там? – кричит Регина изнутри. – Кто там? – Это только мы, – быстро ответила жена. – Эфраим забыл дома подарок.
  Какой подарок? Жена бросила на меня уничтожающий взгляд, подошла к книжной полке и после некоторого колебания достала оттуда «Историю английского театра 1616-1958». Затем мы сказали «извините» и вышли с книгой под мышкой. По ту сторону дверей меня охватила тотальнейшая слабость, и перед глазами у меня впервые запрыгали красные черти. Тут же у меня заныл также один из моих зубов мудрости. Я присел на ступеньку и, если память мне не изменяет, тихо заплакал. У меня ведь температура была и вообще.
  – Это был наш единственный шанс, – оправдывалась супруга и провела своей ледяной рукой по моему пылавшему лбу. – Осталось ждать всего час с небольшим, – утешала она меня, – и мы сможем войти…
  – Если я останусь в живых, – поклялся я, суеверно шевеля губами, – мы переедем в Тель-Гиборим. Поселимся прямо напротив мадам Флейшакер…
  Как раз в это время спускался по лестнице наш сосед Феликс Зелиг.
  – Чего вы это сидите здесь? Потеряли ключи? – Нет, – ответили мы, – просто так.
  Только когда он уже ушел, мы догадались, что ведь можно же было попросить у него политического убежища: «Можно, мы посидим у вас часок? – должны мы были попросить. – Мы посидим в передней, даже без света» и никому не помешаем». Ну, да чего уж теперь говорить об этом? Теперь нам ничего не остается другого, как продолжить это заседание на лестнице. Мы заговорили о Регине. Она, вне всякого сомнения, выдающаяся личность. Есть в ней много положительных черт, как у всех выходцев из Германии. Но почему нельзя уломать ее, чтобы она согласилась получать плату также за те часы, когда мы дома? Почему мы обязаны уйти из дому, как только она появляется? Почему ей никогда не удается поймать маршрутное такси? Почему ступеньки такие холодные? Трудные вопросы. Когда прошло уже минут десять, я кое-как поднялся и заявил, что со своей стороны я готов попытаться еще раз. Теперь мы уже знаем, где стоит этот филодендрон…
*
  На этот раз дело пошло.
  Наш богатый опыт лазутчиков в собственном доме нам очень пригодился. Дверь захлопнулась еле слышно, свет в моей комнате по-прежнему горел прямо над головой Регины, когда мы на четвереньках миновали дверь. Мы благополучно забрались в спальню, как и; предусматривалось проектом. С бьющимся сердцем мы задвинули дверь, растянулись на кровати и принялись ждать, чтобы истекли все три часа. Жена посматривала на свои наручные часики и отсчитывала минуты, а я полистывал при свете луны историю английского театра 1616-1958.
  Что касается продолжения, то у меня какой-то провал в памяти.
  – Эфраим! – слышу я вдруг далекий, но взволнованный шепот малышки. – Уже половина шестого!…
  Оказалось, что она еще и тормошит меня вдобавок. Я заморгал глазами от яркого света, проникавшего в окна. Давно уж мы так славно не высыпались. Зато с точки зрения стратегической наше положение было ужасно. Как же нам теперь вернуться домой, черт возьми! Пройти теперь коридор, залитый утренним светом, и добраться до входной двери, об этом нечего и думать, потому что мы окажемся в поле зрения Регины. Что же делать? Не оставаться же нам в нашем тайнике до вечера!…
  – Нужно выманить оттуда Регину, – размышляла малышка вслух. – Подожди минутку!…
  С этими словами она встала и тихо прошла в смежную комнату нашего Амира. Прошли две секунды невыносимого напряжения, как вдруг в детской раздался высокочастотный визг малютки. Тут же, прерывисто дыша, вернулась малышка.
  – Ты его ущипнула? – А то?
  Дородное тело Регины Фрейшакер молниеносно ринулось в детскую. Воспользовавшись суматохой, мы кинулись ко входной двери, вышли, снова вошли, громко здороваясь:
  – Шалом!
  – Так поздно? – вызверилась на нас Регина с припухшими глазами и с орущим Амиром на руках (он у нас еще не научился говорить). – Где вы были?
  – На затянувшейся вечеринке.
  – Ох, уж эта нынешняя молодежь! – проворчала Регина Флейшакер и предъявила счет. Затем она вышла в утреннюю свежесть ловить маршрутное такси в Тель-Гиборим. Верно, снова не поймает, бедняжка. Мы готовы побиться об заклад, что не поймает. Мы всей душой надеемся, что не поймает.

ТУР-ДЕ-ФРАНС 

  
  Мы прибыли в царицу Европы скорым поездом поздно утром. Все было в лучшем виде: погода – чудная, море – спокойное, номер в гостинице Сэн-Поль на Рю-Сэнт-Оноре – заказан заблаговременно. Вдобавок, с нами в поезде ехал один давнишний друг, временно поселившийся в Париже, так что мы получили заодно еще и ряд практических наставлений.
  – Возьмите небольшое такси, сказал нам стародавний друг, когда поезд въехал в гигантский вокзал, – назовите шоферу название гостиницы и улицу и, смотрите, не произнесите больше ни слова, пока он вас не довезет до гостиницы. Потому что, если парижский таксист догадается, что сзади у него сидит иностранец, он начнет петлять, ну, вы сами знаете…
  Мы несколько раз прорепетировали это дело. Моя женушка, как истая сабра, произносит «р» с протяжным рокотом, поэтому задачу назвать шоферу название гостиницы на чистейшем французском языке она взяла на себя.
  – Отель Сэн-Поль, рю Сэнт-Оноре кенз, – упражнялась малышка, – отель Сэн-Поль…
  Наш друг предложил, чтобы она при этом держала сигарету во рту; известный туристский трюк, который, однако, неплохо скрывает иностранный акцент.
  – И не забывайте, – сказал нам еще этот друг, – что ваша гостиница находится рядом с Площадью Согласия, то есть, всего в нескольких шагах отсюда. Такси должно обойтись вам никак не больше, чем франка в три…
  И с этими словами наш друг подозвал одно из такси, стоявших на площади перед вокзалом. В такси сидел шофер с совершенно равнодушным, но красным лицом. Мы почувствовали, что с ним дело пойдет. Мы поместили чемоданы в багажное отделение, наш друг все время что-то говорил нам на беглом французском языке, а мы отвечали ему в сответствии с нашим запасом слов: уи, уи, а один раз даже в нос «нон».
  Затем наступила роковая минута. Мы распрощались с нашим другом, который еще только подмигнул нам, малышка положила в угол рта сигарету и низким голосом пророкотала таксисту:
  – Отель Сэн-Поль, рю Сэнт-Оноре кенз…
  Я не стану утверждать, что мы не волновались. Мы таки волновались. Однако, шофер этого не заметил. К нашей радости, он бодро включил мотор, и мы умчались. Было ясно, что мы его перехитрили, как младенца. Мы с женой сидели на заднем сидении, обнявшись, как влюбленные, чтобы наше молчание не показалось таксисту подозрительным, зато в душе мы ликовали. Вот уже и Обелиск на Площади Согласия. Малышка взяла французскую газету, которую я демонстративно держал в руке, и карандашом, которым она подводит брови, написала на полях:
  – Еще немножко, и мы на месте. Этот осел ни о чем не догадывается. Однако, неисповедимы пути Господа. Ого!
  Не прошло и десяти секунд, как жена резким движением раскрыла вдруг сумку, испуганно заглянула в нее и вскинулась как ужаленная.
  – Ой, – громко завизжала она, – а где паспорта? Я готова поклясться, что…
  Я быстро зажал ей рот ладонью. Паспорта лежали в кармане моего пиджака, как всегда.
  Но какое это теперь имело значение.
  Мы устремили свой испуганный взгляд в затылок таксиста. Наши нервы были напряжены до предела. Голова таксиста оставалась неподвижной, только уши чуть-чуть пошевеливались, а на макушке чуть приподнялись несколько волосинок. Это было все. Но только шофер резко повернул влево и нажал на газ до отказа…
  Нас охватил безумный страх. Было ясно, что восклицание жены выдало таксисту нашу презренную туристскую сущность. Мы оба почувствовали, что действовать нужно быстро, не то мы погибли. Я немедленно выпустил в пространство весь свой заряд:
  – Коман але-ву… – отрывисто затараторил я. – Же вудре манже… суп-а-луаньон… Гарсон, ладисион силь-ву-пле… (Как ваши дела? Мне хотелось бы покушать лукового супа. Официант, пожалуйста, счет…)
  Вот так я продолжаю лопотать по-французски, не сводя своего застывшего взгляда с затылка таксиста. И вдруг я уловил в переднем зеркале один глаз таксиста, который пронизывал меня всего. Это был на редкость крупный глаз, серый и хитрый, и он, казалось, так и ел меня. Я почувствовал, что я мертвенно бледнею. Жена инстинктивно кинулась ко мне в объятия и начала целовать меня а-ля-паризьен, то есть, так, как лишь истые француженки способны целоваться публично…
  Когда поцелуй подошел к концу, счетчик показывал уже 5,60 франков. Он знал, что мы не французы, это было ясно как день. Он знал теперь все, этот Жан-Пьер. Ездил он как-то странно: то и дело круто сворачивал влево, так что центробежная сила прижимала нас все время к правой дверце. Время от времени мы пересекали реку Сену. Один раз мы даже проехали, если не ошибаюсь, длинный туннель. Затем снова обелиск. Я сказал малышке: «Уж эти мне французы со своими обелисками!» «Дурачок, – ответил малышка, – этот один тот же обелиск»…
  Девять франков. А наш стародавний друг сказал, максимум три. Нехорошо.
*
  
  Читатель, верно, задает себе вопрос, почему же мы в таком случае не предпринимали ничего, чтобы остановить машину, мчавшуюся по улицам Парижа, как космическая ракета по космосу? Почему мы не выбросили что ли, якорь или еще что-нибудь? Почему мы, наконец, не вступили в переговоры с таксистом? Вопрос законный. Но, во-первых, мы оба стыдливы по натуре, да и не понимаем по-французски, как уже признались выше. Во-вторых – связываться с новым таксистом? Что ни говорите, а Жан-Пьер катал нас уже вон сколько, мы уже знаем его повадки; какой же смысл затевать опыты еще с одним парижским таксистом?…
  Правда, мы не совсем сидели сложа руки. Жена предложила целоваться еще раз а-ля-паризьен, но я намекнул ей, что не нужно переувеличивать. Тем более, что дальнейшее сопротивление лишено смысла: сражение так или иначе проиграно, весь вопрос теперь в том, как выйти из него с минимальными потерями. Мы начали свободно изъясняться на иврите и искать выход из положения. Жан-Пьер – теперь это уже было совершенно ясно – все время кружил. Каждые шесть минут мы проезжали мимо Обелиска на Площади Согласия. (Малышка утверждала, что мы проезжаем то и дело и вокзал, откуда мы, собственно, выехали, но я отнесся к ее словам скептически: у этого Жан-Пьера, может быть, слабый характер, но он отнюдь не дурак!). Итак, если мы каждые шесть минут объезжаем обелиск, то в течение часа мы совершаем ровно десять кругов (понятно, что в часы пик наш расчет может оказаться неверным). Но так или иначе, за сутки мы совершим, круглым счетом, двести сорок кругов, что за неделю составляет…
  Шофер открыл дверцу бокового отделения и достал оттуда бутерброды. В те дни туризм в Париже был в самом разгаре. Я взглянул на счетчик: 16,90 новых франков. Мы хладнокровно обсудили наше положение: у нас были два небольших яблока, одна булочка и пачка жевательной резинки. Если жить с расчетом, этого хватит дня на два. Но вот, как быть с жаждой?…
  – О, – воскликнула вдруг супруга, и лицо у нее просветлело. – Бензин! У него кончится бензин!…
  Я кинулся вперед и посмотрел на стрелку: она стояла точно посредине (счетчик показывал 21,50 франков). Мы условились, что когда стемнеет, мы будем дежурить по очереди, чтобы таксист не смог заправиться украдкой и продолжать кружить. Не буду отрицать, наши нервы немножко сдали, но все-таки мы отважились на ряд смелых действий: каждый раз, например, когда мы проезжали мимо Обелиска, мы бурно выражали свой восторг; примерно, так:
  – Эва!…
  Жан-Пьер не реагировал. У него был толстый, на редкость солидный затылок. Счетчик добрался уже до тридцати франков. Я достал из кармана свой напильничек для ногтей и нацарапал на чехле переднего сидения – оно было из пластика: «В этом такси мы погибали от голода в августе 1964 года. Э. К.»…
  Наконец, такси остановилось.
  Перед самой гостиницей.
  Я так и не знаю, что случилось. Может быть, на таксиста нашла внезапная усталость, или в нем пробудились гуманные чувства. Возможно также, что он вспомнил о семье или о чем-нибудь еще. Жан-Пьер в последний раз пронесся мимо Обелиска на Площади Согласия, проездил еще сотню метров и остановил машину перед гостиницей Сэн-Поль. Он опустил флажок на счетчике и сказал:
  – Карант катр франк!
  То есть, сорок четыре франка, а с учетом чаевых – сорок восемь. Выходит, все-таки не больше пятидесяти. Довольные мы вышли из такси и я достал чемодан из багажного отделения. Жена – таковы уж они – все еще кипятилась:
  – Ты только послушай, – прошипела она. – Если бы израильский таксист поступил так, все бы в один голос говорили, что только в Израиле относятся так к туристам…
  Жан-Пьер остановился у чемоданов, поднял голову и подозвал швейцара гостиницы, чтобы тот выступил в качестве переводчика.
  – Вы из Израиля? – спросил он нас с явным волнением. Мы ответили, что да.
  – О-ля-ля, – дружески улыбнулся Жан-Пьер. – Что ж вы сразу не сказали? С израильтян я беру только половину. С вас, значит, только 25 франков. Это все…

  УМЕЮЩИЙ СПРАШИВАТЬ
  (Дополнительная глава к «Процессу» Франца Кафки)
  
  К сведению моих товарищей и друзей, которые недоумевают – почему это меня последнее время не видно и не слышно: я запутался, увы, в судебном процессе по делу дорожной аварии с жертвами, вследствие чего весьма сомнительно – смогу ли я еще предстать когда-нибудь перед ними как порядочный человек, не нарушающий законов.
  Авария, в которой я был замешан, произошла в Тель-Гиборим в полдень, когда я как раз шел домой. Перед самым моим носом большая правительственная машина столкнулась вдруг с велосипедистом и оставила от него одни рожки да ножки. Машина ехала на красный свет, в запретном направлении, с превышением скорости, а вдобавок выяснилось, что водитель был подвыпивший и не владел своими чувствами. Так как я был единственным свидетелем, то и обещал полицейскому явиться на суд и дать там свои показания.
  Зал суда был забит до отказа. Дело в том, что, как выяснилось из обвинительного заключения, машиной правило важное лицо, имя которого широко известно в массах. У этого лица не было недостатка и в средствах, так что он нанял себе опытнейшего защитника, который вдобавок еще хорошенько подготовился к процессу, как это и выяснилось в дальнейшем.
  Так как я был единственным свидетелем, то меня и вызвали первым. Установив, как водится, мои личные данные, суд передал меня адвокату подсудимого на предмет перекрестного допроса. Тот встал и заявил суду, что он собирается доказать, что я – безответственный человек, лгун и потенциальный преступник, чьи показания не стоят и бумаги, на которой они будут записаны. В сответствии с правилами ведения перекрестного допроса адвокат начал задавать мне вопросы, а я – отвечать в меру своих сил.
  Адвокат: Господин К., правильно ли, что где-то в конце 1953 года международная полиция «Интерпол» объявила о вас розыск по подозрению в вооруженном грабеже и лжесвидетельстве?
  Я: Нет, неправильно.
  Адвокат: Вы хотите сказать, что «Интерпол» разыскивал вас не по этому обвинению?
  Я: Меня вообще никто не разыскивал. Откуда вы взяли, что «Интерпол» объявил обо мне розыск?
  Адвокат: В таком случае какая же полиция разыскивала вас?
  Я: Меня никакая полиция не разыскивала.
  Адвокат: А почему не разыскивала?
  Я: А я знаю почему?
  Да, тут я допустил роковую ошибку. Я должен был ответить на этот вопрос так: «Меня никакая полиция потому не разыскивала, что я никогда в жизни ничего противозаконного не совершил». Но ведь дело происходило в зале суда, перед многочисленной публикой; фотокорреспонденты то и дело щелкали затворами, а просто корреспонденты бегали к телефонным аппаратам, чтобы передать мои ответы в редакции, и я, конечно, ужасно нервничал.
  Адвокат наклонился к своему подзащитному, пошептался с ним, а затем возобновил перекрестный допрос:
  Адвокат: Правда ли, господин К., что вы были осуждены на год и 8 месяцев по обвинению в недопустимых действиях над телом несовершеннолетней?
  Я: Нет, неправда.
  Адвокат: Если так, то к какому же сроку вас приговорили за эти недопустимые действия над телом несовершеннолетней?
  Я: Меня вообще не приговаривали за такие действия.
  Адвокат: Тогда за какие же действия вас приговорили?
  Я: Ни за какие.
  Адвокат: Вы, стало быть, утверждаете, господин К., что в нашей стране ни в чем не повинных граждан приговаривают, не предъявляя даже обвинения, к тюремному заключению?
  Я: Я никогда не отбывал тюремного заключения.
  Адвокат: Я не сказал, что вы отбывали; я только сказал, что вас приговорили к тюремному заключению! Эти ваши увертки вам ничего не помогут, господин К. Отвечайте: да или нет.
  Я: Меня не приговаривали к тюремному заключению и я не сидел в тюрьме.
  Адвокат: В таком случае что же все-таки гласил приговор по делу ваших недопустимых действий над телом несовершеннолетней?
  Я: Не было никакого приговора. Адвокат: Почему не было?
  Я: То есть как это «почему не было»? Потому, что и суда такого не было.
  Адвокат: Какой же, в таком случае, был суд?
  Я: А я знаю?
  Снова я запутался. Сказать правду, я думал, что мне придется рассказать на суде все подробности дорожной аварии, происшедшей в Тель-Гиборим, и был вовсе не подготовлен к вопросам автобиографического порядка. Кроме того, на меня очень подействовало неприязненное отношение публики. Они все время о чем-то шептались, то и дело показывали на меня пальцем и частенько изображали на своем лице саркастическую улыбку. И если всего этого было мало, так на пятом часу моего допроса в зале стали расхватывать совершенно свежие номера одной ловкой газеты, успевшей напечатать на первой полосе аршинными буквами: «ЗАЩИТА: К. СОВЕРШАЛ НЕДОПУСТИМЫЕ ДЕЙСТВИЯ НАД ТЕЛОМ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕЙ!» Под этим заголовком мелким шрифтом было напечатано также: «К. отпирается – его допрос продолжается».
  Когда я увидел газеты, меня охватила какая-то слабость. Я вспомнил любимую жену и мной овладела тревога: она ведь не очень сведуща в процессуальных тонкостях, не знает в точности, что это такое «защита». Она еще подумает, чего доброго, что почтенный суд самолично выдвинул против меня эти тяжкие обвинения, как бы они ни были оторваны от действительности. Так или иначе, а мне пришлось выдержать и дальше убийственный огонь, который защитник противной стороны обрушивал на меня в соответствии с процессуальным кодексом.
  Адвокат: Правда ли, господин К., что ваша первая жена развелась с вами после вашего второго побега из сумасшедшего дома и через полицию заставила вас вернуть ей личные драгоценности, которые вы продали на блошином рынке?
  Тут вмешался судья и указал мне, что я не обязан отвечать на вопросы, касающиеся изменений в моем семейном статусе. Я обдумал слова судьи и пришел к выводу, что и впрямь не стоит втянуть в процесс жену, тем более, что никогда мы с нею не разводились, да и люблю я ее всеми фибрами души. Однако, мое молчание еще больше усилило волнение публики, и одна толстушка, сидевшая в нервом ряду сбоку, даже плюнула в мою сторону в знак отвращения. Несмотря на это, я набрался мужества и не ответил также на вопрос адвоката, правда ли, что я дезертировал из рядов армии в войну за независимость? Не ответил я и на следующий вопрос: правда ли, что я привязываю своих дочерей цепью к ножке кровати?
  Тут, – когда дело дошло до цепей, – произошел досадный случай, нарушивший нормальный ход процесса. Какой-то автослесарь, сидевший в зале, вскочил со своего места и, нецензурно ругаясь, бросился на меня: с железным ломиком. По приказанию судьи полицейские вывели его из зала, но это нисколько не облегчило мое положение. Когда я увидел в руках адвоката длинный список вопросов, касающихся моих мнимых преступлений, мной овладел скрытый ужас и я во всю силу моих легких начал кричать, что сознаюсь, мол, в содеянном, что я один, и только я, раздавил велосипедиста на шоссе в Тель-Гиборим…
  Судья поставил меня на место, указав, что пока я всего лишь свидетель, и что допрос продолжается.
  Адвокат: Правда ли, что в виде вознаграждения за подобные же показания по делу дорожной «аварии» со смертельным исходом вы получили в ноябре прошлого года три персидских ковра от одного из самых преуспевающих импортеров в стране?
  Я: Нет, неправда.
  Адвокат: Вы смеете утверждать, что у вас нет дома ковров?
  Я: У меня есть ковры.
  Адвокат: Они – местного производства или импортные?
  Я: Импортные…
  Адвокат: Благодарствую! У меня нет больше вопросов!…
  Защитник обвиняемого заявил, что на этом он закончил перекрестный допрос, и, под бурные аплодисменты публики, самодовольно сел. К этому времени подоспело уже второе издание газет с моим портретом на первой полосе и с новыми аршинными заголовками: «СКАНДАЛ С КОВРАМИ ПОДВЕРГАЕТСЯ ОБСУЖДЕНИЮ НА СУДЕ (К.: У МЕНЯ ЕСТЬ КОВРЫ, НО НЕ ОТ ИМПОРТЕРА!) ЗАЩИТНИК: ЛГУН И СУМАСШЕДШИЙ!» Я попросил разрешения пойти домой, но оказалось, что у прокурора есть один вопрос, касающийся той аварии. Прокурор спросил: не правил ли обвиняемый машиной, по-моему, неосторожно? Я ответил «да», и меня отпустили с миром.
  Служка суда тайно вывел меня из здания суда задним ходом, чтобы я не попался в руки толпы, собравшейся у подъезда и размахивавшей палками и камнями, спустя, примерно, час после выхода в свет третьего издания газет. А с тех пор я, как уже сказано в первом абзаце, прячусь от людей и жду, чтобы вопросы адвоката были преданы забвению в ближайшие годы.

УРОК В ДЕЛЕ АБСОРБЦИИ РЕПАТРИАНТОВ 

  
  Как-то ночью мне приснилось недавно, что я снова новехонький репатриант. Я стоял на палубе парохода и не знал ни слова иврита. Вокруг меня толпились жена и дети: Ян, Гизя, Абдалла, Морис, Алегра и Пьерушка. На горизонте белели здания иерусалимского порта. Виноват, не иерусалимского, а хайфского. Мы были немножко взволнованы. Что ни говори, а все-таки возвращается человек на родину своих предков, вместо того, чтобы податься, скажем, в Парагвай. Это хорошо, очень даже хорошо. Некоторые затянули «Атикву», глаза увлажнились…
  Я засунул руку в карман и достал оттуда письмо моих родственников.
  «Главное, – писали мне мои дорогие родственники, проживающие в Кфар-Шмарьягу, – не попадаться им на удочку. Они завезут вас прямо с парохода в знойную пустыню. Фигу им! Они хитры: строят там трехкомнатные дома, с садом, водопроводом, электричеством и даже холодильником; кормят, дают мебель, утюги и коровы, бильярдные столы и даже наличные. Смотрите же, не попадайтесь! Вы – городская интеллигенция, не так ли? Нельзя вам пропадать в деревне. Берегитесь! Они народ хитрый. Они попытаются уговорить вас остаться хотя бы на неделю. Помните же: даже ни на одну минуту! Нужно мобилизовать все силы и протестовать. Падать ниц и отчаянно рыдать. Еще лучше организовать хор: «Хотим в город, хотим в город!» Дня через три, смотришь, и получите квартиру в человеческом месте. Итак, ни пуха вам, ни пера! Мы с вами в вашем справедливой борьбе.
  Элька и Эгон.»
  Я знал это письмо наизусть. В пути жена репетировала с детьми припев: «Заберите нас назад! На-зад!», а я репетировал обмороки. Когда нас посадили в машину, мы были полностью готовы к последнему, решительному бою. Проехав с ветерком часа два, мы добрались до каких-то маленьких домиков. Я сразу почувствовал подвох. Дети громко заголосили, а я схватил водителя за горло.
  – Вот это вы называете жильем? – зло процедил я сквозь зубы. – Сам живи здесь! – Дай то Бог! – ответил шофер, – Это Кфар-Шмарьягу…
  Оказалось, что нас привезли сначала к родственникам. Власти пытались удивить нас этим благородным жестом. Дядя Эгон и тетя Элька вышли из своей внушительной виллы явно смущенные – якобы от неожиданно привалившей радости. Я представил им Яна, Гизю, Абдаллу, Мориса, Алегру и Пьерушку. Элька уставилась на нас с выражением такого скрытого ужаса, какого мне еще не довелось видеть.
  – Что, – спросила она дрогнувшим голосом, – что это вы вдруг… сюда приехали?
  – Просто так, – ответил шофер. – У вас, надеюсь, нет возражений, чтобы мы повезли ваших родственников дальше, в Эйлат?
  – Возражения? – улыбнулся дядя Эгон. – Возражения против Эйлата? Против этой жемчужины юга, окаймленной горами, где голубое небо сливается с волнами морскими? Торопитесь, родные, как бы кто-нибудь не захватил ваше место. Спешите!…
  Так мы и попали в Эйлат и запросто там устроились.
  А с тех пор, говорят, «Сохнут» ввел систему ОВ – Общественное Воздействие: – с парохода прямо к родственникам.

МЫ ПРИГЛАШЕНЫ! 

  
  В последние недели мы уже ясно чувствовали, что вечер все-таки будет. Ряд признаков, второстепенных на первый взгляд, указывал именно в это направление. На определенной стадии организации вечера большинство наших знакомых перестало вдруг интересоваться, как же мы-то собираемся провести Новый год. Мало того, моя малышка подкупила наличными посыльного супермаркета, тот раскололся и рассказал, что определенные элементы скупают в последние дни огромное количество напитков. Затем произошла авария в «Камерном», в ходе нашей беседы в перерыв с архитектором, которой развелся на этой неделе.
  – Кажется, – сказал нам архитектор на прощание, интимно улыбаясь, – мы с вами свидимся в четверг, ведь правда?
  – Обязательно, – ответили мы, – но где?
  Вполне возможно, что мы ответили чересчур поспешно, или что в нашем голосе прозвучало излишнее волнение; как бы то ни было, а архитектор в мгновение ока понял, что выдал информацию незваным кругам, побледнел как стена и был таков. В ту ночь я заметил, как малышка час целый пролежала на своей кровати с открытыми глазами.
  – Эфраим, – шепнула она наконец в темноте, – Томи получил приглашение.
  Я и сам догадывался об этом вот уже некоторое время, но, разумеется, не смел признаваться в этом даже самому себе. Томи как-то заметил меня в понедельник, когда я подходил к редакции, стремглав бросился вниз по пожарной лестнице и умчался на машине в сторону предместий. Кто-то потом разъединил его телефон на целых 48 часов. Женский инстинкт правильно подсказал малышке горькую правду: где-то в городе готовят грандиозный вечер, а нас не пригласили. Только нас.
  Времени осталось мало. Мы немедленно принялись прощупывать почву там и сям, но всюду наталкивались на заговор молчания.
  – Мы никуда не пойдем, – говорили нам друзья, опустив глаза долу, – будем сидеть дома, по всей вероятности…
  Или:
  – У нас еще нет никаких планов…
  Но они не добавляли: а вы что будете делать? О готовящемся вечере никто не обмолвился ни единым словечком, и атмосфера становилась все более и более насыщенной. Все были на подозрении. В начале последней недели жена отвела меня как-то в угол кухни и, сверкая глазами, сказала:
  – Тебя пригласили! Я поклялся, что нет. Меня действительно никто не приглашал.
  Наконец мы решили пустить в ход восьмидесятимиллиметровое оружие. Я распустил в двух-трех – самых чувствительных – местах города слух, что у нас, мол, есть дома порнографическая кинолента, – для пущей убедительности мы даже выдумали имя бортпроводника, доставившего нам ее: Марсель. Распространяли мы этот слух осторожно, с чувством, чтобы не вызвать подозрений, будто мы имеем в виду новогодний вечер, и ждали теперь, когда с нами попытаются установить контакт.
  Во вторник после обеда зазвонил, наконец, телефон. На том конце провода кто-то говорил приглушенным голосом – видно, через носовой платок.
  – Эта ваша кинолента, – спросил голос, – она «супер-8» или обыкновенная? Мы, конечно, не такие дураки, чтобы раскрыть свой единственный козырь. – Надо посмотреть, – ответил я дипломатично. – А кто это говорит?
  Клик. Положили трубку. Но все-таки это был первый контакт. Следующий шаг был предпринят в среду, в 22.20, когда я сидел в кафе. Ко мне вдруг подошел мальчик с улицы и подал мне записку, написанную на машинке:
  «Рассчитайтесь как можно незаметнее и следуйте за мальчиком.
  Юлиуш Кац-Сухи».
  Фамилия, конечно, была вымышленная и служила только для маскировки, я в этом не сомневался ни секунды. Мальчуган пересек улицу, сел.на велосипед и покатил в южном направлении. Где-то на границе Абу-Кабира он показал рукой на брошенный дом и исчез во тьме ночной. Я направился к подъезду.
  – Стой! – Тишину ночи внезапно прорезал гулкий окрик, раздавшийся из развалины. – Ни с места!
  Я знал, что это он, устроитель вечера. Сердце у меня забилось как барабан.
  – Пароль? – Марсель.
  Я подошел ближе. Во мраке разрушенного подъезда прятался рослый мужчина с мерным платком на лице.
  – Послушайте, – любезно спросил он, – куда вы собираетесь пойти на новый год? – Мы еще не решили… – В таком случае, почему бы вам, ей-богу, не заскочить к нам? – Ладно, – ответил я, – а вы где живете?
  – Это пока еще не подлежит огласке, – сказал наш будущий хозяин новогодний. – Я и сам узнаю только завтра, когда вскрою конверт, депонированный у моего адвоката.
  – Адвокат тоже придет?
  – Нет. Его нет в списке. Не могу же я пригласить любого и каждого. Но вам мы сообщим по телефону адрес сборного пункта. Наши гости все организованы в ячейки, и каждый знаком только со своей шестеркой. Таким образом, если даже кто-нибудь один попадется, все равно нельзя будет установить фамилий всех приглашенных и, значит, неприглашенные друзья не смогут на меня обидеться, как это имело место в прошлом году. От вас требуется только одно: принести с собой фильм. Нечего и говорить, что при существующем положении Гуннару Яррингу никогда не удастся установить мир в нашем районе…
  Последняя фраза указывала на то, что кто-то, видимо, проходил мимо.
  – Мне приходится быть осторожным, пояснил мой хозяин. – Вот ваш пригласительный билет.
  Он протянул мне из темноты маленькую карточку с золотой каемкой сверху: «Личный пригласительный билет № 29, серия «б».
  – Прочитайте, – приказал мужчина, – через пять секунд он самовоспламенится.
  И действительно, пригласительный билет самовоспламенился у меня в руках и сгорел дотла. Для вящей безопасности я только еще развеял пепел по ветру.
  – Я уйду направо, – указал мой хозяин. – Вы подождите несколько минут и уходите в противоположную сторону. Вопросы есть?
  – Да. Какой смысл во всей этой таинственности, Томи, если послезавтра все ваши гости все равно расскажут всем общим друзьям, что они провели новогодний вечер у вас?
  – Не расскажут. Мы их всех ликвидируем после полуночи. Нам не надо свидетелей…
  Раз так, то мы никуда и не пошли. Говорят, что вечер получился скучнейший, половина ушла посредине. Каждый Новый год одно и то же.

ЗАХОДИТЕ! 

  
  Намедни я сказал жене: «Давай, жена моя, сходим к Белоцерковским». «Хорошо» – ответила она – «а кто такие Белоцерковские?» «Какая разница?» – ответил я жене – «они нас пригласили». Мы отправились к Белоцерковским в 2,45 после обеда. Белоцерковские нам ужасно удивились и то и дело изображали на своем лице неуклюжие улыбки.
  – Пожалуйста, – бормотали они, – входите, выпейте что-нибудь.
  В квартире царил ужасный беспорядок. Девочка – ее Цвией зовут – визжала вовсю, всюду в невесомом состоянии висело белье, а со стола так еще не успели убрать грязную посуду. Судя по домашним туфлям, Белоцерковский собирался придавить комарика, жена же его, то есть госпожа Белоцерковская, явственно валилась с ног от усталости.
  Мы уселись на два свободных стулья и оживленно заговорили о том, о сем. Не прошло, однако, и десяти минут, как Белоцерковский потерял власть над своими нервами и вдруг спросил:
  – Зачем вы, собственно, пришли? – То есть, как это зачем? – изумленно ответил я. – Вы же нас пригласили. – Я? Когда?
  – Третьего дня, разве вы не помните? Мы случайно встретились на Алленби, поговорили пару шагов, а когда мы расстались, разве вы не сказали мне: «Заходите, ей-Богу, заходите как-нибудь с супругой»? Вот мы и зашли…
  Мы засиделись у них до поздней ночи, а когда вышли, мы явственно слышали, как госпожа Белоцерковская тут же свалилась за дверью без чувств, подняв неприятный грохот. Но подождите, это только начало! С самого утра я изгибаюсь у телефонного аппарата и беспрестанно звоню ко всевозможным лицам, с которыми я почти не знаком. Говорю я им, примерно, следующее:
  – Шалом, это я. – Шалом, – отвечают мне обычно, – чем могу служить?
  – Что значит, чем? – выхожу я из себя. – Да ведь всего лишь несколько дней тому назад мы встретились на бульваре, и вы сказали, что у вас есть дома телефон, и чтобы я позвонил при случае. Вот случаи и представился…
  Я знаю, что подобное бормотанье никто еще не бормотал по беспроволочной связи нашего молодого государства. Зачем же это делаю я? А потому, что я твердо поклялся в душе, отучить население от этих бессмысленных приглашений. Пусть это мое наставление послужит грозным предостережением всем, всем: если нам говорят «заходите; ей-Богу, заходите как-нибудь», то мы, ей-Богу, и заходим; если просят позвонить при случае, то мы при случае и звоним, потому что так дело продолжаться не может.

ИЗРАИЛЬСКАЯ ТРАГЕДИЯ 

  
  Если память мне не изменяет, все дело началось в перерыве при постановке какой-то пьесы. Во время рутинной прогулки по фойе ко мне подошел Штоклер И сказал:
  – Я должен поговорить с вами. У меня важное дело к вам. Я как-нибудь позвоню вам завтра пли послезавтра, окей?
  – Окей, – ответил я Штоклеру и тут же перешел к текущим делам. Признаться, я вовсе и не рассчитывал, что он мне позвонит. Собственно, я и знаком с ним не был как следует. Я знал о нем, что он Штоклер, что есть у него много всяких дел, что он, как правило, вращается в обществе и что он весьма и весьма занят. Но это и все. Я подумал себе: если у него есть дело ко мне, пожалуйста. Но он не позвонил. Только месяц спустя мы снова встретились на улице. Заметив меня, Штоклер просиял.
  – У меня, кажется, что-то есть для вас, – сказал он мне. – Мы должны встретиться и поговорить. Ваш номер стоит в телефонной книге?
  – Да. – Чудно. Тогда позвоните мне как-нибудь на днях…
  Я не стал звонить по ряду технических причин, о которых не место распространяться здесь. Сказать правду, я забыл обо всем этом деле, как вдруг в августе 1950 Штоклер позвонил мне.
  – У меня дело к вам, – собщил он мне, – и мне давно уже хочется войти с вами в контакт. Вы свободны в обеденные часы?
  – Вообще-то да. – Я позвоню вам как-нибудь…
  В ту неделю я был в Хайфе и потому не знаю – позвонил ли он или нет? Как бы то ни было, а до конца 1957 года я ничего о нем не слышал. Потом мы встретились на вечере у Бенциона Циглера.
  – Я только что вернулся из Франции, – увел меня Штоклер в тихий уголок. – У меня для вас в высшей степени интересное дело. Нам надо как-нибудь посидеть и спокойно поговорить.
  – Пожалуйста, – ответил я. – Почему бы и не noсидеть? – Очень хорошо. В таком случае мы с вами как-нибудь созвонимся…
  1958 год был суботним годом. Связь прервалась совершенно. Однако осенью 1959 года в моем доме раздался вдруг звонок. Это был Штоклер. Ему срочно понадобился номер моего телефона. А понадобился он ему, по его же словам, затем, что у него ко мне срочное дело и ему крайне нужно поговорить со мной. Я не стал возражать. Мы условились, что либо он, либо я, мы с ним как-нибудь созвонимся в ближайшие дни и договоримся о встрече. После этого от него снова не было ни духу, ни слуху; по какой причине – я так и не знаю. В начале 1961 года я его как-то увидел в небольшом кафе: он там сидел один и попивал чай. Я подошел к нему и назвал себя. Он мне ужасно обрадовался, когда узнал меня, и тут же собщил мне, что давно уже разыскивает меня. У него, мол, для меня чрезвычайно интересное дело, ну прямо скроенное по моей мерке. Не далее нескольких месяцев тому назад он чуть не позвонил мне, чтобы договориться о встрече в каком-нибудь маленьком кафе за чашкой чая, где бы можно было поговорить спокойно.
  Мы тут же попытались согласовать наши записи, а под конец условились, что он мне позвонит после вторника. До вторника он, мол, занят.
  В июне 1962 года мы встретились на концерте филармонии, но из-за музыки, мы только и смогли что перекинуться парой слов. Выяснилось, что он таки позвонил мне в прошлом году, но мой телефон был занят. Я посоветовал ему позвонить вечером пораньше, этак между 5 и 6, если это его не затруднит. Он пообещал и добавил, что его дело меня очень заинтересует. А на этом, по сути дела, все и кончилось. Штоклер вдруг заболел и месяц тому назад скончался. Я узнал об этом из открытки его вдовы, в которой она сообщала, что ее покойный супруг вспомнил на смертном одре, что у него какие-то планы со мной. Я выразил свое сожаление, что ничего из его планов не вышло.
  Вчера меня вдруг вызвала международная. Штоклер был на линии.
  – Теперь у меня гораздо больше свободного времени, – сказал он гробовым голосом. – У меня есть для вас дело.
  – Хорошо, – сказал я, – тогда позвоните. Посмотрим.

ВАРИАЦИЯ НА НАРОДНУЮ ТЕМУ 

  
  Это происшествие должно послужить нам наглядным и отрадным доказательством того, что даже в наш продажный век побеждают честность и справедливость. Герой происшествия – новый иммигрант из некоей восточно-европейской страны, по фамилии Боже Мой. Человек этот был полон амбиций, всячески стремился к муниципальной карьере в стране и подал, стало быть, заявление на замещение должности сторожа при здании муниципалитета. Был этот Боже Мой из бедняков бедняк, иврита не знал, и его глаза смотрели на мир, как две испуганные тарелки.
  Он знал, что на замещение этой должности поданы сотни заявлений и что решение вопроса лежит в руках И. Шультайса (все имена вымышлены). Пошел, значит, наш Боже Мой к своему дяде, низко ему поклонился и попросил оказать ему протекцию. «Мне это весьма неприятно» – отнекивался дядя, но под конец не устоял, признался, что Шультайс – его неизменный партнер в шашки, и обещал поговорить с ним при случае. Боже Мой считал дни, когда уже наступит этот случай, каждое утро звонил своему дяде и в один пасмурный день получил, наконец, положительный ответ.
  – Я говорил с ним, – собщил дядя, – пришлось-таки крепенько нажать на него, но зато он записал все-таки твою фамилию в свой секретный блокнот. Однако, – добавил дядя, – не мешало бы заручиться еще какой-то протекцией для пущей верности…
  Боже Мои с чувством поцеловал ручку своего доброго дядюшки, помчался в Объединение выходцев из той восточно-европейской страны и побил там челом. Президент Объединения отнесся к нему благосклонно, – все-таки земляк! – подпоясал свои чресла и отправился в путь.
  – Это стоило мне немало здоровья, но в конце концов я его все же уломал, – сообщил он счастливому Боже Мой дня через два. – Шультайс обвел твою фамилию красным карандашом…
  Благодарный Боже Мой не отставал теперь от президента, приносил ему керосин, мыл лестницу и выводил на прогулку его собаку. Урвав свободную минутку, он успел заскочить еще к социальной какой-то шишке, три дня и три ночи валялся у его ног, пока наконец не оттаяло сердце у шишки. Позвал он тогда Ципору, продиктовал ей несколько теплых рекомендательных строк и обещал отправить их рано утром куда следует. Боже Мой, которому наговорили о трудностях в стране Бог весть что, был готов расцеловать всех жителей поголовно. Мало того, этому счасливчику удалось заручиться еще поддержкой важного партийного деятеля, чудесного человека, который всегда рад помочь другу детства. Он, конечно, обещал поговорить с Шультайсом с глазу на глаз и потом рассказал Боже Мой об утешительных результатах этой беседы…
  Так мотался Боже Мой от одного еврея к другому, и все сообщали ему радостные вести, плод, мол, их энергичного содействия. И действительно, отчаянные усилия Боже Мой принесли-таки плоды. Как вы, верно, уже догадались, его приняли в сторожа. Радостное это решение сообщил ему сам И. Шультайс.
  – Поздравляю вас, – поздравил его Шультайс. – Вам, верно, интересно узнать, почему наш выбор пал именно на вас? Так вот, уважаемый, вы получили эту должность потому, что вы были единственным кандидатом, о котором никто не морочил мне голову и не ходатайствовал…

ДЖОРДЖ 

  
  Тетя Труда живет в увеселительным районе Нью-Йорка, на углу Восьмой авеню и 42-й стрит. В соответствии с этим входная дверь ее квартиры снабжена рядом приборов, призванных обеспечить безопасность старушки. Когда я впервые нажал на звонок у входа, в волчке появился испуганный глаз моей тети.
  – Ты один? – спросила она из-за двери. – На лестнице нет никого?
  Я заверил ее, что я совершенно один, и лишь после этого тетка повернула ключ дважды, затем привела в движение засовы, сняла цепочку, временно выключила электронный сигнальный гудок и, держа в руках револьвер, открыла мне дверь.
  – Входи быстро, – поздоровалась со мной тетка. – Живо!…
  Когда она надежно заперла дверь снова, тетя Труда объяснила мне, что всего лишь третьего дня хозяина дома, проживавшего этажом выше, задушили мокрым полотенцем. Поэтому мы, не сходя с места, условились, что в продолжение двух недель, которые я намеревался Провести в Нью-Йорке, я ни на минуту не выйду из дома.
  – Я тоже не выхожу вот уже два месяца, – рассказала мне тетя. – Зачем рисковать? На улице убивают людей среди бела дня. В Нью-Йорке никогда нельзя знать, с какой стороны тебе всадят нож в спину. Вот мы и будем себе сидеть спокойно дома, будем смотреть телевизор и готовить вкусные вещи…
  Оказалось, что и за покупками выходить не надо, так как все приносят прямо на дом. Правда, когда позвонил посыльный супермаркета, тетка предварительно навела справку в супермаркете и, только получив подтверждение, что это действительно посыльный, открыла ему дверь.
  – Иной раз, – пояснила мне тетя Труда, – приходят якобы из прачечной или телефонной компании, но стоит открыть им дверь, и они тут же бьют тебя топором по голове…
  – Это все прекрасно, – сказал я, – но я должен купить жене сумку.
*
  
  Да, это была проблема. Малышка отпустила меня в Нью-Йорк лишь под тем условием, что я привезу ей оттуда лакированную крокодиловую сумку. Три дня и три ночи убеждала меня тетка позвонить в ближайший магазин сумок, с тем, чтобы они доставили нам на дом образцы на выбор, но на четвертый день я все-таки настоял на своем и вышел из дому лично.
  – Какой же ты упрямец! – выговорила мне тетка. – Тогда хоть будь осторожен, ходи у самой стены и сейчас же вернись…
  Так оно и случилось. В утренние часы, когда жители еще не очухались от проглоченных ими за ночь наркотиков, я тенью прошмыгнул по улицам, обошел стороной целую кучу пьяниц, едва вырвался из рук десятка проституток и нескольких профессиональных ведьм, но добрался-таки благополучно до магазина сумок. Стеклянная дверь магазина была, конечно, заперта на замок. Только хорошенько рассмотрев меня через стекло, позвонив затем к тете Труде за подтверждением, хозяйка резким движением открыла мне, наконец, дверь.
  – Вы уж извините, – пояснила она, – на той неделе ограбили гастроном напротив, а продавщицу распяли на потолке…
  Тут уж у меня зашевелилось в душе робкое опасение, что с гражданской безопасностью в Нью-Йорке не все обстоит благополучно. Я быстро выбрал мечту моей жены, черную, крокодиловую сумку.
  – Я могла бы предложить вам сумки покрасивее, – сказала хозяйка магазина. – Вот эта синяя сумка с позолоченным замком подходит к вам гораздо лучше…
  – Мне не надо сумок, – пояснил я, – это я для жены…
  – Пардон, – извинилась хозяйка, – в наши дни трудно определить в этом городе, кто мужчина и кто нет. Вы острижены коротко, вот я и подумала, что вы – женщина…
*
  По дороге домой все и стряслось.
  Я без помех миновал три порнографических заведения, но на углу 43 улицы передо мной вырос вдруг огромный негр, одетый неряшливо, и поднял свой кулак на высоту моего носа.
  – Эй, – процедил мужик, – давай деньги!
  Я вспомнил, что в туристических справочниках ясно сказано: в щекотливом положении, где бы вы в него ни попали, говорите только на иврите!
  – Господин, – обратился я поэтому к негру-великану на нашем древнем языке, – отстаньте вы от меня, а то я как дам! Это еще что такое?
  С этими словами я дал полный вперед, добрался к тете Труде еле живой от страха, но все-таки счастливый от этого своеобразного переживания. Тетя мертвенно побледнела, когда я ей отчитался во всем.
  – Боже правый, – шепнула она на грани обморока, – разве тебя не предупредили, что нельзя оказывать сопротивление? Он еще мог убить тебя прямо па месте…
  – Но у него не было оружия в руках…
  – Оно ему и по нужно! Все и так знают, что оно у них есть. У нас в Нью-Йорке больше не препираются, а быстренько прикидывают: Восьмая авеню, негр, сердитый, ты один – платить! В следующий раз отдай все, что в кармане! Но лучше не выходить из дома…
  Несмотря на это, я все-таки вышел. Воспользовавшись предлогом, что мне нужно в «Эл-Ал» по поводу обратного билета, я выскочил на свежий воздух и прошелся пешком по всей авеню как ни в чем не бывало. Правда, задерживаться я не стал, кроме как перед кинорекламой, чтобы, так сказать, получить лишний урок о том, как делаются дети. Было очень интересно, но по пути домой, на углу 43 улицы на меня напал тот черный гигант. На этот раз он схватил меня за грудки своей железной рукой.
  – Эй, – завопил он, – деньги! В таких ситуациях я реагирую молниеносно. Я мгновенно достал кошелек.
  – За что? – закашлялся я. – За что? Негр чуть приподнял меня. У него был кривой нос, а глаза – налитые кровью.
  – За что? – сказал он медленно и с расстановкой. – За то, что ты «уайт пиг», белая свинья!
  Местность вмиг опустела, прохожие как сквозь землю провалились. Все бросились в убежища. В конце улицы легкими балетными шажками скрылось двое полицейских. Я сунул своей Черной пантере два доллара в руки, вырвался из его хватки и помчался прямехонько домой.
  – Я заплатил! – оповестил я тетку. – Он взял у меня два доллара… Труда снова упала в обморок. – Два доллара? – пролепетала она. – Ты посмел дать ему два доллара? – Без квитанции, разумеется, – промямлил я. – Да у меня и не было больше…
  – Не смей мне больше выходить из дома без пяти долларов по самой малой мере! Ты хочешь, чтобы он порезал тебе физиономию ножиком? Какой у него рост?
  – Да метра два. – Бери десять долларов, ради Бога…
*
  
  В конце недели я вышел купить заграничные соски для Раананы. Неподалеку от прославленного «Тайм-сквер» меня попытался остановить один небритый мужчина, испрашивая какое-нибудь единовременное пособие. Я только махнул рукой и тут же избавился от него:
  – Очень жаль, но меня ограбили на 43 улице….! Это вроде пункта о недопустимости двойного налогообложения. Ты платишь либо тут, либо там, но ни в коем случае – дважды.
  Я пошел дальше. Дойдя до угла 43 улицы, я не на шел там своего великана негра на этот раз. Я был несколько разочарован, так как приготовил для него десять долларов. Я принялся искать его во всех берлогах окрест и наконец обнаружил его в подъезде какого-то кабака для педерастов-нудистов. Джордж сидел, прислонившись к стенке, и дико вращал своими глазищами.
  – Эй, уайт пиг, – заорал он, – дай еще денег! – Нету больше сейчас, завтра постараюсь…
  Он отпустил меня с богом. Тут только я заметил, что не такой уж он великан, а росту, пожалуй, с меня. Кроме того, у него не хватает передних зубов. Как раз в это время кто-то изнасиловал напротив совершенно истеричную женщину, и все побежали в убежища. Я подумал: до чего же мне повезло, что мой-то Джордж все-таки такой спокойный…
*
  
  – Эфраим, – сказала тетя Труда дня через два, – ты должен отправиться к этому своему негру, не то он еще завалится сюда. Мне все это знакомо…
  Я взял с собой бумажку в пятьдесят долларов наличными и вышел к месту встречи на 43 улице. Никто ко мне приставать не стал, даже сутенеры не хватали меня на этот раз за рукав: все уже знали, что я постоянный клиент Джорджа. Он меня уже дожидался перед каким-то баром, где официантки ходили все голые.
  – Эй, уайт лиг, – грозно завопил он, – деньги принес? – Принес, – ответил я. – Дай сюда, уайт пиг.
  – Минуточку, – спросил я, – это что же – настоящее ограбление или просто отнятие денег?
  – Уайт пиг, – буркнул он в ответ, – мне нужно 25 долларов. – У меня только пятьдесят!,..
  Джордж схватил бумажку, вошел пошатываясь в хашишный клуб, замаскированный под публичный дом для козлов, затем вышел и вернул мне 25 долларов честь по чести. Видя, что он играет со мной «фэр плей», я, поддавшись минутному воодушевлению, спросил у него, нельзя ли оформить у него абонемент, то есть платить раз в неделю или что-нибудь в этом роде?
  Джордж что-то плохо понял меня.
  – Уайт пиг, – сказал он, – я тут каждый день.
  Я попросил у него, чтобы он мне дал свой номер телефона, но у него телефона не оказалось. Зато он мне показал, что есть у него заржавевшее лезвие в заднем кармане, и впервые скорчил улыбку, пропитанную ромом и табаком. Вообще-то это был милейший негр, хоть и карлик, – роста этак с метр пятьдесят! – немолодой уже, но шалун.
* Еще через неделю я принялся посещать театры и переехал в центр города, в гостиницу. Так, в самом расцвете, кончилась моя дружба с многообещающим этим Джорджем. Такова жизнь. Однако, не стану отрицать, мне его не хватает, этого Джорджа. Мы как-то подходили друг другу. Вспоминает ли и он между двумя затяжками опиума своего маленького уайт пиг. Сомневаюсь. Не каждый такой романтик, как я.

ТРОЕБОРЬЕ 

  
  Вообще-то я уважаю человека как такового, в духе, так сказать, Декларации ООН, но бывает и так, что небольшие срывы просто неизбежны. Возьмите, к примеру, мой телефонный аппарат, соединительными проводами которого заправляет на коммутаторе не иначе как жена самого дьявола. Рассказать вам, что было? Было вот что. Сижу я как-то и пописываю какую-то душеспасительную вещичку, как вдруг я вспомнил, что мне нужно срочно позвонить Кунштетеру по поводу важного дела. Я поднимаю трубку – и с того конца линии до меня доносится чей-то нервный голос: «Вся партия уже прибыла в Хайфу. Бирнбауму осталось теперь только оформить бумаги». Я тогда говорю: «Вы ошиблись номером. Положите трубку». Тогда в трубке раздается третий голос, совершенно охрипший: «Кто это там? Ну-ка слезь с линии!» Короче, жена дьявола снова соединила нас органически. Я кладу трубку на рычаг, затем снова поднимаю и опять слышу хриплого: «Они не имеют права требовать пошлины».
  – Имеют право, – высказываю я свое мнение, – почему это не имеют? – Кто там? – кричит нервный. – Что вы там вмешиваетесь, господин? – Мне нужно позвонить, – отвечаю я. – Прекратите разговор.
  – Пошел ты! – визжит хриплый и тут же присовокупляет: – Новоприбывший может получить товар без пошлины.
  – Правильно, – заметил я, – но какой же ты новоприбывший репатриант? – Я? – удивился хриплый. – Разве обо мне речь?
  – Да не слушай ты, – орет нервный, – это ты не со мной говоришь! Он опять вмешивается…
  Я натянул свои голосовые связки чуть ли не до сопрано и тонко, по-женски, приказал:
  – Алло! Всем положить трубку! Проверка линии!… – Одну минутку, девушка, – взмолился нервный, – мы сейчас кончим.
  – Идиот! – ответил хриплый, – разве ты не слышишь, что это все он же со своими фокусами?
  – Мет, – ответил я, – никакие это не фокусы. До свидания завтра в порту. Шалом!…
  – Подожди! – завопил нервный. – Не уходи! Это не я!… Если вы нам попадетесь, господин!…
  – Пожалуйста, – ответил я. – Я – таможенный инспектор.
  – Не обращай ты на него внимания! – визжит хриплый. – Нужно сообщить Бирнбауму, что первым делом нужно вывезти весь «поплин», и хотя бы сто метров «габардина»…
  Я достал с полки пьесу Уильяма Шекспира «Макбет» и раскрыл томик на странице сто седьмой:
  – «Кажи лицо, тиран! – прочитал я в трубку проклятья Макдуфа, – «Ведь если смерть не от меня ты примешь, Меня тревожить вечно будут души Моей жены и малышей моих… Тогда сдавайся, трус, Живи и будь посмешищем всеобщим…»
  – Это еще что такое? – в один голос завопили нервный и хриплый. – Что там происходит?
  Вдруг к хору присоединился еще четвертый голос.
  – Алло! – спросила телефонистка с коммутатора. – Говорите?
  – Замолчи, свинья! – вышел нервный из себя, переходя на семейные темы, но уже по-русски. Телефонистка обиделась – она была права! Разве так говорят по телефону? – и наконец-то нас разъединили. Я позвонил господину Кунштетеру, но его уже не было в конторе. Я спросил, когда будет? На это мне ответили, что этого никогда нельзя знать.

КАК БРОСИТЬ ЧТЕНИЕ ОТЧЕТОВ О ВРЕДЕ КУРЕНИЯ 

  – Простите, уважаемый, вы меня не угостите сигаретой?
  – С удовольствием, но я бросил курить. Я читал в газетах эти наводящие ужас отчеты…
  – Я тоже читал, но на меня они не подействовали. – Как же вам это удалось?
  – А очень просто. Тут все дело в силе воли. Сначала я подумал, что сойду с ума. Что ни говорите, а все-таки неприятно читать что ни день в газетах, что не миновать тебе рака легких, язвы желудка и всяких там гемоглобинов. В тот день, когда газета «Маарив» напечатала выводы национальной комиссии США о вреде усиленного курения, я буквально впал в панику и твердо решил покончить раз и навсегда с чтением газет.
  – Молодец!
  – Подождите, это еще не все. С недельку я выдержал марку, не смотрел даже заголовки, не говоря уже о чтении. Но в середине второй недели я почувствовал, что должен, – понимаете, должен, – заглянуть в газету, не то я на стену полезу от нервов. Как ни крути, а не может ведь человек жить совсем без информации, правильно я говорю? Вечером я не выдержал, пошел к соседям и выпросил у них вчерашний «Гаарец». Я прямо пожирал его – ведь первая газета за неделю с лишним!
  – Живо воображаю.
  – Подождите, это еще не все. Дочитал я до внутренних полос, и вдруг мне прямо полез в глаза отчет британского министерства здравоохранения. Меня словно кто-то обухом по голове хватил. Они там установили, что мужчина, который курит больше тридцати сигарет в день, может лишиться своей мужской силы или что-то в этом роде. А я курю две пачки в день.
  – Гм-м-м…
  – Я понял, что мне во что бы то ни стало надо взять себя в руки, не то они меня окончательно доконают. «Совсем прекратить чтение газет, это не пойдет, – сказал я себе, – надо отучить себя от этих отчетов постепенно!» Вот когда началась борьба! В первый день мне еще пришлось сжечь свою газету, чтобы не нарушить клятву и не читать о вреде курения. Но через несколько дней дело пошло: я читал первую полосу, где новости, а внутренние полосы я старался не замечать. Правда, однажды ночью я еле-еле устоял против соблазна. Я лежал в кровати и читал «Давар». Вдруг мне бросилась в глаза кривая смертности, составленная Институтом имени Вейцмана. Вот это был соблазн, уважаемый! Я прямо умирал от любопытства, так хотелось прочесть! Я искусал себе губы до крови, запихнул подушку в рот, но так-таки не прочитал ни одной строчки этого отчета.
  – Я вам просто завидую.
  – Что там говорить, трудный я пережил период, зато теперь мне хорошо. Если мне сегодня попадается отчет в газете, я, верите ли, пропускаю его как ни в чем не бывало. Я, можно сказать, совершенно отучил себя от них. И с тех пор я чувствую себя по-настоящему великолепно, будто родился заново…

КАК ДЕЛАЮТ КАРЬЕРУ 

  
  Так вот, в те дни, когда Ехезкиель Шультапс работал еще маленьким служащим в отделении трепа, как-то случилось, что заведующий отделом позвонил по внутреннему телефону господину Шпигелю, заведующему отделением, и сказал:
  – В связи с тем, что я отдал распоряжение о переводе некоего Шультайса из вверенного вам отделения на новое место, то и прошу вас настоящим, господин Шпигель, представить мне информацию касательно вышеназванного нового должностного лица. Буду рад видеть вас в моем кабинете, чтобы обсудить с вами этот подлежащий серьезнейшему обсуждению вопрос.
  – Сию минуту, господин заведующий отделом, – ответил заведующий отделением Шпигель и тут же отправился в путь. Выйдя в коридор, Шпигель начал перебирать в уме требуемую информацию. У служащего Шультайса был крайнадцатый разряд, если не еще того ниже; поэтому Шпигель решил дать о нем следующую характеристику: «Этот Шультайс не заслуживает, чтобы его выдвигали, так как он хронический лентяй и известный растяпа; опаздывает то и дело, к тому же – тупица и спит на ходу, а также нечист на руку сверх положенного»…
  Что же делает злой дьявол?
  Не успел Шпигель пройти и несколько шагов по коридору, и вдруг он видит, как Шультайс поднимается по лестнице с удивительной развязностью и – мало того! – еще сворачивает налево и входит прямо – даже не постучав, к его превосходительству генеральному директору. У Шпигеля чуть не подкосились ноги от изумления Шультайс, это ничтожество, как ни в чем не бывало, открыл дверь директорского кабинета, да энергичным таким рывком, словно, он бог весть какая шишка! Да ведь это ошеломит любого государственного служащего, уважающего начальство! «А может быть, – сжалось сердце у Шпигеля, – может быть, он шишка и есть? Может быть, он его близкий родственник? Может быть, он даже его двоюродный брат? Надо быть острожным, Шпигель, ведь никогда нельзя знать, где и когда…»
  Короче, Шпигель предстал перед заведующим отделом и сказал: «Молодой Шультайс – добросовестный работник, аккуратный, сообразительный и честный. Я могу только всячески порекомендовать…»
*
  
  Что же касается Ехезкиеля Шультайса, то он, только переступив порог директорского кабинета, сообразил, что ошибся дверью, то есть, что уборная расположена хоть и слева, но этажом выше.
  – Прошу прощения, сказал он лысому мужчине, сидевшему в кабинете, – мне показалось, что…
  Так началась головокружительная карьера Шультайса.
  – Хорошо, – намекнул лысый, – вы можете быть свободны.

КАК ТОРТ? 

  
  С тех пор как я приобрел один абонемент в филармонию, мы пользуемся им по очереди: то жена идет на концерт, то я остаюсь дома. Бывает, что мы меняемся местами: я отправляюсь к друзьям, а она – на концерт. Так получилось, что в последний концерт сезона я провел очень приятный вечер у Векслеров. Я очень уважаю Векслеров: Гидеон – известный архитектор, а его жена Илана – физик и что-то там исследует в Институте имени Вейцмана. В соответствии с этим наша беседа тоже велась на высоком интеллектуальном уровне. Гидеон высказал мысль, что проблема ракет сводится в наши дни к способности чуть ли не каждой страны производить собственными силами твердое горючее, необходимое для космического ускорения, и химический состав которого – гидро-хлор-этан…
  Тут Илана подала пирожное. Каждый получил кусок торта с желтым кремом и два кусочка поменьше – с шоколадом. Я съел все это, как положено, вилочкой, поддерживая снизу хрустальное блюдце.
  – Ну как? – спросил Гидеон.
  – Очень вкусно, – ответил я, но заметил, как по лицу хозяина пробежало что-то вроде легкого облака.
  – Это ты называешь вкусно? – несколько обиженно воскликнул Гидеон. – Это не вкусно, а фантастично, мой друг!
  – Фантастично? – вскричал я. – Такого торта я еще в жизни не пробовал. Это не крем, а мечта, честное слово!…
  Илана покраснела до корней волос, красовавшихся на се ученой голове и подала кофе. Я хотел вернуться к ракетам, но заметил по глазам Гидеона, что сначала нужно отдать должное хозяйке.
  – Сколько я ни пил кофе на своем веку, – воскликнул я, – а такого вкусного я и во сне еще не пробовал.
  – В самом деле? – зарделась Илана. – Вы преувеличиваете. – Да не сойти мне с этого места! Этот кофе придает люсп жизни новое содержание. – Это почему же? – спросил Гидеон.
  – У меня просто нет слов, чтобы выразить свои чувства, – не унимался я. – Это феноменальный кофе! Мировой кофе! Космополитический кофе! Браво! Можно, я выпью еще пару чашечек?
  Не то чтобы кофе было плохой. Кофе как все кофеи. Может быть, этому кофе и не хватало вкуса, но все-таки это был кофе.
  Илана снова вошла и подала мороженое и фруктовый салат в расписных стаканах.
  – Как мороженое? – спросил Гидеон.
  – Не мороженое, а веха в истории человечества! вскричал я. – Невиданный доселе кондитерский рекорд!; Да ниспошлет Всевышний свое благословение на ту, кто приготовила это мороженое, ныне, присно и во веки вечные…
  Уста Векслеров искривила плотоядная улыбка. Я еще в жизни не видел такую неприкрытую жажду лести.
  – А фруктовый салат? Тут со мной произошла непонятная авария. – Салат, – обронил я, – несколько кисловатый.
  Зачем я это сказал, я так и не понимаю. Слова у меня вырвались из рта, словно их вытолкнула какая-то неодолимая сила. Ни дать, ни взять, как у пророка какого-нибудь. Илана побледнела, словно ей воткнули вилку в сердце, и, даваясь от слез, выбежала на кухню. Гидеон бросился за нею. Потянулись насыщенные напряжением минуты. Я явственно чувствовал, что на кухне происходят страшные вещи. Один из лучших работников Института имени Вейцмана! Боже, что я наделал? Минут пятнадцать спустя вернулся Гидеон с бледным лицом и покрасневшими глазами.
  – Вам лучше уйти…
  Прижимаясь к стенам домов, я кое-как добрался домой. Когда жена вернулась из филармонии, я рассказал ей эту смешную историю.
  – Бедная Илана, – прошептала малышка, и на ее глаза навернулись слезы. – Только такой грубиян, как ты, не знает, что все угощения покупают в магазине, кроме фруктового салата, который бедняжка приготовила собственноручно…
  Вот поэтому я не выхожу теперь вечерами из дома. Может быть, этак через месяц-два. Слишком велик риск встретить ненароком Векслеров. Она молча устремит на меня мученический взгляд – не-е-е-ет!…

МАО, ЛЮБИМЫЙ МОЙ 

  
  На этих днях, когда Великой китайской революции исполнилось 25 лет, мы шлем сердечные поздравления и товарищеские пожелания здоровья и успехов председателю Мао, последнему марксисту, если не считать партии Мапам, а если читатель думает, что мы насмехаемся над ним, то да будет ему известно, что вот уже некоторое время, как мы обзавелись книгой, выдержавшей столько же изданий, как Библия и Тарзан среди обезьян, сиречь красной книжечкой, изменившей физиономию товарища Косыгина и носящей название: «Цитаты из председателя Мао Цзедуна».
  Когда мы говорим о вышеупомянутом бестселлере, мы имеем в виду, конечно, не его сомнительный еврейский перевод, куда могли проникнуть пагубные словесные искажения, а подлинное английское издание, выпущенное народным издательством в Пекине. Как я достал эту книгу, какими контрабандными путями мне ее доставили из бескрайних далей, – еще не время и не место раскрыть. Во всяком случае, книжечка переплетена в народно-демократический пластик красного цвета со звездой посредине, да и формата она довольно приличного, а главное – экономичного. На второй странице, прикрытым листком тонкой народно-защитной бумаги, красуется портрет председателя Мао, как он, с робкой улыбкой на лице, принимает аплодисменты на V съезде Китайской коммунистической партии, эти спонтанные рукоплескания, не прекращавшиеся в продолжение 40 минут и раздавшиеся, как только председатель произнес слова:
  «Скромность – прежде всего!» (стр. 237).
  Это лишь одна цитата из тысяч. Заместитель Председателя, товарищ Линь-Бяо, которому выпала честь написать предисловие к этой наиболее перелистываемой в истории человечества книге еще до того, как его подверг казни сам Мао вследствие неудачной попытки зама отравить Председателя, даже практически поучает нас, как нужно пользоваться этим материалом в повседневной жизни: «Глубоко изучайте цитаты председателя Мао-Цзедуна, учите их наизусть и действуйте в соответствии с ними. Когда у вас возникает какая-нибудь проблема, читайте цитаты председателя Мао, претворяйте их в жизнь, соединяя воедино теорию и практику, аминь»…
  А мы, кстати, уже давно действуем по рецепту товарища Линь-Бяо, царство ему небесное, и с тех пор как-то легче стало жить дома. Если у нас возникает какая-нибудь проблема, либо на нас сваливается черная какая-нибудь беда, мы просто достаем эту книгу, легонько перелистываем ее, пока не натолкнемся на подходящую к случаю цитату. Тогда мы соединяем теорию с практикой и действуем соответственно.
  Мао!
  Пару недель тому назад малышка, к примеру, включила учебное телевидение в салоне и уселась смотреть. Тем временем в духовке до неузнаваемости сгорел наш обед. Жена сильно опечалилась, нас обоих мучил голод, и жизнь казалась окончательно загубленной. Но потом мы достали цитатник и тут же нашли решение нашей проблемы на стр. 267 сверху, взятое из председательского труда «О диктатуре народной демократии», 30.7. 1949, том четвертый:
  «Трудно избежать ошибок, но мы все-таки должны стараться не делать их, – учит председатель Мао и добавляет: – Если же ошибка все-таки допущена, то мы должны исправить ее как можно скорее».
  Это философское высказывание председателя Мао влило в наши обессилевшие члены новые силы, мы перенесли телевизор на кухню, и с тех пор нет ни горелых обедов, ни голодухи, а есть один лишь Мао. Нет пределов возможностям практического применения председательских цитат. Никогда не забуду, например, той роковой ночи, когда мы играли в покер с Зелигами, а я проигрался вдрызг. Па самой грани банкротства мне пришла на ум спасительная идея. Председатель! Из последних сил я потащился к кровати, достал из-под подушки красную книжицу, полистал в ней пару раз и тут же нашел на стр. 82 изречение, взятое из «Избранных произведений» Председателя, 11.6.1945, том третий, и относящееся как раз к моему случаю. Чтобы ничего, упаси бог, не выветрилось, я привожу эту цитату в английском подлиннике и полностью:
  «Be resolute, fear no sacriface and surmount every difficulty to win victory».
  В переводе это обозначает: «Будь решителен, не бойся жертв и преодолевай любую трудность во имя победы». Короче, я вернулся к столу, поставил 15 фунтов на пару несчастных королей и не только вернул себе деньги, проигранные Зелигам, но встал из-за стола с выигрышем фунта в три с мелочью. Главное, чтобы книжка всегда была поблизости. У нас, если она не в кровати, то она либо в моем заднем кармане, либо в ручном отделении машины. Жена одалживает ее у меня, когда отправляется по делам городских налогов или садится за пианино. («Когда ты играешь на рояле, у тебя все десять пальцев в движении; ибо играть только одними пальцами, а другими нет, было бы ошибкой. Однако, если все десять пальцев ударят по клавишам одновременно, то, конечно, никакой мелодии ты из инструмента не извлечешь. Для того, чтобы получилась хорошая музыка, необходимо, чтобы твои десять пальцев двигались в определенной последовательности и в полном согласии между собой». Стр. 110, «Стиль работы партийных учреждении» 13.3.1949.).
  Ничего и нет удивительного, что мы не расстаемся с красной книжицей ни на одну минуту. Зачем рисковать? Ведь просто поразительно, с какой легкостью можно применить цитаты желтого гиганта в случае небольшого семейного кризиса. Взять хотя бы особый талант нашей дочурки Раананы бросать все на пол, а затем плакать, что, дескать, уронила. Как-то, в день сплошных таких уронов, жена достала книжицу, села рядом с дочкой и прочитала ей подлинный текст, взятый из «Избранных произведений», т. V, стр. 111:
  Привожу перевод председательских слов: «Возьмись крепко, то есть, партийные комитеты должны не только браться, но «браться крепко» за решение главных задач. Хорошенько взяться за что-нибудь можно лишь тогда, когда берешься крепко, без малейшего послабления. Взяться не крепко – это все равно, что совсем не браться. Конечно, нельзя браться крепко за что-нибудь открытой рукой. Если рука даже сомкнулась вокруг чего-нибудь, по сжата не крепко, тут крепкой хватки еще нет».
  И что же я вам скажу? Наша малютка внимательно выслушала мудрое и столь подходящее к случаю изречение председателя Мао, затем заснула и пока не проснулась, никаких больше игрушек на пол не бросала. Мао очень любит молодежь («Молодые люди должны учиться и работать. Поэтому нужно уделить особое внимание их работе и учебе». Из вступительной речи, произнесенной перед участниками Второго съезда молодежных движений 30 июня 1953 года). Что же касается поенной науки, то и тут есть чему поучиться у старика. Офицерам нашего генерального штаба не мешало бы изучить «Манифест китайской народно-освободительной армии» (октябрь 1947), стр. 107:
  «All officers and fighters of our army must improve their military art, march forward courageously towards certai victory in the war» (Все командиры и бойцы нашей армии должны совершенствовать свою боевую подготовку и мужественно идти вперед к верной военной победе)
  Из соображений безопасности мы не приводим перевод вышеприведенной стратегической доктрины «величайшего марксиста-ленинца наших дней», как недвусмысленно и решительно выразился товарищ Линь-Бяо, мир праху его.
  Если теперь читатель думает, что не на самом же деле я почитываю цитаты из Мао, то он глубоко ошибается и ему необходимо подвергнуть себя всеочищающей самокритике. Каждый раз, когда на меня находит хандра, когда какая-нибудь средиземноморская туча застилает наш горизонт или какая-нибудь черная тревога закрадывается в мою душу, мне достаточно ухватиться (крепко) за красную эту книжицу и прочитать несколько стихов из инфантильного лепета этого сенильного бюрократа, чтобы рассеяться самым целительным образом. Достаточно только подумать о том, что сотни миллионов взрослых людей на востоке и на западе настойчиво читают и изучают эту несусветную чушь, чтобы прийти к успокоительному выводу, что в этом идиотском мире нельзя придавать значение чему бы то ни было, нельзя ничего принимать близко к сердцу, нужно оглушительно хохотать и чихать над всеми нелепостями этого гигантского балагана, окружающего нас со всех сторон.
  С этой точки зрения цитатник выполняет важную функцию. Читатель сделает благое дело, если он тоже купит для себя и семьи эту красную книжку: тогда смех никогда не выведется из его жилища. На что врачи, и те рекомендуют председателя Мао: по два изречения в день в обувной ложке перед принятием пищи.

НЕЛЕГКО БЫТЬ ДРУГОМ 

  
  В один из этих лихорадочных дней ко мне явился недавно некий гражданин, который просил не называть его фамилии.
  – Я прямо не знаю, как мне быть, – господин доктор, – начал он. – Я работаю, как вам известно, в одном государственном учреждении и мое жалование составляет 208 фунтом в месяц нетто, включая сюда и надбавку за выслугу лет. Вместе со мной, в том же самом учреждении, только в ревизионном отделе, работает мой друг Шультайс. У него совершенно такое же жалование, но тем не менее он приобрел в последнее время холодильник, стиральную машину, стереофонический проигрыватель, кондиционер, автомобиль «Роллс-Ройс», земельные участки, шахты, лошадей, завод, леса и киносъемочное оборудование, не говоря уже о триумфальной арке, которую он достроил недавно к своему особняку. Теперь я вас спрашиваю: можно ли купить все это на такую зарплату?
  – Да, это нелегко, – ответил я, – разве только он работает сверхурочно.
  – Он не работает сверхурочно! Он просто занимается махинациями. Об этом знаю все. Как-то Шультайс вышел из своего кабинета, в коридоре у него вдруг раскрылся портфель и из него посыпалось около двухсот тысяч фунтов в мелкой купюре. Разве это не обидно? Я прозябаю на 298 фунтов в месяц, а Шультайс что ни день тащит домой такие вот портфели…
  – Почему же вы не собщаете об этом властям?
  – Вот в этом-то и загвоздка! Я очень заинтересован в том, чтобы Шультайса уволили по всей строгости закона, но в то же время я не так заинтересован, чтобы стало известно, что именно я донес на него, потому что мы с ним самые лучшие друзья, и это не по-товарищески, вы понимаете. У нас не умеют держать язык за зубами, и сразу становится известно, кто именно донес. По этой причине мне только и осталось, что написать анонимное письмо начальству нашего учреждения. И что же, вы думаете, было дальше? На службе письмо это передали мне же, чтобы я установил, кто именно написал его. Я тщательно расследовал это дело, но все нити вели прямо ко мне, и мне волей-неволей пришлось молчать. На этой стадии я отправился в полицию, дал там показания по всей правде, они составили протокол и дали мне его на подпись. Я объяснил им тогда, что это невозможно, так как Шультайс – мой лучший друг. Тогда они оштрафовали меня за клевету…
  – Почему вы не обратились к Главному ревизору страны?
  – Я звонил ему неоднократно и просил его, чтобы он принял меня анонимно, вследствие чего он составил свою знаменитую Записку о «Заразе подхалимства», свившей себе гнездо в аппарате». Разгневавшись, я послал запрос в канцелярию министерства о том, как должен поступить человек, который хочет разоблачить махинации друга, но не хочет, чтобы все об этом знали. Министр передал мой запрос Шультайсу, и тот убеждал меня в весьма личной беседе, что в подобных случаях нет места дружбе, а нужно выступать открыто. Шультайс всячески поощрял меня, сказав, что он, со своей стороны, весь к моим услугам, что я могу рассчитывать на его полную поддержку и на еще более полное соблюдение тайны. А тем временем я нищенствую, – у него же – мелкий и крупный рогатый скот, золото и всякое прочее добро. Теперь я вас еще раз спрашиваю, господин доктор, что же мне делать?
  – Есть только один выход, – решил я, немного подумав. – Попытайтесь устроить так, чтобы вас тоже перевели в тот ревизионный отдел, в котором наживается ваш друг.
  – Вы, пожалуй, правы, – согласился мой посетитель, – потому что так дело продолжаться больше не может.

ГЛАВНОЕ – НЕ ТУШЕВАТЬСЯ! 

  
  Как-то на днях к нам кто-то постучался. Я открыл дверь, а на пороге – легендарный Шультайс, и мировая скорбь в его глазах. Я усадил его в удобное кресло на веранде, после чего мой гость протянул мне газетный номер, хрипло присовокупив: «Нате, читайте!»
  «Известный подонок Шультайс украл 40.000 фунтов из кассы муниципалитета!» – прочитал я. Под вышеупомянутым заголовком шел хлесткий репортаж, посвященный Ехезкиелю Шультайсу, который, состоя ответственным служащим ревизионного отдела с месячным окладом в 298,36 фунтов, будто бы ухитрился тем не менее купить два месяца тому назад легковую машину марки «Роллс-Ройс» последнего выпуска за круглую сумму в тридцать шесть тысяч. – «Откуда у хулигана такие средства?» – патетически спрашивала газета и тут же отвечала:
  – «А вот мы сейчас скажем откуда! Этот мерзкий паразит просто взломал третьего февраля 1960 года собесовскую кассу своего отдела и унес оттуда сорок тысяч фунтов векселями и золотыми слитками. Вместо награбленного ворюга положил в кассу подложные квитанции, полученные якобы от мнимых вдов и сирот, затем раздал десять тысяч начальству, одного же из начальников, который не пожелал участвовать в дележе «добычи», считая, что его обделили, он отравил цианистым калием, взятым из склада Купат-Холим, который Шультайс взломал еще до этого. До каких же пор эта хищная крыса будет разъезжать на своем «Роллс-Ройсе»?
  Со смешанными чувствами я вернул Шультайсу газету.
  – Неслыханно, – заметил я, – но вы, конечно, подали на них в суд за клевету? Когда состоится суд?
  – Суда не будет, – ответил мой гост. – У меня было несколько личных бесед с начальством, все советовали не реагировать на провокацию, в особенности сейчас, перед выборами. В таких случаях приходится хранить спокойствие и действовать обдуманно, с тактом. Как ни трудно, а надо мобилизовать все внутренние силы и, до боли сжав зубы, хранить хладнокровие…
  – А зачем?
  – Затем, что им только того и надо, чтобы я подал на них в суд. Для них это очень важно. Реклама-то какая! Но я им не поддамся, у меня силы воли хватит. В том, кстати, и разница между мужчиной и шваброй, что мужчина в состоянии владеть собой, подавить свои инстинкты, скрыть свои чувства, как бы его ни мучила злость…
  – Я от вас в восторге, Шультайс! – не скрывая своего восхищения, пожал я ему руку. – Я живо воображаю, как трудно вам дается это все.
  – Очень трудно, что и говорить, но есть в этом и известное нравственное удовлетворение, – ответил Ехезкиель Шультайс, сел в свой новый «Роллс-Ройс» и укатил домой, как оно и подобает мужчине.

ЧЕРЕСЧУР ВЫДЕРЖАННОЕ ВИНО 

  
  – Доброе утро, мистер. Мы – торговая делегация израильского телевидения. Мы приехали за границу, чтобы купить разнометражные фильмы для нашего центра.
  – Добро пожаловать, господа. Мы можем предложить вам большой выбор приключенческих фильмов, а также научных, военных, любовных и нравоучительно-криминальных. Какими же пленками интересуется израильский телезритель?
  – Опросы показывают, что ему больше всего нравятся те фильмы, которые начинаются между 8 и 9 вечера.
  – Есть у нас!
  – Одну минуточку, мистер, мы должны добавить с самого начала, что мы – очень маленькая страна, что нас окружают со всех сторон враги, и что поэтому наши ассигнования на телевидение чрезвычайно ограничены.
  – Израильская телепублика что же – не платит за пользование телевизором?
  – Платит, конечно, но эти платежи идут на финансирование автомобильной промышленности. А можно узнать, какая же цена ваших пленок?
  – Цена у нас зависит от года выпуска. Кинофильм, выпущенный после 1960 года, стоит 250 долларов; если он выпущен после 1955 – то 180. Какие у вас, позвольте спросить, финансовые возможности?
  – У вас нет ли чего-нибудь с 1930 года?
  – Есть, конечно. Замечательные фильмы, в которых играют Рамон Новаро, Глория Свенсон, незабываемая Долорес-дель-Рио. Они – как хорошее старое вино, сохраняющее букет в продолжение многих-многих лет. Вот один из боевиков начала века: «Зеленый змий», посвященный войне правительства США против контрабанды спиртным. В главной роли циничного самогонщика – Бела Логоши…
  – Сколько стоит? – 82 доллара. – А есть у вас что-нибудь не столь актуальное? – Что за вопрос? Лайонел Бэримур в «Голубом ангеле». Всего 65 долларов. – А вы не предоставляете скидку слаборазвитым странам?
  – К сожалению, нет. Но более раняя версия этого фильма с Эмилем Янингсом в роли профессора, выпуска 1920 года, стоит всего 51 доллар.
  – А 15 не возьмете?
  – Сожалею, но этот фильм с удовольствием купит любой коллекционер. Спросите у своих бабушек, господа; наиболее пожилые, верно, хорошо еще помнят. Я уверен, что израильскому телезрителю, с его изысканным вкусом, полюбится это классическое произведение…
  – Тут все дело в ассигнованиях. Можно, мы позвоним домой, в Иерусалим, и посоветуемся с бухгалтерией.
  – Конечно…
  – Алло, Звонзингер? Мы тут нашли что-то очень подходящее, почти новый исторический фильм. Стоит 53 доллара. 53. Да-да, 53. Ну, сбавят, может быть, доллар. Нет, они тут не понимают на иврите. Так вот, цена 52-53 доллара… Не скажите, все-таки кинофильм с началом и концом и со всеми приложениями, поставленный знаменитым режиссером… Простите, мистер, господин Звонзингер хочет знать, нет ли более ранней версии «Голубого ангела»?
  – Кажется, есть. 1917 года. С Мэри Пикфорд и Дугласом Фэрбенксом. Первоклассный фильм, масса чувств, великолепная мимика, юбки макси…
  – Можно сразу и получить?
  – Без малейшей задержки. Сейчас же пошлю кого-нибудь в музей, через час пленка будет уже здесь…
  – Во что же она нам обойдется? – Полтора доллара килограмм.
  – Алло, Звонзингер! Есть у них уцененный ангел, пленка – голубая, первый класс… Что? Нет, об этом мы не спрашивали… Простите, мистер, господин Звонзингер спрашивает, фильм не немой ли?
  – Очевидно. Но с совершенно ясным текстом на расписном фоне внизу. Получается великолепно на маленьком экране; в сопровождении, конечно, рояля…
  – Господин Звонзингер спрашивает, а нельзя ли сопровождать на губной гармошке?
  – Почему же? Можно. Королевский телецентр Афганистана обеспечивает сопровождение на барабанах.
  – А нет ли чего-нибудь более классического: скажем, ранний Рудольф Валентино или что-нибудь в этом роде?
  – Возьмите «Великий грабеж на железной дороге» 1903 года по системе братьев Люмьер. 45 минут. Всего 20 долларов.
  – А скажите, мистер, в 19 столетии еще не было кино?
  – К сожалению, нет. Только «Стробоскоп». Вращающийся такой диск, где сквозь маленькие отверстия можно видеть скачущего коня или танцующую балерину…
  – Полностью укомплектовано? – Да, с керосиновым фонарем. 4,50 доллара, включая сюда и рукоятку. – Господин Звонзигер спрашивает, а нельзя ли в рассрочку? – Кажется, можно. – В таком случае, заверните.

АТОМ ДЛЯ ВСЕХ 

  На углу Арлозорова меня остановил Шультайс:
  – Вы меня не подбросите до посылочного почтового отделения? – попросил он. – Мне срочно нужно туда…
  Я подобрал его. Вид у Шультайса был очень нервный. Я спросил, что случилось?
  – Лучше не спрашивайте. Шурин послал мне атомную бомбу из Германии. – Что?
  – Я тоже изумился. Правда, я как-то читал в газетах про тот сенсационный немецкий патент, который превратил производство атомной бомбы в народный, дешевый и общедоступный процесс, но – в посылке?
  – Это действительно странно.
  – Теперь она, видимо, доступна и простым людям. Вот письмо шурина: «Чуть не забыл, – пишет Фридрих, – у меня для вас сюрприз. Сегодня я отправил в ваш адрес авиапочтой атомную бомбу. Поздравляю с праздником!» Ну, что скажете?
  – Какой-то гротеск.
  – Фридрих всегда жил на широкую ногу, – сказал Шультайс. – Что ж мне теперь делать с этой бомбой?
  – Не знаю. Самому никогда не приходилось.
  – Иосефа меня ест поедом. «Не надо мне дома никакой атомной бомбы!» – визжала она перед тем, как я вышел из дому. «Хватит мне забот с ребенком!» Она права, ей-Богу. Я тоже не хочу, чтобы Дани играл с атомной бомбой. Я этого не допущу ни в коем случае.
  Он раскурочивает все, что ни попадает ему под руку. Вы можете себе это представить? И вообще, где я ее буду держать, эту бомбу? В холодильнике?
  – А бомба-то какая? Мощная?
  – Понятия не имею. Я не специалист. Прочитаю инструкцию, тогда буду знать. Как бы то ни было, я надеюсь, что купил он не самую мощную. У нас очень маленький холодильник. Но Иосефа так или иначе выбросит ее. Вы можете мне поверить, что если бы Фридрих был не такой.обидчивый, я немедленно отправил бы ее ему назад. Зачем мне атомная бомба? Вы думаете, мне выдадут лицензию испытать ее? Не здесь, в Негеве.
  – Тут все дело в блате.
  – Я уверен, что бед не оберусь с этой бомбы. Наши соседи – вы ведь знаете, каковы евреи, – уже называют нас «снобами». Оно и не удивительно, что Иосефа хочет избавиться от нее во что бы то ни стало. «С мальчиком и без того нет сладу с утра до вечера, – сказала она, – продай ее!» Вам не нужно ли?
  – В данный момент – нет.
  – Я вас понимаю. Иосефа думает, что ее легко можно продать в эти дни партии Мапай. Я ей говорю: Умная какая! А что, если шурин приедет в гости и спросит: «Ну, где же бомба, которую я вам послал?» Что я ему тогда скажу? «Я ее продал, дорогой Фридрих»?
  – Тогда, конечно, продавать не надо.
  – А что ж тогда? Ведь дело-то не простое. Ответственности сколько! И хлопот! Прежде всего, придется участвовать во всех конференциях по разоружению. Слыханное ли дело? Где я время-то возьму?
  – Англия, – начал я отсчитывать по алфавиту, – Америка, Советский Союз, Франция, Шультайс.
  – Нет, я не стану ездить. – А почему?
  – Я человек робкий. Да и не умею выступать с речами. У меня всего-навсего одна бомба. Что они могут от меня потребовать? Чтобы я ее уничтожил, конечно. Знаю я их! Но я ничего уничтожать не стану. Разве я смогу проконтролировать, уничтожили ли русские свой запас? Правильно я говорю?
  – Правильно.
  – Я же вам говорю: этот немецкий патент сведет; с ума весь мир. Частное лицо никак не может позволить себе такого непомерного расхода.
  – Какой расход?
  – А страховка! Вы меня извините, но я не могу пойти на риск. А вдруг бомба взорвется у меня дома! Затем, бомба может испортиться. Кто устранит неисправности? Штокс, водопроводчик?
  – Почему же ей портиться? Ведь это совершенно новая бомба.
  – Может быть там и есть гарантия на год. Но эти гарантии, как правило, не распространяются на стихийные и военные бедствия. Да ведь это же смешно! Когда же и пользоваться атомной бомбой, если не в войну!
  – Вы хотите использовать ее? – А что? – Как же вы ее переправите? – А почта у нас на что? Тут Шультайс спохватился.
  – Вообще-то, – сказал он, – какая мне разница? Пускай полежит дома. Великие державы тоже никогда ими не пользуются. Пускай полежит. Если хотите знать, одно уже сознание, что у меня лежит дома этакая атоммая бомбочка, действует успокоительно. Хорошо то как!
  – Что же тут хорошего? – Не знаю, но хорошо. Спокойно как-то на душе. Лишь бы Дани ее не нашел…
  Мы подъехали к посылочному отделению. Шультайс уплатил 46 фунтов пошлины и 26 фунтов налога на дополнительную стоимость.
  – Осторожно, – предупредил он грузчиков, – там бомба внутри.
  Посылка оказалась довольно маленькой. Мы открыли ее с помощью полицейских. Затаив дыханье, мы достали из ящика разноцветную коробочку, на которой было написано: «Да здравствует атом!» Полный образец атомной бомбы; светит и свистит. Потеха для ребенка и для взрослых!»
  – Этот Фридрих какой-то ненормальный, – проворчал Шультайс. – Это для Дани. А я, – добавил он мечтательно, – уже свыкся с мыслью.

СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА 

  
  Единоборство между властями и обывателем в части жизненного уровня началось, мне кажется, с самого провозглашения независимости государства и его учреждений. Те, кто присутствовал на торжественной церемонии, верно, помнят еще, что во время зачитывания Декларации независимости один из руководителей вышел в коридор и через несколько минут вернулся несколько взволнованный. Сегодня уже можно раскрыть секрет, что вышел он тогда, чтобы навести по телефону справку о последнем выпуске автомобиля «Додж 1949», предназначавшегося для кандидатов в члены временного правительства. Затем было решено единогласно, что члены учредительного собрания освобождаются от почтовых расходов, и тогда-то новое руководство и обратилось к населению с патетическим призывом понизить жизненный уровень.
  – Поток массовой иммиграции требует жертв, – сказал министр Дов Йосеф. – Те немногие товары, которыми мы располагаем, необходимо разделить поровну между спекулянтами черного рынка…
  Оказалось, однако, что массы отнюдь не желают понижать, а совсем наоборот – они изо всех сил стремятся поднять свой жизненный уровень: ведь именно для этого они и поднялись со своих мест и приехали в Землю Обетованную. Новые граждане быстро приспособились к средиземноморской действительности: они контрабандным путем провозили товары через горы Ливана и через таможню, они организовали преуспевающую семейную индустрию в Нью-Йорке, создали крупнейшие маклерские концерны в Яфо-Тель-Авиве по купле-продаже и обмену жилья, покупали всевозможные товары, которых не было и в помине.
  Первый кнессет был созван на чрезвычайное заседание, он значительно повысил расходы на представительство для своих членов и тут же обрушился на массы.
  – Если рост благосостояния будет продолжаться такими темпами, – возвестило руководство, – то мы все окажемся скоро у разбитого корыта. Не будем же пожирать наше будущее, будущее наших детей!…
  Массы, как только они услышали, что речь идет о еде, тут же заказали двойную белую отбивную у Мусы, с салатом и тхиной, бросились покупать мебель и земельные участки в Зихроне, электрические патефоны И прочую утварь. Члены правительства потеряли власть над собой, вызвали своих шоферов и бросились из своих правительственных квартир прямо наперерез разгильдяйству. Они схватили население за грудки и принялись трясти его.
  – Нету! – орали они гражданам. – Помните, нету! – Чего? – спросил Вайнреб. – Чего нету-то?
  – Нет ни полезных ископаемых, ни промышленности, ни экспорта; нет никакого основания для такого жизненного уровня!
  – Это уж ваша забота, – ответил Вайнреб, – а мне нужен холодильник.
  И что вы думаете? Купил девятикубовый холодильник с полуавтоматическим оттаиванием. Купил заодно и складной диван с резиновым матрацем бельгийского производства, швейную машину, чтобы было на чем поставить аквариум. Ибо беспрестанное приобретение лежит, оказывается, в самой основе характера народа, проживающего во Сионе, и он не может прожить ни одного дня, чтобы не завладеть какой-нибудь новой собственностью; и это до такой степени, что даже Творца вселенной они называют между собой Владетелем неба и земли. Они просто рехнулись на благосостоянии, эти евреи. Законодатели поняли наконец, что тут не обойтись без твердой политики, и после зрелых размышлений решили повысить членам кнессета оплату за прогулы, а одновременно направить быдлу последнее предупреждение:
  – Понижайте уровень! – предупредили они население, – понижайте немедленно!
  – Понижайте вы, – ответил им Вайнреб, – я тоже хочу машину, у меня тоже производственная необходимость!…
  Реакция властей не заставила себя ждать: с целью изъять из оборота половину платежных средств, правительство повысило вдвое таможенный сбор на автомобили, а заодно и прямые налоги. Тогда евреи начали работать вдвое против прежнего, и снова все осталось, как было. Тогда удвоенный налог был удвоен еще раз, евреям пришлось работать вчетверо против прежнего, но опять-таки ничего не удалось изъять. Больше того, когда налог с оборота на автомобили составил уже 560 процентов в тени, Вайнреб, в виде капиталовложения, купил машину и жене. Также, чайную коляску и орган. Правительство пришло к выводу, что нужно еще теснее стянуть ремень и предоставило право обедать в фешенебельных ресторанах только ответственным работникам; обывателей же оно щедро закидало новыми займами, налогами, сборами. Тогда евреи пошли работать в три ночные смены на четырех разных местах, стали брать займы и такие хорошо законспирированные работы, как уход за детьми и выступление в качестве свидетелей на раввинском суде, снятие ошейников с бесхозных собак и игра в покер с начинающими, – и снова сбалансировали семейный бюджет. Не только сбалансировали, но и квартиру купили с пятью фасадами и даже в Гонконг стали ездить группами, чтобы купить там фотокамеры по дешевке. Тогда правительство повысило до небес налог на все поездки за границу, кроме служебных, и назначило специальную комиссию для расследования такого неестественного явления, как хронический рост хронически же низкого жизненного уровня.
  Следственная комиссия проводила свои заседания в плавательном бассейне гостиницы «Шарон» и представила руководству государства выводы, построенные на месячном бюджете среднего гражданина 3. Вайнреба, декларированная зарплата которого составляет 1550 фунтов брутто, то есть, 610 фунтов.
  А вот расшифровка расходной части бюджета по отдельным статьям в израильских фунтах:
  Взносы по закладной 650 Канализация 80 Содержание машины 140 Платежи в банк по облигациям 1050 Домработница 400 Национальное страхование 92 Литература, театр 3 Стейк-филе 510 Одежда-обувь 100 Отдых 350 Прочие 2010
Итого 610 фунтов
  
  Комиссия представила отчет и тут же подала в отставку, правительство же, не теряя времени, перешло в наступление. Оно увеличило налоги на 65 процентов, сборы – на 92 процента, почтовые тарифы – на 108 процентов. Тогда евреи окончательно бросили привычку спать, работали по пять ночных смен на десяти разных местах, воровали молочные бутылки по утрам и электрические лампочки в общественных уборных, их жены совершали за плату религиозные омовения вместо стыдливых невест, а дети занимали, за плату же, стоянки для легковых машин на улицах, но жизненный уровень не дали снизить ни на волосок.
  Сливки государственного чиновничества, управляющий госбанком Израиля, все в один голос предупреждали, предупреждали и предупреждали:
  – Выпуск продукции увеличился всего на 0.3 процента, внешний долг в твердой валюте вот-вот составит уже пять миллиардов долларов, это игра с огнем!…
  Тогда-то Вайнреб и построил роскошный камин в салоне и поменял машину на новую, более светлую. В отместку финансовая комиссия кнессета увеличила расходы по выборам до 120.000 фунтов на каждого члена парламента и приняла одновременно целый ряд мер, направленных на снижение жизненного уровня, в том числе подоходный налог в 122 процента на неженатого отца двух детей. И действительно, уровень благосостояния несколько стабилизовался, но по истечении двух дней снова пополз вверх, люди снова бросились покупать кратковременные облигации, принялись застраивать террасы одну за другой и покупать продукты в Газе. Тогда как гром с ясного неба на их головы обрушилась девальвация, которая должна была нейтрализовать покупательную силу населения. С тех пор евреи только и делают что покупают без конца и краю: до закрытия номера их жизненный уровень снова возрос на 2,3 процента…
  Намедни правительство горестно зарыдало.
  – Почему? – всхлипывало оно. – Почему… вы… не… снижаете?…
  Жители отвели правительство в сторону, чтобы никто не мог подслушать, и шепнули ему на ухо:
  – Мы не меньше вас любим высокий жизненный уровень. : – Но почему? – Да уж потому. – Хорошо, – ответило правительство, – но в таком случае почему же вы молчите? И оно сняло жизненный уровень с повестки дня. И то хлеб.

ТЕЛЕБРАНЬ 

  
  В один из этих душных дней я как-то заснул в своем рабочем кабинете. И вдруг позвонил телефон. Что мне оставалось делать? Я, конечно, поднял трубку.
  – Алло. – Кальман уже ушел? – спросил мужской голос. – Какой Кальман? – ответил я вопросом на вопрос.
  – Идиот! – гневно заорал мужчина и положил трубку. Я остался один со своей обидой. За что он меня так ненавидит? Что я ему сделал плохого? Только потому, что я не Кальман? Что же получается: каждый, кто случайно не Кальман, тот сразу и идиот? Я виноват, что он не умеет набирать номер? Идиот он, а не я, если уж на то пошло! Он, именно он!…
  Кровь так и хлынула мне в голову. Что он себе там думает? Кто он такой? Подумаешь, шишка! Я поднял трубку и, не глядя, набрал какой-то номер.
  – Алло, – сказал кто-то на том конце. – Что алло? – завопил я. – Дурак!…
  Хорошо! Хамсин вроде рассеялся в моей голове, кровяное давление понизилось и жизнь словно вошла в обычную колею. И вдруг снова звонит телефон.
  – Алло. – Вот черт! Это опять ты? – орет тот, что с Кальманом? – Положи трубку, осел! Тут я совсем вышел из себя. «Это я-то осел? Я тебе сейчас дам осла! Я набрал двойку, снова двойку, а потом еще четыре цифры наобум. – Вас слушают, – ответил мой противник. – Свинья! – обрушился я на него. – Подлая тварь! – Иоэль? – спросил тот.
  – Какой там Иоэль? – взвизгнул я. – Все это кончится очень плохо, обормот ты этакий! Ну-ка живо к чертям собачьим!…
  Теперь уж я вошел в азарт. Проворным пальцем я набрал еще парочку номеров. Какой-то хриплый голос получил по голове так, что не забудет до самой смерти. Другой какой-то сопляк попытался протестовать, но я его тут же оборвал и сказал: «Каким ты был, Авигдор, скотиной, таким и остался!» Получилось неплохо. Потом мне попалась какая-то женщина и тут же заголосила. Но что я могу делать? Меня тоже ругают!…
  Когда немножко отлегло от души, кто-то опять позвонил.
  – Алло, – заорал я в трубку, – сам ты Кальман, дерьмо ты этакое! Я те дам Кальмана!
  Но это был, кажется, хриплый, я его сразу узнал по голосу.
  – Болван! – прошипел он. – Чтоб ты там сдох!
  Я, конечно, в долгу не остался. Немедленно набрал еще с дюжину номеров. Не прошло и четверти часа, как один из них – какой-то псих – попался мне во второй раз и успел обозвать меня «четвероногим» (слабовато). Целый вечер я не отходил от телефона. Весь город, видимо, проснулся. Мы народ нервный. Это все климат, климат.

ДА СПЛЯШУТ ПИСЬМОНОСЫ ПЕРЕД ЛИЦЕМ НАШИМ 

  Как же все-таки вспыхнула забастовка почтальонов?
  Забастовка почтальонов вспыхнула перед центральной сортировочной в Тель-Авиве, когда один из бывалых и заслуженных письмоносов бросил свои пачки оземь и сел на ступеньки.
  – Братва, – заявил он, – я в такую жару не выхожу!
  И действительно, в тот роковой день было очень жарко; начинался тяжелый хамсин, подобного которому мы не знавали с самого предыдущего хамсина. Вообще-то забастовки начинаются у письмоносов при температуре 36° Цельсия. Это даже указывается на барометрах стран Ближнего Востока, шкала которых имеет следующие деления: ясная погода – тепло – жарко – забастовка почтальонов. Не то чтобы это была легкая профессия, в особенности в будни; совсем даже напротив, израильские почтальоны, как правило, люди довольно серьезные, отменные службисты, частично бреют бороды. Ведь это же факт, что нет у нас в природе почтальонш. Потому что почтальону приходится таскать на себе тонны коварных поздравительных открыток, порой даже на четвертый этаж, а лифта нет, зато зарплата у него – вполне подвальная. Надбавку за жажду эти мерзавцы не дают. В лотерею почтальоны почему-то никогда не выигрывают. Что же остается? Только полюбить эту пешую профессию и отнестись к ней как к хобби. Но никто этого почему-то не делает. Возьмите хоть Бен-Гуриона. Он очень любит ходить пешком даже по нескольку километров в день, но вместе с тем он всегда предпочитал ходить в премьерах…
  – Правильно, – сказали поэтому остальные почтальоны и тоже уселись на ступеньках, – в такую жару мы не станем таскаться.
  – Бастуем! – объявили почтальоны. – Учителя уже давно нажимают, чтобы мы начали первыми.
  – Всюду первыми! Но что же мы скажем? Хамсин – это все-таки не причина…
  Тут слепой случай выручил трудящихся. Буквально в эти критические моменты возник бурный спор между Гинзбургом и заместителем начальника по поводу какого-то несознательного письмоноса, опроставшего из гуманных соображений весь свой груз в уличный почтовый ящик, за что и получил строгий выговор.
  – Это как же так? – запротестовал Гинзбург против этого скоропалительного выговора. – Как же так?
  – А вот так! – ответил зам, подчеркнуто добавив: – Именно так! – Вы не смеете сказать мне «вот так!» – Я именно говорю вам «вот так!» – Вы не смеете сказать мне «вот так!» – Вот так! – Уважаемый, – завопил Гинзбург, – вы переступили черту!… Зам спохватился. В его мозгу зашевелились государственные соображения.
  «Если я не возьму назад это свое «вот так!», Гинзбург снова закатит мне забастовку, – подумал зам, – однако, ожидаемый убыток не превышает 50 миллионов, так что сдаваться нечего: вот так, вот так и вот так!
  Когда почтальонам было доложено о разыгравшейся драме, у них отлегло от души. В ту минуту барометр показывал на двухдневную забастовку почтальонов в тени.
  – Нужно объявить сейчас же, – предложили самые бывалые, – тогда мы во вторник сможем выступить по телевидению…
  Контакт с телекоррсспондентами был установлен немедленно. Потом правительство спохватилось, что вот уже несколько дней, как оно не получает писем, и спросило – что такое? Гинзбург потребовал публичного извинения, но еще до отмены эмбарго. Все эти дни почтальоны спокойно сидели в тени и играли в «сиделку», пользуясь письмами вместо карт. Это новая такая игра в карты: тасуешь, затем выходишь, скажем, с заказного письма. Второй прикупает, бьет срочным и тут же выходит двумя аэрограммами из США. Ты бьешь их открыткой с канала – и банк твой…
  Тем временем пролетарская солидарность трудящихся вспыхнула с новой силой: почтальоны Хайфы как один человек присоединились к своим бастующим братьям по классу.
  – Задета честь еврейского письмоноса, – заявила Хайфа. – Коли начальство упорствует в своем оскорбительном отношении к нашим тель-авивским товарищам, нам ничего другого не остается, как пристать к забастовке тоже и потребовать прибавки в 1,35 ф. в день плюс премиальные.
  Нетания выразила солидарность в размере 1,15 нетто. Инженеры объявили чрезвычайное положение. За кулисами шли лихорадочные переговоры.
  – Четверть часа на малом экране с четырьмя сменами кадров, предлагало начальство Гинзбургу, – и стакан газированной воды.
  – А как же с «вот так»? – Оставим только «вот». – Согласен.
  Так был достигнут компромисс, и забастовке пришел конец. Гинзбург пожал начальству руку и заявил о прекращении забастовки. На этой стадии вдруг вмешался Гистадрут лично и кинул на чашу весов весь свои авторитет.
  – Эта забастовка – дикая, – объявил Отдел профработы, – если она не будет прекращена немедленно, мы лишим ее нашей поддержки.
  Забастовка разгорелась с новой силой. Того мало, почтальоны Петах-Тиквы потребовали ограничения размера писем до одного листа и коня. В ответ начальство отложило телеинтервью на четверг. Бастующие пожаловались на волокиту и направили письмо министру почты, но из-за забастовки почтальонов, тот его не получил. В помещениях сортировочной набралось свыше трех миллионов отправлений и они поползли на улицу через окна. Вчера руководство почты снова произнесло громко и троекратно: вот так, вот так, вот так! Медсестры требуют надбавку за тесноту, а вот-вот соберутся и врачи. Не унимается и хамсин. Война не унимается тоже. Но в конце концов страна-то парализована только лишь на неделю с небольшим. Дайте ж поиграть немножко в такую жару.

ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ 

  
  В один из этих исторических дней мне позволили к редакцию. Некий Зискраут, владелец завода «Ата-Кайзер» и фабрики «Масло-Элит», срочно искал меня.
  – Шалом, – поздоровался он со мной, – вы меня, верно, еще помните. – Как-то вас познакомили с моим братом, а мы с ним очень похожи. Мне бы очень хотелось побывать на вашей новой постановке.
  – Давайте, – ответил я, – давайте. – Может быть, вы мне устроите пригласительный билет? – С удовольствием, – сказал я, – но у меня нет с собой бланков. – А где у вас есть? – Дома. – Ничего, я пошлю такси к вам домой, и вам привезут бланк в редакцию. – К сожалению, минут через пять я уезжаю в Иерусалим.
  – Ничего, мой шофер поедет вслед за вами с бланком. Где вы остановитесь в Иерусалиме?
  – Еще не знаю.
  – Ничего, отбейте мне телеграмму – я уплачу – и укажите в ней свой иерусалимский адрес.
  – Хорошо, а куда послать телеграмму?
  – Вот черт, это не так просто. Через час я еду на свадьбу своей дочери и прямо не знаю, где меня можно будет найти. Знаете что? Лучшей вам позвоню в Иерусалим…
  – Как же вы позвоните, не получив телеграммы с адресом? Гробовое молчание.
  – Хорошо, – вздохнул господин Зискраут, – так и быть, останусь дома. Отменю свадьбу. На том и порешили. Мой шофер привезет вам бланк пригласительного билета.
  – Подождите. Жена не даст бланка без моей записки. – Вот как? Тогда как же вы передадите мне записку?
  – Очень просто, – ответил я. – Вы, кажется, живете рядом с пожарной охраной. Я подожгу редакцию, примчатся пожарники, через них я и передам вам записку.
  – Чудненько. Валяйте!
  – Сожалею, но я только сейчас хватился, что у меня нет спичек. Может быть, вам лучше всего пригнать вертолет? У вас нет ли блата у военных?
  – Я коротко знаком с полковником Гув-Арье. Только он сейчас в служебной комадировке в США.
  – Так в чем же дело? Свяжитесь с ним по беспроволочному телеграфу. – Это можно, но я не знаю его адреса. – Узнайте у министра обороны.
  Так оно и было. Бен-Гурион дал адрес полковника, тот выполнил беспроволочную просьбу, военный вертолет сел на крышу здания редакции, такси отвезло мою записку жене. Тем временем я сообщил Зискрауту мой иерусалимский адрес по телефону, его шофер доставил мне бланк пригласительного билета, я сделал на нем пометку, что все, мол, в порядке, и шофер пустился в обратный путь. Примерно через час с четвертью мне приносят телеграмму следующего содержания: «Дорожная авария тчк Шофер пригласительный билет сгорели тчк Что делать Зискраут». Я ответил телеграммой же: «Может купите билет кассе вопр…» С тех пор он меня ненавидит.

БЕГ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ 

  
  – Когда ты пойдешь в садик за девочкой, – сказала жена за завтраком, – захвати, пожалуйста, на обратном пути шесть бутылок молока из магазина. Молочники-то бастуют…
  – Ничего я захватить не смогу, – ответил я жене, – я должен сходить в банк и оплатить счет.
  – Какой счет? – Не знаю.
  Уже месяца два на кухонном шкафчике валяется какой-то счет – видимо, из муниципалитета, потому что там говорится о задолженности, и о мусоре. Пару недель тому назад я было взял эту бумажку в руки, но когда дочитал до того места, где поясняется, что для расчета налога с имущества индекс составляет 26 процентов, а для общего сбора – 230 процентов, я ее живо положил назад, рядом с жировкой водоканала, потому что эти вещи меня ужасно нервируют.
  – Что это еще за водоканал? – спросил я у малышки. – Какой такой водоканал?
  – А я знаю? Нашел у кого спрашивать, Постой! Не им ли мы выписали чек зимой? Нет, то была канализация.
  – А это что такое? – Да отстань ты от меня, ради бога.
  Вид у жены был несколько встревоженный. Она отнесла вчера мокроту ребенка в Купат Холим, но в регистратуре выяснилось, что профсоюзные марки выпали из членской книжки, так что ей предложили оформить все это в главной конторе или что-нибудь в этом роде. Она помчалась на такси в главную контору и из-за этого забыла заказать газ, так что мы остались без горячей пищи. В главной же конторе ей сказали, что это – дело районного отделения: профсоюзные марки не возобновляются, товарищ.
  – Водоканал – это вроде прокладки шоссе, – размышлял я вслух. – Видно, проложили здесь какое-то шоссе. По-моему, достаточно заплатить треть, а остальное в рассрочку. Они берут всего три восьмых процента, кажется, за услуги…
  – Чепуха, – отрезала жена, положив кусочек творога на хлеб, – водоканал это никакое не шоссе, а вода. Это вроде счета за воду, понравилось им…
  Это у нас старая история. За апрель-май мы получили счет за воду на сумму 1630,71 фунтов, что явная нелепость. Я писал письма, что у нас нет дома плавательного бассейна, что, верно, произошла ошибка. В ответ на это пришла желтая бумажка: «последнее предупреждение перед опечаткой крана». Если память мне не изменяет, мы несколько запустили это дело, потому что меня как раз призвали тогда дней на 16 на военные учения, а когда я вернулся, на кухне лежала уже новая бумажка – на этот раз розовая – «постановление об отключении воды». Я подал жалобу в соответствующую инстанцию и попросил отсрочку, но тем временем на кухню попала ярко зеленая бумажка: «извещение о немедленном исполнении постановления», согласно которому городской инспектор якобы уже вышел из здания муниципалитета и находится на пути к нам. Он, однако, так и не явился, а с тех пор нас оставили в покое и только как-то раз вернули нам 6 фунтов. Теперь, верно, они затевают то же самое с этим водоканалом…
  – Ты уж, пожалуйста, разделайся с этим, – прошептала жена невидящими глазами, – сходи и поговори с этим, как его, в счетном отделе…
  – Я не успею. Мне нужно отправить машину на техминспекцию.
  Мне еще вчера обещали в гараже, что они пришлют кого-нибудь, но так никто и не пришел. Я звонил все утро, но двойка всегда занята, либо вообще не набирается. Жена говорит, что нельзя иметь дело с кем-нибудь, у кого номер телефона начинается с двойки. Под конец я взнуздал машину самолично и вернулся уже на автобусе. Мико сказал, что нужно сменить клапана, и что есть трещина в головке. Я дал ему чек, а теперь я должен заскочить в банк, чтобы все уладить: денег-то у нас нет на счету… Нужно возобновить также страховку. Когда же она кончилась? В июне? Да не может быть…
  – И не забудь, – сказала жена, – в три родительское собрание. – Незачем ходить вдвоем, – отгрызнулся я, – сходишь одна. – Я не могу, мне нужно сходить за миксером…
  Учительница вызывала нас уже дважды и сказала, что ребенок кусается: видно, мы ему не уделяем достаточно внимания дома. Учительница, говорила, говорила, а тем временем автоинспекция оттащила машину, и мне пришлось бегать целый день, пока я ее нашел, наконец, на частной стоянке. Я поднял скандал: дескать, зачем сразу оттаскивать? Ведь я же на боковой улице остановился. Мне ответили на это: «А запретительный знак?»
  – Чего это вдруг миксер? – возмутился я. – Я думал, что с этим давно покончено.
  Штучка, центрирующая валик, разбилась еще полгода тому назад, а в магазине сказали, что у них нет такой запчасти: нужно, мол, заказать на заводе в Родезии, но они этим не занимаются, так как это связано с импортной лицензией. Мы подали в министерство торговли и промышленности заявление по форме 103 в четырех экземплярах, но тут оказалось, что нужно еще и разрешение на твердую валюту – 3 доллара и 30 центов, – а его выдают только в Иерусалиме, в министерстве финансов. Я подался в столицу, подал заявление по форме 11, а в понедельник пришло извещение, что банку уже дано указание, но какому банку они так и не указали. Мы несколько раз наводили справки в министерстве, но там нам велели подать новое заявление. Тогда мы купили новый миксер.
  – Я заберу его в обед, – в задумчивости сказала жена, – как только выкуплю на таможне пинг-понговые шарики. Но ты обязательно должен уладить дело с национальным страхованием.
  Я побледнел,
  – Нет! Только не нацстрах! Я ничего в нем не понимаю. – А я понимаю? Вот уже несколько недель, как мы бьемся над этим делом.
  Нацстрах прислал пять бланков на нашу домработницу с требованием заполнить их незамедлительно: 7.1 процента – под пенсию по старости или на случаи потери кормильца, 1,8% – начисление на работающих детей и 0,7% – в фонд производственного травматизма. Мы принимались за заполнение этих бланков по меньшей мере уже два раза, но тем временем ее, нашу домработницу, положили в больницу, и мы решили отложить это дело до ее выписки; почему мы так решили, я и сам не возьму сейчас в толк. Вчера пришли описывать имущество. Пришел пожилой, пугливый мужчина, поморгал глазами, но жена тут же поклялась ему, что немедленно сходит куда надо и все уладит. Никуда она, однако, не пошла, потому что старикашка забыл сказать, от имени какого именно учреждения он к нам пожаловал.
  Проигрыватель снова вышел из строя. Он, правда, проигрывает, но не стерео, и я его отнес к электрику, но того не было в мастерской, а жена не знала, когда будет, зато я нашел на ветровом стекле штрафной рапорт под дворником.
  – А где же газеты? – Да ведь я тебе уже сказала, что раздатчик заболел. Он выйдет на работу только на будущей неделе.
  Я встал и подошел к крану, чтобы напиться. Кран, слава богу, еще не опечатали, и это прямо счастье. Давно уже нужно закрыть веранду, но где можно получить разрешение? Нужно заплатить также за радио и оформить страховой полис типа Householders All Risk внести земельную ренту или как она там называется в Национальный фонд или куда там еще. Вконец ошалевший компьютер снова прислал нам из Иерусалима три последних предупреждения в части аванса по подоходному налогу на сумму 82.311 израильских лир, не считая предыдущих взносов. Бухгалтер сказал, что он тут ничем помочь не может. Мы уже были три раза в финорганах, они обещали проверить, но это сложное дело. Предложили подать лучше жалобу в районный суд.
  – У тебя есть деньги? – спросила жена. – Я должна заплатить за антенну. Она упала вчера на крышу.
  Я позвонил в банк и спросил: когда же они раздадут, наконец, облигации за 1966 год? Сказали, что неизвестно; может быть, в будущем году. Почты сегодня не было: верно, снова санкции. Нужно вернуть книгу в американскую библиотеку. Мы их еще, правда, не раскрывали – как-то нам не удается много читать, – но они уже прислали три напоминания. После обеда я, может быть, схожу в лабораторию и отнесу мочу девочки, на обратном пути заскочу в автоинспекцию в Яфо, куплю транзисторные батарейки и чернослив. Что еще на сегодня? У меня было такое чувство, что чего-то все-таки еще не хватает.
  – Эфраим, – вскричала жена, – будет девальвация! Она прочитала об этом в газете третьего дня и мертвенно побледнела. – Когда? – спросил я. – Когда?
  – Они не пишут когда, но это – дело считанных часов. Нужно немедленно закрыть веранду.
  – Почему?
  – Да когда же еще представится такой случай? Беги, рассчитайся по закладной еще по нынешнему курсу и купи ценные бумаги с неизменным курсом; на все деньги купи неизменный. А что это такое, неизменный курс?
  – Понятия не имею, – ответил я, – но я собирался продлить сегодня утром свой заграничный паспорт, сходить в часть и получить разрешение на выезд, заодно уладить и дела с холерой. Министерство здравоохранения закрывается в 11…
  – С этим можно подождать. Ты лучше достань деньги, и тогда мы успеем купить еще до обеда телевизор, утюги и земельный участок. По пути заскочим в финотдел по поводу отсрочки и поговорим также с радиотехником насчет антенны. Затем мы продадим облигации, а ты еще успеешь сменить телефонный аппарат, который в спальне, на белый, да не забудь, что в пять – заседание домового комитета. Да одень ты, ради бога, ребенка, чего ты ждешь, и побрейся уже!
  – Хорошо, – сказал я, – а кто же отведет собаку к ветеринару? – Какую собаку?
  И правда, у нас нет собаки, я просто спутал. Я быстро подбежал к телефону, позвонил пожарникам, но снова двойка то ли была занята, то ли не набиралась. Тогда я плашмя лег на пол и положил на лоб прохладительный счет водоканала.
  – Чего это ты там улегся? – закричала жена. – Включил бы лучше радиоприемник. – Я ничего больше не включаю, – ответил я ей. – У меня трещина в голове. И с тех пор я лежу недвижно на плитках. С меня хватит.

ДЕЛИШКИ ЗУЛЬЦБОЙМА 

  
  Мы сидели дома, Эрвинка и я, глухо напевая националньный гимн Руанды-Урунди, как вдруг раздался, как обычно, телефонный звонок: кому-то понадобились северные склады. Я ответил, что он попал не туда, и положил трубку. Не прошло и минуты, как снова звонят, настойчиво требуя северные склады. Я сердито ответил, что это никакие не северные склады. Тем не менее не прошло и минуты, как снова…
  – Подожди, – вмешался Эрвинка, – так у тебя ничего не получится. И, взяв трубку, сказал: – Северные склады у телефона.
  – Слава те Господи, – сказали на том конце. – Попрошу Зульцбойма. – Зульцбойма? – ответил Эрвинка. – Он у нас уже не работает. – А что случилось? – Попался со своими делишками. – Что вы говорите? – А вы как думали? – спросил Эрвинка. – Сколько веревочке не виться… – Я так и знал, – ликовали на том конце. – Давно пора! – Он совсем уже обнаглел, – пояснил Эрвинка, – теперь всю эту банду накрыли. – Да не может быть! Блюма тоже? – Полгода дали. – Вот это да! Впрочем, поделом ему! А кто теперь на его месте? – Хацкель. – Какой Хацкель? – Да рыжий. – А, вспомнил. Вы думаете, он лучше Блюма? Такой же гангстер. – Ясно, – сказал Эрвинка, – я никаких иллюзии себе не строю. Что-нибудь еще? – У меня все. Только не говорите Хацкелю, что я позвонил. – Само собой. Эрвинка самодовольно положил трубку на рычаг. – Послушай, – робко заметил я, – не кажется ли тебе, что ты зашел слишком далеко? Эрвинка бросил на меня удивленным взгляд.
  – Ты эгоист, – выговорил он мне, – и думаешь только о себе. А ведь скажи я ему, что он снова ошибся номером, он только сердился бы еще больше и опять бы позвонил. А так, мы ему доставили радость, что эти гангстеры наконец попались, да и от нас он теперь отстанет; что же касается Зульцбойма и его бражки, то и они могут радоваться, что они все-таки еще не попались…
  Чудная вещь, телефон. Что бы стали делать без него северные склады?

КЛЮЧИ – У РЫЖЕГО 

  
  Выясняется, что на этой неделе снова произошла небольшая авария с опытным образцом образцового местного самолета «Арава». За несколько дней до его отлета на авиационную ярмарку в Париже для привлечения массового покупателя самолет сел на левое колесо и, словно раненая птица, так и остался лежать на пузе. Но, как сообщил представитель руководства, за это дело уже взялись, и мы еще успеем на ярмарку. Правда, с небольшим опозданием, но ведь открытие все равно скучное. Не надо сразу впадать в панику, все уже, будьте спокойны, под контролем.
  Тем временем расследование обстоятельств, приведших к аварии, продолжается. Что касается нас, то хоть мы и не присутствовали при этой левой посадке, но все равно нам хочется принести следствию наше веское показание. Мы льстим себе мыслью, что на основе долголетнего опыта и проверенных средиземноморских выкладок мы сможем указать на причину аварии. Просто, ключи были у Рыжего. Другой причины быть не могло.
*
  
  Чтобы не быть голословными, восстановим в точности все факты. После последнего испытательного полета летчик сказал Шломо, что шум в колесах ему что-то не нравится, но Шломо должен был что-то там уладить в муниципалитете и потому он велел сторожу позвонить в мастерскую Цимерману, чтобы тот проверил, что там такое с колесами. Однако, Цимермана на заводе не оказалось, так как по понедельникам он всегда уходит в половине третьего, да и сторож был случайный, потому что штатный ушел еще утром на урологическое исследование, а новичок не знал ни адреса Цимермана, ни кто он такой вообще, этот Цимерман; коммутатор же не отвечал, потому что Зива уехала в Хайфу, чтобы выкупить там что-то на таможне, а единственный на заводе список с адресом Цимермана, а также всех остальных механиков, лежит в ящике ее стола, но Рыжый забрал ключ от ящика и куда-то ушел. Его искали в буфете, но там сказали, что он ушел всего минут десять тому назад. Телефона нет у Рыжего, ключ от ящика – у него, и, значит, ничего нельзя было сделать: пришлось самолету подняться в воздух, полагаясь на Бога, и сел он потом, как мы видели, с самой лучшей стороны. Все же уже успели собрать на посадочной площадке все части самолета, так что ничего страшного нет. Что такое? Маккаби Тель-Авив – Бне-Иегуда 2:1 (0:1), хоть силы и были равные в первой половине игры, особо отличился Померанц.
*
  
  Итак, никакого расследования тут больше не нужно, все могло произойти только так. Именно так все и происходит всегда. Почти каждое крупное мероприятие, затеваемое в нашей средиземноморской стране, неизменно садится на мель именно из-за того, что ключи – у Рыжего. Каждый раз, когда мы попадаем на какой-нибудь промышленный гигант, на старый завод или в новый магазин, в министерство иностранных дел или на киностудию, или на автобусную станцию, всюду все поголовно стоят на голове, весь персонал носится ошалело, требуя, чтобы Зива их соединила, и стучась в ворота наглухо запертого склада; и всегда в этой сутолоке в конце коридора показывается упитанный мужчина и, с лицом свекловичного цвета от наплыва чувств, истошно орет:
  – Где ключ? – У Рыжего, – отвечает Авигдор, припертый к стене. – А где Рыжий? Тут по всему заводу разносится гул громкоговорителей: – Рыжий, тебя ищет Коти! Сейчас же отнеси ему ключ! Рыжий, ты слышишь?…
  А Рыжего нет. У него какой-то особый талант в этом отношении: его никогда нет. Он ушел. С ключом. Всего лишь четверть часа тому назад он еще был, его видели около уборной, но, видно, уже ушел. Живет он в Нес-Ционе, телефона у него нет домашнего, Цимерман знает его новый адрес, но самого Цимермана нет тоже. Таково положение на большинстве крупных заводов страны: у них всегда пропадают ключи и Цимерман.
  Если Зива случайно не в Хайфе и не собирает средств для сына Амера, то ее можно поймать на коммутаторе и спросить: где же Рыжий?
  – Не знаю, – отвечает Зива, – он мне ничего не сказал. – А когда он будет? – Не знаю. – Но все-таки? – Кто это спрашивает? Называют себя и снова спрашивают: – Когда же он придет, Рыжий-то? Может, завтра утром? – Не знаю, – сообщает Зива, – у него раз на раз не приходится. – Как же его найти? Ключ-то у него… – Не знаю. Спросите у Цимермана…
  А Цимермана нет сегодня на работе. То есть, он пришел в одиннадцать с четвертью, искал Коти в экспедиции, но с тех пор его больше не видели. А ключи – у Рыжего.
*
  
  Дабы облегчить текущее следствие, мы беремся дать ниже его подробное описание. Итак, он рыжий, прежде всего; невысокого роста, рубашку носит нараспашку, штаны – измятые. Невзрачный от рождения, полосатая грудь, голубые глаза, здоров, трое детей: два мальчика и девочка, щербатый: всегда-то у него не хватает – то тут, то там, – переднего зуба. Очень редко, может быть, раз в год, чаще всего в сентябре, его можно поймать с ключом на лестнице. Тогда-то Коти чуть не взрывается от злости.
  – Эй ты, рыжий! – вопит толстяк, с красным, как рак, лицом. – Где это тебя носит? – На складе, – отвечает Рыжий, – где же еще мне быть? – Говорили, что ты ушел! – Да что они там морочат голову!…
  Тут же на месте Рыжему дают команду, срочно заказать новый комплект ключей и передать его Шломо. Но Рыжий не заказывает, сам же Шломо – в ссоре с Коти из-за удержаний с пособия на отдых в санатории, которого местком так и не утвердил перед праздниками. Распространена теория, что во всей стране существует один единственный Рыжий, который вертится с ключом по всем крупным промышленным предприятиям страны, отчего и нельзя найти его нигде. Как бы то ни было, а он – неотъемлемая часть нашего чудесного восточного ландшафта, все равно что хамсин или хамство. Трудно представить наш быт без Рыжего. Рассказывают, что на одном крупном военном заводе его приковали цепями к вращающемуся турникету, и в течение двух часов он был тут как тут. Но потом он как-то высвободил руку и ушел, а с тех пор производство оружия остановилось, страна же стала безвидна и пуста и тьма над бездною, а Рыжий носится над бездной, и только Цимерману известен его новый адрес, но и Цимермана нет на заводе, песнь славы Рыжему, у которого ключ.