free web hosting | free hosting | Business Web Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
ХАИМ-НАХМАН БЯЛИК
СТИХИ И ПОЭМЫ

В ПОЛЕ

Привет вам, родимые, где бы вы ни были...

У ПОРОГА

Как сухая трава, как поверженный дуб...

ВАШЕ СЕРДЦЕ

Если познать ты хочешь тот родник

ОДИНОКАЯ ЗВЕЗДА

Эти жадные очи с дразнящими зовами взгляда...

НА СТРАЖЕ УТРА

СИРОТЛИВАЯ ПЕСНЯ

ВЕСНА

Уронил я слезу – и слезинку настиг...

ПОСЛЕДНИЙ

ПРЕД ЗАКАТОМ

О РЕЗНЕ

ГЛАГОЛ

МОТЫЛЕК

ГДЕ ТЫ?

ИЗ ЗИМНИХ ПЕСЕН

Встань, сестра моя, невеста...

ЕСЛИ АНГЕЛ ВОПРОСИТ…

Эта искра моя мне досталась...

Приюти меня под крылышком...

ИСТИННО, И ЭТО – КАРА БОЖЬЯ

Взвойте вы к змеям, и пусть разнесут вашу ярость по свету...

Я ЗНАЛ, В ГЛУХУЮ НОЧЬ…

ИЗ НАРОДНЫХ ПЕСЕН

ВЕЧЕР

Быстро кончен их траур:отряхнулись и встали...

… И будет...

ПЕРЕД КНИЖНЫМ ШКАФОМ

Бежать? О, нет!..

ТАК БУДЕТ, – НАЙДЕТЕ ВЫ…

ВЕТКА СКЛОНИЛАСЬ

ДА БУДЕТ УДЕЛ ВАШ БЕЗМОЛВНЫЙ

МЛАДЕНЧЕСТВО

ПОЭМЫ

ЗОРИ

МЕРТВЕЦЫ ПУСТЫНИ

СКАЗАНИЕ О ПОГРОМЕ

ЗАВОДЬ


В ПОЛЕ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Не птицею, вольно и гордо раскинувшей смелые крылья, –
  Не львом, раздробившим затворы в стремленьи к пустыням и воле, –
  Собакой, побитой собакой, стыдясь своего же бессилья,
  Бежал я сегодня далёко в широкое чистое поле.
  И полем иду я и внемлю беседе меж Богом и нивой,
  И слышу под ласками ветра все шорохи гордого стебля,
  Узоры таинственной дрожи, напев тишины говорливой
  И грёзу, что грезят колосья, тяжелые космы колебля.
  Уйду я глубоко и скроюсь, зароюсь в лепечущий колос,
  Сольюсь и отдамся в истоме волненью могучего жита;
  В далеком молчании леса учую загадочный голос,
  И станет великая тайна и мне на мгновенье открыта.
  И кинусь на влажную землю, прильну и приникну, рыдая,
  И стану пытать я печально у лона праматери вечной:
  Скажи мне, о мать и царица, скажи мне, родная, святая,
  Зачем и меня не вскормила ты грудью живительно-млечной?
  Все тихо. На западе солнце склонилося к горному краю, –
  И стебли меня, как родного, как будто бы с ними же рос я,
  Укутали нежною тенью, и в ней я неслышно ступаю –
  И небо вверху надо мною, да справа и слева колосья.
  И тучки по синему небу плывут-расплываются, тая,
  И крадутся тени по ниве, исполнены медленной лени;
  Но миг – и рассеется тучка, и нива блестит, золотая,
  И дремлет под ласками ветра, и грезит в игре светотени…
  Вдруг повеяло вихрем, пронеслася прохлада,
  Встрепенулись колосья, наклонились глубоко –
  И шумя побежали, словно робкое стадо,
  Побежали далеко-далеко.
  Побежали в долину, прокатились как волны,
  Рокоча докатились до зеленого бора,
  И разлился невнятно, светлой радости полный,
  Бодрый шум золотого простора.
  Что бежите, колосья, и куда, золотые?
  Саранчой что шумите в беззаботном разгуле?
  Отчего засверкали ваши брови густые,
  Мотыльков легкокрылых спугнули?
  Не вдогонку ль несетесь сизых тучек и тени,
  В синий край, где раздолье, ширь и вольная воля?
  Или мчитесь в отчизну сонных грез и видений,
  О, колосья широкого поля?
  Но вихрь улетел, и колосья забыли мгновенье испуга,
  И замер взволнованный ропот тревожно-веселого гула, –
  А в сердце моем зашумела другая жестокая вьюга,
  Уснувшую боль разбудила, угасшее пламя раздула.
  Как нищий, стою перед нивой, веселой, могучей, богатой,
  И мучусь своей нищетою, и сердце так шепчет упорно:
  Не я вас, колосья, взлелеял, не я в вашем поле оратай,
  Не я ваши зерна посеял, не мне и собрать ваши зерна.
  Жемчужными каплями пота не я поливал эту ниву,
  Не я призывал на побеги дожди с благодатного неба,
  Не я приходил улыбаться их росту, подъему, наливу,
  И песня моя не раздастся в день жатвы обильного хлеба …
  И все ж я люблю тебя, нива, и в сердце, тобою согретом,
  Мне вспомнились пахари-братья на нивах моей Палестины,
  Что в это мгновенье, быть может, и мне отвечают приветом
  На мой молчаливый, но страстный привет из далекой чужбины.
  1894

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод Л.Яффе)
  Привет вам, родимые, где бы вы ни были,
  Вам, сохранившим к отчизне любовь!
  Народ возрождайте, спасайте от гибели,
  Стяг наш упавший воздвигните вновь!…
  Нам дороги в нашей борьбе возродительной
  Слезы и пот ваш на ниве родной, –
  Упали их капли росою живительной
  В душу, убитую рабством и тьмой.
  Пусть вами лишь первые камни положены, –
  Верьте, он был не напрасен, ваш труд, –
  По славной дороге, впервые проложенной,
  Дальше отважно другие пойдут.
  Под гнетом вражды и презрения злобного
  Вера горит путеводным огнем, –
  Со дней Зерубавела дела подобного
  Мы не ковали в скитаньи своем!…
  1894

У ПОРОГА Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Отрывок)
(Перевод В.Жаботинского)
  Дальше, о скитальцы, бодрыми рядами!
  Путь еще не кончен, бой еще пред вами.
  Свершены блужданья по глухой пустыне:
  Новая дорога стелется вам ныне.
  Сорок лет скитаний – зной, пески, граниты;
  Пали мириады, пали незарыты-
  Пусть: они родились в рабстве Мицраима –
  И рабами пали. Не жалей их. Мимо!
  Пусть гниют, обнявши то, что сердцу мило, –
  Тюк своих пожитков, принесенных с Нила;
  Пусть им снится рабство, с чесноком и луком,
  И горшками мяса, и гусиным туком.
  И поделит коршун с бурею пустыни
  Жалкий прах последних из сынов рабыни.
  Сладко будет солнцу озлатить впервые
  Целый род свободных, не склонявших выи, –
  И впервые взглянет, незнаком с бичами,
  Целый род на солнце – гордыми очами!
  1896

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Как сухая трава, как поверженный дуб,
  Так погиб мой народ – истлевающий труп.
  Прогремел для него Божий голос с высот –
  И не внял, и не встал, и не дрогнул народ,
  Не проснулся в нем лев, не воскрес исполин,
  И не вспрянул в ответ ни один, ни один…
  И когда, живы духом, из дальней земли
  На Господний призыв ваши братья пришли –
  Не сбежался навстречу борцам у ворот
  Весь, от моря до моря, ликуя, народ,
  И для верных своих не нашлось у него
  Ни пожатья руки, ни кивка, ничего…
  В шумной давке глупцов пред чужим алтарем
  Утонул Божий голос, заглох Его гром,
  И, поруган плевками холопских потех,
  Замер Божий глагол под раскатистый смех…
  Так истлел мой народ, стал, как жалкая пыль,
  Обнищал, и иссох, и рассыпался в гниль;
  Не родится меж вами, в день кары большой,
  Муж деяний и жизни, с великой душой,
  Чей огонь проникал бы, как молния, в грудь,
  И глаза, как звезда, озарили ваш путь, –
  Рыцарь правды и грезы и дерзкой борьбы,
  С беззаветной враждой против рабьей судьбы –
  И с великой, как скорбь, и огромной, как срам,
  И, как море, бездонною жалостью к вам, –
  Чтоб ярилась, бушуя, в нем буря Любви,
  И клубился пожар ненасытный в крови,
  И над вами гремел его голос сквозь тьму:
  Подымись! Созидай! –
  Не родиться ему…
  Так погиб мой народ… Срама жаждет он сам
  Нет опоры стопе, нет мерила делам.
  Сбились люди с дороги, устали бродить,
  И пропала в веках путеводная нить.
  Рождены под бичом и бичом вскормлены,
  Что им стыд, что им боль, кроме боли спины?
  В черной яме чужбин копошася на дне
  Воспарит ли душа над заботой о дне,
  Возвестит ли рассвет, возведет ли престол,
  Завещает ли веку великий глагол?
  Раб уснул, и отвык пробуждаться на клич,
  Подымают его только палка да бич.
  Мох на камне руин, лист увядший в лесу –
  Не расцвесть им вовек, не зови к ним росу.
  Даже в утро Борьбы, под раскатами труб,
  Не проснется мертвец, и не двинется труп…
  1897

ВАШЕ СЕРДЦЕ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Словно в дом, где разбито имя Бога над дверью,
  В ваше сердце проникла толпа бесенят:
  Это бесы насмешки новой вере – Безверью-
  Литургию-попойку творят.
  Но живет некий сторож и в покинутых храмах –
  Он живет, и зовется Отчаяньем он;
  И великой метлою стаю бесов упрямых
  Он извергнет и выметет вон.
  И, дотлевши, погаснет ваша искра живая,
  Онемелый алтарь распадется в куски,
  И в руинах забродит, завывая, зевая,
  Одичалая кошка Тоски.
  1897

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Если познать ты хочешь тот родник,
  Откуда братья, мученики-братья
  Твои черпали силу в черный день, Идя с весельем на смерть, отдавая
  Свою гортань под все ножи вселенной,
  Как на престол вступая на костры
  И умирая с криком:Бог единый! –
  Если познать ты хочешь тот источник,
  Из чьих глубин твой брат порабощенный
  Черпал в могильной муке, под бичом,
  Утеху, веру, крепость, мощь терпенья
  И силу плеч – нести ярмо неволи
  И тошный мусор жизни, в вечной пытке
  Без края, без предела, без конца ;-
  И если хочешь знать родное лоно,
  К которому народ твой приникал,
  Чтоб выплакать обиды, вылить вопли –
  И, слушая, тряслись утробы ада,
  И цепенел, внимая, Сатана,
  И трескались утесы, – только сердце
  Врага жесточе скал и Сатаны; –
  И если хочешь видеть ту твердыню,
  Где прадеды укрыли клад любимый,
  Зеницу ока – Свиток – и спасли;
  И знать тайник, где сохранился дивно,
  Как древле чист, могучий дух народа,
  Не посрамивший в дряхлости и гнете
  Великолепья юности своей;-
  И если хочешь знать старушку-мать,
  Что, полная любви и милосердья
  И жалости великой, все рыданья
  Родимого скитальца приняла
  И, нежная, вела его шаги;
  И, возвратясь измучен и поруган,
  Спешил к ней сын – и, осеня крылами,
  С его ресниц она свевала слезы
  И на груди баюкала …-
  Ты хочешь,
  Мой бедный брат, познать их? Загляни
  В убогую молитвенную школу,
  Декабрьскою ли ночью без конца,
  Под зноем ли палящего Таммуза ,
  Днем, на заре или при свете звезд –
  И, если Бог не смел еще с земли
  Остаток наш, – неясно, сквозь туман,
  В тени углов, у темных стен, за печкой
  Увидишь одинокие колосья,
  Забытые колосья, тень чего то,
  Что было и пропало, – ряд голов,
  Нахмуренных, иссохших: это – дети
  Изгнания, согбенные ярмом,
  Пришли забыть страданья за Гемарой,
  За древними сказаньями – нужду
  И заглушить псалмом свою заботу,..
  Ничтожная и жалкая картина
  Для глаз чужих. Но ты почуешь сердцем,
  Что предстоишь у Дома жизни нашей,
  У нашего Хранилища души.
  И если Божий дух еще не умер
  В твоей груди, и есть еще утеха,
  И теплится, прорезывая вспышкой
  Потемки сердца, вера в лучший день, –
  То знай, о бедный брат мой: эта искра –
  Лишь отблеск от великого огня,
  Лишь уголек, спасенный дивным чудом
  С великого костра. Его зажгли
  Твои отцы на жертвеннике вечном –
  И, может быть, их слезы нас домчали
  До сей поры, они своей молитвой
  У Господа нам вымолили жизнь –
  И, умирая, жить нам завещали, Жить без конца, вовеки!
  1898

ОДИНОКАЯ ЗВЕЗДА Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Звездочка блеснула в ночи непроглядной.
  Озари, сиротка, путь мой безотрадный!
  Не боюсь ни ада, ни ночных видений –
  Но устал от жизни в скуке вечной тени.
  Я – вскормленыш ига, побродяга темный,
  И отвека нищий, и давно бездомный.
  Голод был отец мой, мать моя – чужбина –
  Бедность и скитанье не страшат их сына;
  Но боюсь до крика, до безумной боли –
  Жизни без надежды, без огня и доли,
  Жизни без надежды, затхлой, топкой, грязной,
  Мертвенно-свинцовой, жалко-безобразной –
  Жизни пса, что рвется на цепи, голодный, –
  О, проклятье жизни, жизни безысходной!
  Озари же дух мой, опаленный срамом
  Блуда по чужбинам и по чуждым храмам;
  И свети мне долго – я мой путь измерю:
  Может быть, я встану, может быть, поверю…
  Долго ли продлится ночь моя – не знаю,
  Мраку и скитанью все не видно краю, –
  Пусть же, подымая взор из тьмы кромешной,
  Твой привет я встречу ласково-утешный.
  Не до дна, не все же выплаканыслезы:
  Я вспою остатком цвет последней грезы.
  В сердце не дотлела искорка былая –
  Пусть же снова вспыхнет, пламенем пылая.
  Еще сила бьется где-то там глубоко –
  Пусть же вся прольется в битве против Рока!
  1899

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Эти жадные очи с дразнящими зовами взгляда,
  Эти алчные губы, влекущие дрожью желаний,
  Эти перси твои – покорителя ждущие лани, –
  Тайны скрытой красы, что горят ненасытностью ада;
  Эта роскошь твоей наготы, эта жгучая сила,
  Эта пышная плоть, напоенная негой и страстью,
  Все, что жадно я пил, отдаваясь безумному счастью, –
  О, когда бы ты знала, как все мне, как все опостыло!
  Был я чист, не касалася буря души безмятежной –
  Ты пришла и влила в мое сердце отраву тревоги,
  И тебе, не жалея, безумно я бросил под ноги
  Мир души, свежесть сердца, все ландыши юности нежной.
  И на миг я изведал восторги без дна и предела,
  И любил эту боль, этот яд из блаженства и зною;
  И за миг – опустел навсегда целый мир надо мною,
  Целый мир… Дорогою ценой я купил твое тело.
  1899

НА СТРАЖЕ УТРА Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Ты встречал ли на страже вступленье зари.
  На небесный порог бледносине-кровавый?
  Золотые потоки, багрец, янтари
  Прорываются в высь, разливаются в ширь,
  И встает богатырь –
  Солнце Дня в облачении славы…-
  Дивной мощи полна тех минут красота!
  Словно близится Тайна – и нечто предтечей
  Смутно бродит в душе, – но бессильны уста
  Это нечто назвать, и не может извлечь
  И одеть это в речь
  Ни единый язык человечий.
  Ты встречал ли на страже вступленье зари –
  Первый проблеск рассвета на небе народа?
  Мириады лучей – посланцы-бунтари –
  С светлой вестью порхают и мчатся вокруг
  На полночь и на юг,
  На закат и к пустыням восхода …
  Дивно яркий рассвет, дивно гордый восход!
  Сохраним же хоть луч от зари, что мелькнула,
  Чтобы завтра – потом, когда радость умрет
  И вернется наш мрак, – эта искра у нас
  Из заплаканных глаз
  Иногда хоть сквозь слезы блеснула …
  1899

СИРОТЛИВАЯ ПЕСНЯ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Прислушайся тихо: из темной задумчивой чащи
  Доносятся к нам соловьиные трели несмело,
  И, чудится, лес, так уныло кругом шелестящий,
  Нерадостно шепчет: Ой, пташка, ты рано запела.
  Смотри – еще в небе свинцовые тучи нависли,
  В грязи непроходной мы вязнем по топким тропинкам;
  До сердца проникли злой ветер и черные мысли,
  И черные волны до горла, до горла дошли нам.
  А лес – он застыл, неприветливый, мертвый, унылый,
  Нигде не прорезан веселою струйкою света;
  Спят голые сучья, и сон их – дремота могилы,
  И, мнится, не ждут они мая, не будет им лета.
  И гниль залегла вековая по чаще дремучей.
  Вся плешь листопада за длительный ряд седмилетий;
  Опавшие листья гниют многослойною кучей,
  И корни погибших гигантов сплелися, как сети.
  Покров бурелома – гнетущая мертвая груда –
  Как саван могильный, на землю лесную надвинут;
  Весною не даст он пробиться побегам оттуда,
  И там, под землею, завянут они и застынут, –
  Застынут и сгинут от стужи подземного мрака, –
  И, может быть, там, в глубине, где отвека царит он,
  Погиб целый мир, не родив ни цветочка, ни злака,
  Никем на земле не замечен, никем не сосчитан…
  А ветер поет – только песню другого напева:
  Поет он о жизни во тьме, без желаний, без цели,
  Унылой, как ливень, как вой леденящей метели
  В степи, где не стало дороги ни вправо, ни влево…
  И свист соловьиный, сквозь холод, и вихрь, и усталость,
  Домчится к тебе уловимым едва переливом –
  И в сердце проникнет глубокая тихая жалость
  О пташке-сиротке и гимне ее сиротливом…
  1899

ВЕСНА Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Новым ветром пахнуло…Небо снова бездонно,
  Вновь открылися дали, широко, озаренно,
  По холмам – звон весеннего гула…
  На рассвете поляна теплым паром одета,
  Влажно-зелены почки в ожиданьи расцвета –
  По земле новым ветром пахнуло.
  Свет победный не грянул полным громом разлива –
  Он как песенка реет, непорочно, стыдливо,
  Нежно-молод, как травы, как рощи…
  Погоди – и прорвется жизнь, родник сокровенный,
  И заблещет расцветом молодой, дерзновенной,
  И великой, и творческой мощи!
  Свет так ласково-нежен, воздух ласково-зыбок,
  И на что ты ни взглянешь, всюду радость улыбок,
  Чьи-то глазки горят отовсюду;
  От всего ко всему словно нить золотая, –
  Скоро, скоро забрызжет в блеске ландышей мая
  Юность, юность, подобная чуду!
  И вольются мне в душу с белым чадом сирени
  Чары юности новой и старых видений –
  Их дыханье весны всколыхнуло.
  Вылью все, что мятется в сердце, полном весною,
  Светлой влагой рыданий черный траур омою –
  По земле новым ветром пахнуло!…
  1900

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Уронил я слезу – и слезинку настиг
  Луч игривого света.
  Сердце сжалось во мне: и она через миг
  Испарится, пригрета …
  И пойду – снова нищий…За что? Для чего?
  Словно капля в болоте.
  Даром сгинет слеза, не прожжет никого.
  Не смутит их в дремоте…
  И куда мне пойти? Разве броситься ниц,
  Рвать подушку зубами –
  Может, выжму еще каплю влаги с ресниц
  Над собой и над вами.
  Слишком бледен ваш луч, и во мне он со дна
  Старых сил не пробудит:
  В небе солнце одно, в сердце песня одна.
  Нет другой и не оудет…
  1902

ПОСЛЕДНИЙ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Всех их ветер умчал к свету, солнцу, теплу,
  Песня жизни взманила, нова, незнакома;
  Я остался один, позабытый в углу
  Опустелого Божьего дома.
  И мне чудилась дрожь чьих-то крыл в тишине
  Трепет раненых крыл позабытой Святыни ,
  И я знал: то трепещет она обо мне,
  О последнем, единственном сыне…
  Всюду изгнана, нет ей угла на земле,
  Кроме старой и темной, молитвенной школы, –
  И забилась; сюда, и делил я во мгле
  С ней приют, невеселый.
  И когда, истомив над строками глаза,
  Я тянулся к окошку, на свет из темницы,
  Она никла ко мне, и катилась слеза
  На святые страницы.
  Тихо плакала, тихо ласкалась ко мне,
  Словно пряча крылом от какого-то рока:
  «Всех их ветер унес, все в иной стороне,
  Я одна… одинока…»,
  И в беззвучном рыданьи, в упреке без слов,
  В этой жгучей слезе от незримого взора
  Был последний, аккорд скорбной песни веков,
  И мольба о пощаде, и, страх приговора…
  1902

ПРЕД ЗАКАТОМ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Выйди, стань пред закатом на балкон, у порога,
  Обними мои плечи.
  Приклони к ним головку, и побудем немного
  Без движенья и речи.
  И прижмемся, блуждая отуманенным взором
  По янтарному своду;
  Наши думы взовьются к лучезарным просторам
  И дадим им свободу.
  И утонет далеко их полет голубиный
  И домчится куда то –
  К островам золотистым, что горят, как рубины,
  В светлом море заката.
  То – миры золотые, что в виденьях блистали
  Нашим грезящим взглядам;
  Из-за них мы на свете чужеземцами стали,
  И все дни наши – адом…
  И о них, об оазах лучезарного края,
  Как о родине милой,
  Наше сердце томилось и шептали, мерцая,
  Звезды ночи унылой.
  И навеки остались мы без друга и брата,
  Две фиалки в пустыне,
  Два скитальца в погоне за прекрасной утратой
  На холодной чужбине.
  1902

О РЕЗНЕ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Брюсова)
Это же стихотворение в переводе В.Жаботинского
  
  Для меня милосердий, о небо, потребуй!
  Если Бог есть в тебе и к Нему – путь по небу,
  (Той стези не обрел я!)
  Для меня милосердий потребуй!
  Я сердцем – мертвец; от молитв отошел я;
  Рука опустилась; надежды нет боле…
  Доколе! доколе! доколе!
  Вот – горло, палач! Подымись! Бей с размаха !
  Как пес, пусть умру! У тебя есть секира.
  А весь свет – наша плаха!
  Мы слабы в борениях мира …
  Так бей! и да брызнет тебе на рубаху
  Кровь старцев и отроков, – красные реки,
  И пусть не сотрется – вовеки! вовеки!
  Если есть справедливость, пусть тотчас воспрянет!
  А если небесная истина глянет
  Когда я исчезну, –
  Да рушится трон ее в бездну!
  Пусть небо сгниет и в проклятии канет!
  А вы, – вы, злодеи! – ликуйте, идите,
  И, кровью своей упиваясь, живите!
  Проклятье, – кто местью за ужасы воздал!
  За кровь, за убийство младенца, – отмщений
  И дьявол не создал!
  Да льется она на ступени
  Преисподней, до бездны, где вечные тени!
  Пусть во мраке поток забушует багровый
  И да сроет подгнившего мира основы!
  1903

ГЛАГОЛ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Разбей твой алтарь, и пламенный угль, о пророк,
  Швырни средь большой дороги –
  Пусть жарят они на нем мясо, и ставят горшок,
  И греют руки и ноги.
  И брось им искру из сердца – она пригодится
  Зажигать окурок, что погас,
  Озарять воровато-ухмыляющиеся лица
  И злорадство прищуренных глаз.
  Вот шныряют они – и твою молитву бормочут,
  И во храме твоем, как дома;
  Скорбью твоею скорбят, о твоей заботе хлопочут –
  И ждут твоего разгрома.
  И тогда на разбитый алтарь налетят, и растащат сор,
  Унесут в свои жилища,
  И обломками вымостят двор, и починят забор,
  И разукрасят кладбища;
  И если найдут твое сердце, опаленное, в куче сора, –
  Швырнут его псам на еду.
  Разбей же алтарь, толкни пинком позора,
  И да рухнет и гаснет в чаду.
  И смети паутину, что в сердце ты бережно нес,
  Словно струны от арфы пророка,
  И ткал из них песнь возрожденья и марево грез –
  Обман для слуха и ока, –
  И пусти их, как белые нити, что плавают днем
  В воздухе позднего лета,
  И не знают, не встретят друг друга, и с первым дождем
  Исчезнут с белого света.
  И надломленный молот, что треснул в борьбе бесполезной,
  Но камня сердец не потряс, –
  В дребезги раздроби, перекуй на заступ железный
  И вырой могилу для нас.
  И все, что подскажет гнев Божий, – да грянет из уст,
  И дрогнуть не дай им:
  Будь Глагол твой горек, как самая смерть – пусть!
  Да услышим, и да знаем.
  Смотри, нас окутала ночь, пред взором – черные пятна,
  Как слепые, мы щупаем тьму:
  Что то свершилось над нами, но что – нам невнятно,
  Никому, – никому.
  Взошло ли нам солнце, или погасло, умирая, –
  Или погасло навсегда?
  Бездна хаоса кругом, великая, страшная, злая,
  И не спастись никуда;
  И если взвоем во тьме, или, молясь, воззовем –
  Кто нас услышит, братья?
  И если проклятьями ярости все проклянем, –
  На кого упадут проклятья?
  И если со скрежетом гнева сожмем кулак, –
  На чье темя рухнет удар?
  Все это, все поглотит бессмысленный мрак,
  Все ветер развеет, как пар.
  Нет опоры, руки повисли, не стало пути под стопами
  И безмолвен небесный Суд –
  Знают давно Небеса, что вина их безмерна пред нами,
  И в молчании грех свой несут…
  Открой же уста, если им от Правды дано,
  Пророк Конца, восстань:
  Будь Глагол твой горек, как смерть, – будь он смерть сама, все равно:
  Грянь!
  Нам смерть не страшна – уж она нас давно оседлала
  И в рот нам продела узду;
  На устах у нас – гимн возрожденья, и с ним, под звоны кимвала
  Мы до гроба допляшем в бреду…
  1904

МОТЫЛЕК Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Целый мир – это блеск, это гимн, и кругом
  Несказанно клокочет богатство живое,
  И тропинкой меж лесом и нивой бредем
  Молчаливо мы двое.
  Мы бредем и бредем, а тропа все длинней;
  Справа бабочки вьются, колосья рокочут;
  Слева заросли нас паутиной теней
  И просветов щекочут.
  Тень ли ангела, тучка ли там проплыла
  И растаяла вмиг в синеве без предела?
  Вслед за ней, как она высока и светла,
  Моя греза в лазурь улетела…
  И опять синеве ни границы, ни дна…
  Ты идешь, – я, как пленный, бреду за тобою;
  И, как очи твои, даль чиста и ясна,
  И хлеба улыбаются зною…
  И мне чудится: этот задумчивый лес,
  Тихо дышащий тенью, прохладой, покоем,
  Затаил некий клад первозданных чудес
  В брачный дар нам обоим…
  Чу – по нивам дохнул ветерок, и потряс,
  В трепет искр и лучей и мерцаний одел их,
  И посыпал метелью снежинок на нас
  Тучу бабочек белых.
  И один мотылек сел на косы твои
  И запутался в прядь, на цветочек похожий, –
  И как будто дразнил: Я целую, смотри, –
  Поцелуй ее тоже!
  О, почуяла ль ты, что сказал мотылек?
  И почуяла ль ты, как глазами я жег,
  Сам на страх мой в досаде, с мольбою во взгляде,
  Эти мягкие пряди?
  Твои горлинки-очи скромны, как всегда,
  И напрасно бы в них заглянул я с вопросом;
  Нет, я верю не им, а проказницам-косам,
  Что кивают мне: да!
  Так за мной же, малютка, – в тенистом леске
  Наши души раскроем, наш день отпируем,
  И любовь, что висит на твоем волоске,
  Я сорву поцелуем…
  1904

ГДЕ ТЫ? Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Брюсова)
  Из мест, где скрыта ты, о жизни свет единый,
  Моей тоски Шехина ,
  Приди, приди, как сон необычайный,
  В приют мой тайный;
  Пока еще и мне есть избавленье,
  Предстань и дай целенье,
  Верни мне юность, ряд утраченных видений,
  Мой бред весенний!
  Мой пламень погаси блаженным поцелуем!
  Твоими персями волнуем,
  Пусть, я как мотылек, погасну, в час закатный.
  На чаше ароматной!
  Но где ты?
  Еще не знал я, кто ты, что ты, где ты, –
  Мечта тебе несла обеты;
  Во мгле, как красный угль, в час бденья, на постели,
  Сны о тебе горели;
  В ночи рыдая, я – кусал подушку;тело
  В предчувствии тебя – немело;
  И целый день, – меж буквами, в Гемаре,
  В прозрачном облачке и солнечном пожаре,
  В чистейшей из молитв и в чистоте мечтаний,
  В восторге дум, в величии страданий,
  Моя душа во всем всегда, как идеала,
  Тебя, тебя, тебя одной искала.
  1904

ИЗ ЗИМНИХ ПЕСЕН Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
I
  Разбудил меня сегодня
  Гам ворон и утра холод.
  Я проснулся почему то
  Словно в праздник бодр и молод;
  Словно в сердце, кто – не знаю,
  Брызнул струйкой родниковой;
  Словно вдруг моя каморка
  Стала лучше, стала новой…
  А, мороз убрал окошко!
  Хорошо убрал, на славу:
  Точно посох Аарона
  За ночь вырастил дубраву.
  Кипарисы в хлопьях снега,
  Дуб, алоэ, пальма, роза…
  Добрый день, побеги стужи!
  Шлю привет, цветы мороза!
  И холодный, свежий, белый
  Залил блеск мою каморку,
  Словно был в ней добрый ангел,
  Прилетавший на уборку.
  И сияньем беззаботным
  Залилась душа, ликуя,
  Словно был в ней добрый ангел
  И омыл ее, целуя.
II
  А пока узорный иней
  Сыплет радуги на солнце,
  Кто там искрой огневою
  Бьется, бьется мне в оконце?
  Шаловливый луч-малютка
  В этой заросли горящей
  Заблудился, зацепился
  И повис в алмазной чаще…
  Бьется, плещется, трепещет
  Искрометною пылинкой.
  Рвется вон из белой сети –
  Вдруг затих – и стал росинкой…
  Вон другая… Вон и третья…
  И смотри – окно раздето,
  И в каморку бурно хлынул
  Ливень солнечного света.
  То меня искало солнце
  И настигло-затопило,
  И в душе запела радость,
  Бодрость дерзкая и сила…
  Божий мир хорош и светел –
  Я на плечи плащ накину
  И, влюбленный, опьяненный,
  Ринусь в белую пучину…
III
  Только стал я на пороге –
  И лучи, как брату рады,
  Окружили, закружили,
  Затопили без пощады.
  Сколько солнц отвсюду мечет
  Бриллиантовые стрелы!…
  Словно девушка нагая,
  Блещет мир бесстыдно-белый.
  Белизна, куда ни взглянешь,
  Белизна без дна и граней –
  Все лучится, все сверкает,
  Все как будто в новом сане…
  Снегу, мощному Владыке,
  Служат службой удалою
  Белый Свет и белый Холод,
  Тот стрелой, а тот иглою.
  Верно, ночью грозный голос
  Прогремел державным кликом:
  «Завтра всем в уборе белом
  Быть на празднике великом!»
  Серебро, хрусталь и мрамор,
  Яхонт, радуга, червонцы –
  Так и брызжут с каждой крыши,
  С каждой веточки на солнце…
  Нежен, чист еще, как в небе,
  Стелет снег лебяжьи ризы
  На заборы, мостовые,
  Подоконники, карнизы;
  Устилает тротуары
  Мягкой белою периной, –
  Нити проволок обвиты
  Серебристой паутиной, –
  А на крышах – одеяла,
  Все с хрустальной бахромою:
  В целом мире белый праздник,
  Мир венчается с зимою!
  Белизна зовет и дразнит…
  Сверху день рукой незримой
  Сыплет пылью золотою
  С диадемы негасимой…
  А деревья, где для пташек
  В белом инее чертоги,
  Все звенят в сияньи утра
  Гамом радостной тревоги…
IV
  … Гей, Мороз, ожги насквозь!
  В жар и холод разом брось,
  Запуши мне ус и брови,
  Влей железа вместо крови,
  Словно звонкие мечи,
  Буйны силы отточи,
  И окуй, чтоб не прорвали,
  Грудь как панцырем из стали
  Разгуляйся, проморозь,
  Рви, царапай, жги насквозь,
  Напружи во мне все ткани,
  Захвати мне дух в гортани,
  Пылью золота гори
  И, безумствуя, цари!
V
  Треск и визг и лязг металла.
  Словно рубятся враги, –
  То хрустят упругим снегом
  Богатырские шаги:
  Утро шествует, вздымая
  Радость облаком, как пыль…-
  В дымке пара мчатся кони,
  Заливаясь: циль-циль-циль…
  В пестрых сетчатых попонах,
  То навстречу, то вослед,
  Мчатся, мечут брызги снега –
  И проносятся– и нет.
  В буйном хаосе веселья,
  Звона, пара и саней
  Чуть мелькают вихрем шубы –
  Щеки в пламени – он с н е й…
  Словно та же ненасытность
  Охватила все сердца:
  Пролететь одним размахом
  Ширь земную до конца!
  Воля! Воля! – Эй, свободен?
  Так помчи меня, живей,
  Утопи меня в безумстве,
  Душу с бурею развей!
  Мчи, лети…– Куда ?– Не знаю!
  Я не знаю – все равно,
  Лишь бы жизнь и кровь кипела,
  Искрясь, пенясь, как вино.
  Да, я сроду бледный книжник,
  Да, я робок, слаб и хил –
  Но и я во льду пустынном
  Искру силы сохранил;
  Но и я во льду пустынном
  Затаил святые сны,
  Ароматы новой, дивной
  И невиданной весны…
  Что так проволоки грустно,
  По осеннему гудят?
  Бьет мой дух еще каскадом,
  И запас еще богат!
  Уходи, тоска лихая!
  Чуден холод золотой!
  Вырву кубок у судьбины,
  Чтоб не выхватил другой, –
  И одним глотком великим
  Выпью кубок мой до дна,
  Да сгорит в огне разгула
  Мощь, и пылкость, и весна!
  А потом, когда иссякнет
  Сила юная в груди, –
  Довези меня до леса,
  Там, за городом – и жди.
  Тих зимою лес могучий,
  Тишь под сводами его:
  Бел он, убран, и разубран –
  И безвестно, для кого…
  Среброкудрый и холодный,
  Белым таинством объят,
  Он свершает Славе Божьей
  Некий жертвенный обряд…
  Я войду. Между стволами
  Непорочный снег блестит.
  Есть поверье:дивный молот
  В глубине лесной сокрыт.
  Из груди я сердце выну –
  Словно меч, а грудь – ножны,
  И в горниле у мороза
  Раскалю до белизны.
  И вздыму я тяжкий молот,
  И застонет белый рай,
  И в груди лесного эхо
  Грянет откликом:Дерзай!
  И под молотом нальется
  Сердце крепостью, как он, –
  И пойду своей дорогой, Семикраты закален…
  1904

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Встань, сестра моя, невеста,
  Выйди в сад,
  Выйди в сад –
  Я пришел с приветом мая:
  У меня в саду цветок
  Дал росток-
  Лепесток,
  Первых ласточек встречая.
  Рой лучей с утра у двери
  Стережет
  Твой приход,
  Сыпля искристые ласки:
  Выйди, светлая, ты в сад –
  Обовьют, возродят,
  И зажгут весельем глазки.
  Мчат они Господню милость
  На крыле
  По земле,
  И журчит их гомон вешний
  В каждой речке: «здравствуй, май!»
  Весь мой сад – зеленый рай,
  Белым убраны черешни.
  А в душе – цветок любви…
  Выйди, глянь, благослови
  Мой цветок весной твоею:
  И отдам весну мою
  И весной тебя залью
  И цветки твои взлелею.
  Выйди в девичьей красе,
  С синей лентою в косе
  В белой ткани, в белом зное!
  Озари улыбкой сад…
  Твой весенний аромат –
  Словно яблоко лесное.
  Мы уйдем бродить по нивам.
  По горам,
  По лугам:
  Там сорву я незабудки,
  Соберу с них жемчуг рос,
  Жемчуг рос –
  Ожерелье для малютки.
  Соберу я сноп лучей,
  Сноп лучей,
  Нанизаю роз и лилий,
  Блестки, золото, багрец
  И сплету тебе венец
  Из мерцаний, искр и пылей.
  И у волн, где спят кусты,
  Полный нежности, как ты, –
  Ярче, радостней, чудесней
  Первых ласточек весны,
  Звонче лепета волны
  Зазвеню я в небо песней!
  1905

ЕСЛИ АНГЕЛ ВОПРОСИТ… Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  – Где душа твоя, сын мой?
  – Там, на свете широком, о ангел!
  Есть на свете поселок, огражденный лесами,
  Над поселком – пучина синевы без предела,
  И средь синего неба, словно дочка-малютка,
  Серебристая легкая тучка.
  В летний полдень, бывало, там резвился ребенок,
  Одинокий душою, полный грезы невнятной,
  И был я тот ребенок, о ангел.
  И однажды казался мир окутан дремотой,
  Загляделся ребенок на бездонное небо,
  И увидел малютку, серебристую тучку –
  И душа упорхнула, словно горлинка, в небо
  К белой тучке прекрасной…
  – И растаяла с нею?
  – Нет, есть солнце в лазури!
  Подхватил мою душу ясный луч милосердый,
  И на крыльях сиянья долго, долго порхала
  Она бабочкой белой;
  И однажды, поутру, на луче золотистом
  Прилетела на землю для жемчужин-росинок
  И на щечке ребенка увидала слезинку,
  И был я тот ребенок, и душа моя тихо
  В той слезе утонула …
  – И чрез миг испарилась?
  – Нет, упала на Книгу!
  Был у деда косматый фолиант обветшалый,
  Меж страницами – волос бороды серебристой,
  Пук оборванных нитей от молитвенной кисти,
  И меж буквами пятна, пятна сала и воску –
  И душа одиноко в тех безжизненных буквах
  Трепетала и билась…
  – И она задохнулась?
  – Нет, о ангел, запела!
  В тех безжизненных буквах песня жизни таилась,
  В ветхой дедовской Книге сердце вечности билось.
  И душа моя пела песнь о тучке сквозистой,
  О луче светозарном, о слезинке лучистой,
  Об истрепанной Книге в пятнах воску и сала, –
  Про любовь и про юность только песен незнала.
  И куда то рвалася, и томилась о чем то,
  Тосковала и ныла, словно в тесной темнице;
  И однажды раскрыл я обветшалую Книгу –
  И душа улетела на волю.
  И с тех пор она в мире бесприютно блуждает,
  Бесприютно блуждает и не знает утехи;
  И в стыдливые ночи, когда месяц родится,
  Когда молятся люди над ущербом светила,
  Она грезит любовью пред порогом запретным,
  И стучится, прижавшись, беззвучно рыдая
  И молясь о любви…
  1905

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Эта искра моя мне досталась
  Не находкой в пути, не в наследство –
  Из кремня в моем сердце добыта
  Тяжким молотом бедства .
  Пусть одна и мала эта искра,
  Что в груди я заботливо крою, –
  Но моя, вся моя, – и зачата,
  И взлелеяна мною.
  И когда о кремень в моем сердце
  Бьет, дробя, молот скорби и гнева.
  Брызжет искра моя, зажигая
  Пламя в звуках напева.
  И напев опаляет вам душу,
  И пожар в ней пылает, бушуя, –
  А потом за убытки пожара
  Кровью сердца плачу я…
  1905

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Приюти меня под крылышком,
  Будь мне мамой и сестрой,
  На груди твоей разбитые
  Сны-мечты мои укрой.
  Наклонись тихонько в сумерки,
  Буду жаловаться я:
  Говорят, есть в мире молодость
  Где же молодость моя?
  И еще поверю шопотом:
  И во мне горела кровь;
  Говорят, любовь нам велена –
  Где и что она, любовь?
  Звезды лгали; сон пригрезился
  И не стало и его;
  Ничего мне не осталося,
  Ничего.
  Приюти меня под крылышком,
  Будь мне мамой и сестрой,
  На груди твоей разбитые
  Сны-мечты мои укрой…
  1905

ИСТИННО, И ЭТО – КАРА БОЖЬЯ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод Вячеслава Иванова)
  И горшую кару пошлет Элоим:
  Вы лгать изощритесь – пред сердцем своим,
  Ронять свои слезы в чужие озёра,
  Низать их на нити любого убора.
  В кумир иноверца и мрамор чужой
  Вдохнете свой пламень с душою живой.
  Что плоть вашу ели, – еще-ль не довольно?
  Вы дух отдадите во снедь добровольно!
  И, строя гордыни египетской град,
  В кирпич превратите возлюбленных чад.
  Когда-ж из темницы возропщут их души,
  Крадясь под стенами, заткнете вы уши.
  И, если бы в роде был зачат орел,
  Он, крылья расправив, гнезда б не обрёл:
  От дома далече б он взмыл к поднебесью,
  Не стал бы ширяться над вашею весью.
  Прорезал бы тучи лучистой тропой,
  Но луч не скользнул бы над весью слепой,
  И отклик нагорный на клёкот орлиный
  Расслышан бы не был могильной долиной.
  Так, лучших отринув потомков своих,
  Вы будете сиры в селеньях глухих.
  Краса не смеется в округе бездетной;
  Повиснет лохмотьем шатер многоцветный,
  И светочи будут мерцать вам темно,
  И милость Господня не стукнет в окно.
  Когда-ж в запустенье потщитесь молиться,
  Слезам утешенья из глаз не пролиться:
  Иссохшее сердце – как выжатый грозд,
  Сметенный в давильне на грязный помост, –
  Из сморщенных ягод живительной дани
  Не высосать жажде палимой гортани.
  Очаг развалился, мяучитво мгле Голодная кошка в остылойзоле:
  Застлалось ли небо завесою пепла?
  Потухло ли солнце? Душа ли ослепла ?
  Лишь трупные мухи ползут по стеклу,
  Да ткет паутину Забвенье в углу.
  В трубе с Нищетою Тоска завывает,
  И ветер лачугу трясет и срывает.
  1905

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Взвойте вы к змеям, и пусть разнесут вашу ярость по свету.
  Брошены вы средь пустыни, на камнях ее раскаленных;
  Вкруг – нагота мировая в безмолвном проклятии Бога.
  Род отлученный от персей земли, вы их запах забыли,
  Вид позабыли травы, благовонье цветков после ливня,
  Мощь многолетних лесов, ликование водного плеска,
  Свежесть и влажную тень вечно-юного дерева жизни.
  Съедены крохи души, не осталось ни цвета, ни корня,
  Гложете щебень земной и, алкая, лижете камень,
  Ваша надежда – пустыня, молитва – шипенье гадюки,
  Взор утомлен наготой и земли, и нависшего неба –
  Нет ничего там для вас, и не брезжит ни сердцу, ни взору;
  Яростна Божья десница, и гневно нещедрое око,
  И не пошлет Он ни тучки, ни ласковых крылышек ветра –
  Так догниете в тоске, в обнаженьи вселенской засухи,
  Смерти моля и, как зверь, вопия под потугами жизни…
  Взвойте к орлам – пусть домчат ваши вопли до вышнего неба …
  Вспомнил Господь, и взыскал вашу пустошь и ветром, и тучей
  С дальнего края земли прилетели гонцы возрожденья,
  Влагою полные тучи, ликуя во сретенье ждущих.:
  Зов обновленья неся и для жажды утеху досыта ;
  Гром в их утробе дремал, и резвилися проблески молний,
  В пляске змеились меж гор и скакали по зубьям утесов.
  И долетели к вам тучи, молния ярко сверкнула,
  Гром, пробудясь, зарычал – и вдруг разразился – над вами!
  Затрепетала пустыня, под вами земля пошатнулась,
  Вы поднялися, дрожа, ослепленные, в диком смятеньи,
  Брошены в мрак из огня, затопленные блеском и тьмою;
  К облаку подняли руки, взывая глазами о капле, –
  Но пронеслись облака, улетели своею дорогой;
  Вам их насмешливый гром, но не вам их творящая влага.
  И, сиротливо дрожа, вы остались на тернах пустыни,
  С вялой последней молитвой, таящею корчи проклятий,
  Тщетно о смерти моля – и гния в содроганиях жизни…
  Взвойте до туч, пусть умчат ваши стоны к безбрежностям моря…
  1906

Я ЗНАЛ, В ГЛУХУЮ НОЧЬ… Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод Ф.Сологуб)
  Я знал, в глухую ночь я вдруг погасну, как звезда.
  Не будет знать звезда моей могилы,
  Но гнев мой все еще дымиться будет, как вулкан,
  Когда уже его погаснет пламя,
  И будет жить средь вас, пока закован гром
  И гнев волны таится в океане.
  Но вот умножится и ваша скорбь,
  Наполнит лоно мира,
  И напоит собой поля небес, поля земли,
  И звезды все, и травы,
  И будет с ними жить, дрожать, и никнуть, и всходить,
  И как они, увянув, возродится;
  Свидетель зла, бессмертно простоит,
  Без имени, без родины, без вида,
  Без слов, без слез, и в ад, и в небо возопит,
  Замедлив избавленье мира.
  Когда ж взойдет сиять могилам ваших жертв
  В конце земных времен светило правды лживой,
  И кровью вашей пьян, взовьется лицемерный стяг
  В руках убийц, и нагло засмеется небу,
  На стяге Божия поддельная печать
  Под солнцем дерзко засверкает, –
  От пляски праздничной, от кликов лжи
  Ваш прах святой в могилах затрепещет,
  И, омрачившись грустью вашей, дрогнет вдруг лазурь небес,
  И солнце станет сгустком вашей чистой крови, –
  Помета Каина над миром и бессилья знак
  Для пораженной Божией десницы, –
  Тогда звезда звезде воскликнет: «Вот ужаснейшая ложь!
  Вот скорбь великая без меры!»
  Бог мести, в сердце поражен, восстанет, возопит,
  И, взявши меч великий, выдет.
  1906

ИЗ НАРОДНЫХ ПЕСЕН Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
I
  Между Тигром и Ефратом,
  На пригорке, на горбатом,
  В листьях пальмы, вся блистая,
  Княжит пава золотая.
  Я взмолилась златокрылой:
  Ты сыщи мне, где мой милый!
  Подхвати его на месте
  И, связав, умчи к невесте.
  А не. свяжешь, или нечем, –
  Кликни зовом человечьим
  И скажи… А что – не знаю…
  Ты скажи, что я сгораю.
  Скажешь: сад расцвел богато,
  И зарделся плод граната –
  Но замки-ворота целы,
  И не сорван плод созрелый.
  Скажешь:ночью я часами
  Плачу горькими слезами
  И мечусь, полунагая,
  Покрывала обжигая.
  А нейдет – тогда шепни ты:
  Сундуки мои набиты –
  Шелк, сорочки, одеяла –
  Я сама их вышивала …
  И перина пуховая,
  Что сготовила родная
  За бессонные за ночки
  К ложу брачному для дочки…
  И, запрятана глубоко,
  Ждет фата поры до срока, –
  Все по счету, я готова, –
  Что ж не видно дорогого?
  
  Шорох-шелест меж листами –
  Молвит пава ей устами:
  «Полечу во мраке ночи
  И раскрою другу очи.
  В грезе образ твой навею,
  В сердце зов запечатлею:
  «Он проснется, хвать метелку
  И верхом – в твою светелку.
  «Я примчался издалека,
  Радость жизни, светоч ока,
  И хочу не шелк прозрачный,
  Но любовь в подарок брачный.
  Что мне в роскоши наряда!
  Мне приданого не надо:
  Твои косы – шелк прекрасный,
  Твоя грудь – как пух атласный.
  И за мной казна большая:
  Чуб – и удаль молодая.
  Выходи ж навстречу друга,
  Нареченная супруга …»
  Вот и ночь. Туман пронзая,
  Взмыла пава золотая,
  Взмыла к небу и пропала –
  И обета не сдержала.
  И с утра до темной ночи
  Подымаю к тучкам очи:
  Тучки, белые туманы,
  Где же милый мой желанный?..
II
  Над колодцем, что в саду,
  У ведра я тихо жду:
  По субботам он стучится
  У меня воды напиться.
  Жарко. Все в глубоком сне:
  Листья, мухи на плетне,
  Мать, отец…
  Не спим мы двое:
  Я да сердце молодое.
  Да не спит еще ведро,
  И роняет серебро
  Кап-кап-кап на дно колодца…
  Милый близко…сердце бьется…
  Чу – в саду шуршат кусты –
  Это пташка – или ты?
  Это милый!Скоро, скоро!
  Я одна, нигде ни взора …
  Сядем рядом, руку дай
  И загадку отгадай:
  Отчего так жадно рвется
  Мой кувшин к воде колодца?
  И зачем мое ведро
  Плачет, сея серебро,
  Без утехи, без ответа
  От рассвета до рассвета ?
  И зачем так больно мне
  Где то в сердце, в глубине?
  Правда ль – мама говорила –
  Что тебе я опостыла ? –
  Отвечает мой жених: –
  Сплетни недругов моих!
  Через год мы, той весною,
  Будем мужем и женою!
  Будет чудная весна,
  Небо в золоте без дна,
  И деревья все с приветом
  Нас осыплют сладким цветом.
  Братья, сестры, вся семья,
  Свахи, дружки и друзья,
  Тьма гостей за скрипачами
  Поведут нас со свечами.
  На ковер тебя взведу –
  Пред колодцем, здесь в саду;
  Ты подашь мне дар богатый –
  Белый пальчик розоватый.
  И промолвлю громко я:
  «Посвящаю – ты моя» –
  А враги придут к нам в гости
  И полопают со злости…
  1906-1908

ВЕЧЕР Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Снова солнце взошло, вновь поникло за лес.
  День прошел, и не видел я света;
  День да ночь, сутки прочь – и ни знака с небес,
  Ни привета.
  И на западе снова клубятся пары,
  Громоздятся чудовища-тучи –
  Что там? Зиждет миры или рушит миры
  Некто дивно-Могучий?
  Нет, не зиждутся там и не рушатся там
  Ни миры, ни дворцы, ни престолы:
  То свой пепел струит по земным наготам
  Серый вечер бесполый.
  И шепчу я: в заботах о вашем гроше
  Своего не сберег я червонца …-
  И встает Асмодей и хохочет в луче
  Уходящего солнца.
  1907

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
I
  Быстро кончен их траур:отряхнулись и встали, –
  Я сажуся на землю.
  Голова моя в пепле, на ногах нет сандалий,
  Молча жду я и внемлю.
  Не могу я молиться у безмолвного храма,
  Здесь мольбы мои стынут:
  Еще храм их не рухнул, еще высится прямо,
  Но он Богом покинут.
  В сердце траур тяжелый, в сердце черная дума, –
  Те проходят, не чуя;
  И сижу, без сандалий, одиноко, угрюмо,
  Жду конца и молчу я.
II
  И когда я погибну в вашем брошенном храме,
  Захлебнусь в моей злобе –
  Пусть умру средь молчанья:не пятнайте слезами
  Мою память во гробе.
  Семь пожаров Геенны, что прошел я при жизни,
  Пусть найду и в могиле,
  Лишь бы худшей из пыток – вашим плачем на тризне
  Вы меня не казнили.
  Дайте гнить без помехи, глядя мыслью бессонной,
  Как гниете вы сами,
  И обглоданной пастью хохотать о бездонной
  Вашей муке и сраме…
  1908

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  … И будет,
  Когда продлятся дни, отвека те же,
  Все на одно лицо, вчера как завтра,
  Дни, просто дни без имени и цвета,
  С немногими отрадами, но многой
  Заботою; тогда охватит Скука
  И человека, и зверей. И выйдет
  В час сумерек на взморье погулять
  Усталый человек – увидит море,
  И море не ушло;и он зевнет.
  И выйдет к Иордану, и увидит –
  Река течет, и вспять не обратилась;
  И он зевнет. И в высь подымет взоры
  На семь Плеяд и пояс Ориона:
  Они все там же, там же… и зевнет.
  И человек, и зверь иссохнут оба
  В гнетущей Скуке, тяжко и несносно
  Им станет бремя жизни их, и Скука
  Ощиплет их до плеши, обрывая
  И кудри человека, и седые
  Усы кота.
  Тогда взойдет Тоска.
  Взойдет сама собой, как всходит плесень
  В гнилом дупле. Наполнит дыры, щели,
  Все, все, подобно нечисти в лохмотьях.
  И человек вернется на закате
  К себе в шатер на ужин, и присядет,
  И обмакнет обглоданную сельдь
  И корку хлеба в уксус, и охватит
  Его Тоска. И снимет свой чулок,
  Пролипший потом, на ночь – и охватит
  Его Тоска. И отхлебнет от мутной
  И тепловатой жижи – и охватит
  Его Тоска. И человек и зверь
  Уснут в своей Тоске, и будет, сонный,
  Стонать и ныть, тоскуя, человек,
  И будет выть, царапая по крыше,
  Блудливый кот.
  Тогда настанет Голод.
  Великий, дивный Голод – мир о нем
  Еще не слышал: Голод не о хлебе
  И зрелищах, но Голод – о Мессии!
  И поутру, едва сверкнуло солнце,
  Во мгле шатра с постели человек
  Подымется, замученный тревогой,
  Пресыщенный тоскою сновидений,
  С пустой душой; еще его ресницы
  Опутаны недоброй паутиной
  Недобрых снов, еще разбито тело
  От страхов этой ночи, и в мозгу
  Сверлит еще и вой кота, и скрежет
  Его когтей;и бросится к окну,
  Чтоб протереть стекло, или к порогу –
  И, заслоня ладонью воспаленный,
  Алкающий спасенья, мутный взор,
  Уставится на тесную тропинку,
  Что за плетнем, или на кучу сору
  Перед лачугой нищенской, – и будет
  Искать, искать Мессию! – И проснется,
  Полунага под сползшим одеялом,
  Растрепана, с одряблым, вялым телом
  И вялою душой, его жена;
  И, не давая жадному дитяти
  Иссохшего сосца, насторожится,
  Внимая вдаль: не близится ль Мессия?
  Не слышно ли храпение вдали
  Его ослицы белой? – И подымет
  Из колыбели голову ребенок,
  И выглянет мышонок из норы:
  Не близится ль Мессия, не бренчат ли
  Бубенчики ослицы? – И служанка,
  У очага поленья раздувая,
  Вдруг высунет испачканное сажей
  Свое лицо: не близится ль Мессия,
  Не слышно ли могучего раската
  Его трубы…
  1908

ПЕРЕД КНИЖНЫМ ШКАФОМ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод О.Румера)
  Привет тебе, хранитель древних свитков!
  Твой пыльный клад опять целую нежно…
  Душа вернулась с островов чужбины;
  Дрожа, как голубь, странствовавший долго,
  Она стучится в дверь родного дома.
  Родные свитки! Снова с вами я,
  Питомец ваш, от мира отреченный.
  Увы!Из всех роскошных благ земли
  Лишь вас одних моя познала юность;
  Вы садом были мне в разгаре лета,
  В ночь зимнюю – горячим изголовьем;
  И я привык хранить средь ваших строк
  Мое богатство – грезы о святыне.
  Вы помните? Бывало, бет-га-мидраш
  Оденет тьма; все разошлись давно,
  И в тишине придела – я один;
  Дрожа, слетает с уст молитва дедов,
  А там, в углу, близ вашего ковчега,
  Мерцает тихо вечная лампада.
  О, сколько раз – я мальчик был, и пух
  Еще не покрывал мои ланиты –
  Меня ночные ветры заставали
  Склоненным низко над старинной книгой,
  Исполненным то грез, то тайной жути.
  На столике передо мной лампада
  Беспомощно и тускло полыхала,
  В шкафу, средь книг, скреблась упорно мышь,
  В печи трещал последний уголек;
  Я замирал, томимый смертным страхом,
  От ужаса стуча зубами… Помню,
  Однажды – это было темной ночью –
  За окнами слепыми, на дворе,
  Угрюмо плача, завывала буря;
  Трещали ставни; духи преисподней
  Стучали в дом железными крюками…
  Моя твердыня рушилась во прах:
  Украдкою, из-под святой завесы,
  Покинув храм, Шехина удалилась,
  И мой старик – моя вторая тень
  И грез моих свидетель молчаливый –
  И он ушел и скрылся от меня.
  Лишь пламя лампы тихо умирало.
  Последний раз вздыхая перед смертью…
  И вдруг окно разбилось…Все погасло,
  И я – птенец бескрылый – из гнезда
  Упал во власть безглазой, черной ночи.
  И вот теперь, чрез много-много лет,
  Чело и душу мне избороздивших,
  Меня опять поставил ветер жизни
  Пред вами, свитки, – чада Амстердама,
  Славуты, Львова, Франкфурта. Опять
  Рука моя страницы ваши гладит,
  И тусклый взор блуждает между строк,
  В узоре букв пытаясь отыскать
  Следы моей души, – из колыбели,
  Взлелеявшей ее, услышать эхо
  Младенческих ее тревог и дум.
  Увы, мои наставники! Спокойна
  Душа моя, и взор не увлажнен…
  Как ни гляжу, – узнать вас не могу я;
  Из ваших букв, о старцы, не глядят
  На дно моей души живые очи,
  Измученные очи стариков;
  Ко мне оттуда не доходит шепот
  Иссохших уст, бормочущих в могилах,
  Мне каждая строка – жемчужин черных
  Рассыпанная нить, страницы – вдовы,
  А что ни буква – бедная сиротка.
  Померк мой взор, и ослабел мой слух,
  Иль вы истлели, вы, сыны бессмертья.
  И на земле вам больше доли нет,
  И тщетно я, как тать вооруженный,
  Без фонаря, киркою землю рыл,
  В кромешной тьме, не ведая покоя,
  И день, и ночь в могилах ваших роясь,
  Я все искал златых сокровищ жизни,
  Их корни снизу и с боков минуя.
  А между тем сокровища сверкали
  Над городом, людьми, и над холмами,
  И на глазах у всех плоды качали,
  И шумные водили хороводы,
  Морские дали пеньем оглашая,
  А до меня не донеслось и эхо.
  Как знать? Быть-может –
  Когда я вновь, гробокопатель, выйду,
  С кладбища духа в царство черной ночи,
  Тебя одну с собою принеся,
  Кирка, прилипшая к моим ладоням,
  И с ветхой пылью на усталых пальцах, –
  Быть-может, я – беспомощней, бедней,
  Чем раньше был – воздену руку к ночи,
  Моля ее принять меня на лоно
  И ласково плащом закутать черным,
  И ей скажу, смертельно утомленный:
  Приди, о ночь, и темными крылами
  Покрой меня:я из могил бежал,
  И сердце жаждет вечного покоя!
  А вы, светила ночи, братья в духе,
  Наперсники моей души!
  О, почему храните вы молчанье?
  Ужель вам брату нечего сказать
  Златых ресниц нежнейшим трепетаньем?
  Быть-может, есть, – но ваш язык забыл я,
  Таинственных речей не слышу ваших?
  Ответьте, звезды, ибо я тоскую.
  1910

* * * Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
        И сказал Амассия Амосу: Провидец, беги!…
        (Амоса , VII, 12).
  Бежать? О, нет! Привык у стада
  Я к важной поступи вола:
  Мой шаг тяжел, и речь без склада
  И, как секира, тяжела.
  Мой пыл угас, и в сердце холод,
  Но не на мне за то позор:
  Не встретил наковальни молот,
  И в гниль обрушился топор…
  Что ж, покорюсь Судьбе решенной,
  Свяжу мой скарб, стяну кушак
  И прочь пойду, цены поденной
  Не заработавший батрак.
  И будут рощи мне подруги,
  И будут долы мой приют,
  А вас – а вас лихие вьюги,
  Как сгнивший мусор, разметут…
  1910

ТАК БУДЕТ, – НАЙДЕТЕ ВЫ… Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод Ф.Сологуба)
  Так будет, – найдете вы летопись сердца
  На площади пыльной,
  И скажете: Жил человек прямодушный,
  Усталый, бессильный.
  И жил, и работал, смиренно готовый
  В углу затаиться.
  Встречал он без радости и без проклятья
  Все, что ни случится.
  Пойдет простодушно, – пути его были
  Всегда не лукавы.
  От малого дела не шел за великим,
  Не жаждал он славы.
  Незваное, поздно придет ли величье
  С ликующим звоном.
  Он станет, он глянет, дивяся, но тотчас
  Уходит с поклоном.
  Стучится ли в дверь к нему поздняя слава,
  Ее не впускал он.
  И наглость собачью, и заячью кротость
  Равно презирал он.
  Приют для души – невеликая келья
  В одно лишь оконце.
  В ней дух не являлся ни адского мрака,
  Ни горнего солнца.
  Молитву он знал, – тяжело ль становилось,
  Он в келью стремился,
  Склонялся к окну, трепетал и пылал он,
  И тихо молился.
  И длилась молитва, как дни его жизни,
  Но Вышняя сила
  Дала, что не надо, – в единой надежде
  Отказано было.
  До смерти душа не отчаялась в Боге,
  Ждала утешенья,
  И сердце молилось, и умерло сердце
  Во время моленья.
  1910

ВЕТКА СКЛОНИЛАСЬ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод Ю.Балтрушайтис)
  Ветка склонилась к ограде и дремлет –
  Как я – нелюдимо…
  Плод пал на землю – и что мне до корня,
  До ветви родимой?
  Плод пал на землю, как цвет, и лишь живы
  Листья с их шумом!
  Гневная буря их скоро развеет
  Тленом угрюмым.
  Будут лишь ночи, лишь ужас, где мира
  Не ведать, ни сна мне –
  Где одиноко мне биться средь мрака
  Главою о камни.
  Буду угрюмо висеть я на ветви
  Весною зеленой –
  Прут омертвелый, нагой и бесплодный,
  Средь цвета и звона …
  1911

ДА БУДЕТ УДЕЛ ВАШ БЕЗМОЛВНЫЙ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод Вяч.Иванова)
  Да будет удел ваш безмолвный
  Моим вожделенным уделом,
  Вы, ткущие жизнь свою втайне,
  Стыдливые словом и делом!
  Молчальники, в сердце смиренном,
  Как жемчуг в жемчужнице тесной,
  Святую мечту вы таите,
  Богатство души бессловесной.
  Добру в вас, как ягодам леса,
  Привольны завесы густые;
  Ваш дух – словно храм заповедный,
  Уста – что врата запертые.
  Во сне вам не снилось, убогим,
  Что всех вы вельмож благородней,
  Художники умного дела,
  Священники тайны Господней.
  Не видел чужой соглядатай
  Ни ваших торжеств, ни печали;
  Задумчиво взор ваш уходит
  Все в те же прозрачные дали.
  И мудрая та же улыбка –
  Познанья, прощенья, участья –
  Всех мимоидущихвстречает,
  Напутствует всех без пристрастья:
  Великих равно – и ничтожных,
  И добрых и грешных скитальцев.
  Вы тихо проходите миром,
  Как-будто на кончиках пальцев.
  Но бодрствует око, слух чуток,
  Высокое – сердце приметит,
  Всем трепетам жизни прекрасной
  Биеньем согласным ответит.
  Где ваша стопа ни ступала,
  Там сеяли вы ненароком
  Сев помыслов чистых, и вера
  Поила те глыбы потоком.
  Как небо лазурью исходит,
  Как свежесть дубравы наводят,
  Так вера из сердца струится,
  Но слов ей уста не находят.
  Устам заповедано слово,
  Перстам – красоты сотворенье;
  В безмолвие вы погрузили
  Глубоких восторгов горенье.
  И доли вам нет меж провидцев,
  Ни места за трапезой пышной;
  На стогнах следов не оставит
  Нетягостный шаг и неслышный.
  Из жизни псалом вы сложили:
  В ней сладость и стройность в ней та же,
  Вы Образа Божия в людях,
  Подобья Господнего стражи.
  Дыханием каждым и взором
  Служа в тишине Человеку,
  Вы лепоту духа струите
  В мирскую вселенскую реку.
  И сердце потока поите
  Из недр, ключевые криницы.
  Аминь! Мановеньене сгинет
  Чуть дрогнувшей вашей ресницы.
  Но, – как песнопенье созвездий, –
  Мерцая в недвижном величье,
  Воскресшее станет над миром
  Небесное ваше обличье.
  Замрут стародавние струны
  И древнего мудрость глагола,
  Забудутся Иеман, Иедуфун,
  Вещанья Дардои Халкола :
  Но ваши, и в роде грядущем,
  Живые черты не увянут,
  И в Лике едином, последнем –
  И лик ваш, и взор ваш проглянут.
  1915

МЛАДЕНЧЕСТВО Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод Вяч.Иванова)
  Тайно от мира, одну за другой, как звезды под утро,
  Жизнь погасила во мне сокровенные сердца надежды.
  Все-же томленье одно я сберег, одно упованье:
  Голос его не умолкнет в груди; ни шум повседневный
  Песни святой заглушить, ни злокозненный демон не может.
  Если еще, наяву ли, во сне ль, хоть на миг мимолетный, –
  О, хоть на миг мимолетный! – пред Господом светел предстану,
  Час мой закатный, молюсь, да вернет сновидение утра,
  Ясность младенчества вновь озарит обновленное сердце!
  Дух мой нечист, и моя же рука осквернила венец мой;
  Божьи забыл я стези, не стучусь у дверей Милосердья;
  К зовам оглох, и незряч на знаменья, – звезд отщепенец,
  Неба отверженец; лугу чужой; не приветствуем в поле
  Лаской колосьев, как встарь; отрешен от видений начальных;
  Чужд и себе самому. Но в хранилище тайном вселенной,
  Где не исчезнет ничто и ничей не изгладится образ, –
  Цело и детство мое, как печать на деснице Господней.
  Смене времен не подвержен тот лик, незапятнан, нетронут, –
  Вечной зарею в оправе своей издалече мне светит,
  Путь мой следит, и считает шаги, и мигает ресницей…
  Где ты? – далече! – родимый мой край, колыбельная пристань,
  Почва корней моих, духа родник и мечтаний услада,
  Милый душе уголок, излюбленный в мире просторном, –
  Нет ни травы зеленей, чем твоя, ни лазури прозрачней!
  Память, мой край, о тебе – как вино: тем душистей, чем старо;
  Первого снега белеет она чистотой непорочной…
  Первого утра виденье и первого сна изголовье,
  Родину тихую, край целомудренный в прелести свежей,
  Скрытый меж гор и дубрав и всех мест под солнцем юнейший,
  В глубь ветвящий стези, и тропы свои в рожь золотую,
  В тихих созвучиях полдень и ночь согласующий, утро
  С вечером, – вижу его, как он цвел, как сиял изначала
  Сердцу, как образ его начертал в моем духе Создатель,
  Чтоб до последнего дня и по край земли неизменно
  Целостным нес я то– образ в груди, все тот-же – в весенней
  Нежности, в летних лучах, под осеннею мглой и под снегом
  Так мне, недвижный, застылый с природою всей, предстоит он,
  Солнцем живым осиян иль торжественным таинством ночи,
  Уст моих чистых дыханье храня, лелея мой детский
  Трепет на глыбах камней, в одиночестве дебрей угрюмых,
  В таяньи облака, в дрожи листа, унесенного ветром
  С древа… Поднесь те леса чаровательно ткут свои тени,
  Каждая ветвь в них цела, нить каждая сети волшебной;
  Сладостных страхов былых сокровенные заросли полны;
  В чаще кустов притаились нежнейшие дремные грезы.
  Горы в коврах цветотканных,– незыблемы; мягкие склоны
  След моих ног берегут и, как встарь, улыбаются гостю;
  Эхо восторгов моих в их расселинах, чуткое, дремлет;
  Дух мой все бродит по ним и, дивясь их величью, немеет.
  Кров мой родной, гнездо безопасное, скиния мира,
  Матери светлым лицом озаренная, где возрастал я
  Ласки живой под крылом хранительным, где предавался
  Неге беспечной, прильнув к благовонному лону родимой!
  Вижу тебя на отлогом холме, под навесом каштана,
  Сельский приют и простой! Ты все там же, где встарь, неизменный
  Белый, под низкою кровлей, с оконцами малыми, домик!
  Выступы мхом зеленеют, трава прорастает сквозь щели.
  Окрест – сады, да глушь и бурьян. Молчаливо над ними
  Время волокнами туч проплывает; беленький домик,
  Мнится, следит на-юру, день и ночь, издалече за жизнью,
  Да обо мне вспоминает, о беженце дальнем, с тоскою…
  Там и доныне скользит моя тень в уголках потаенных…
  Знаю: единожды пьет человек из кубка златого;
  Дважды видение света ему не даруется в жизни.
  Есть лазурь у небес несказанная, зелень у луга.
  Свет у эфира, сиянье в лице у творений Господних:
  Раз лишь единый мы зрим их в младенчестве, после не видим.
  Все-же внезапное Бог дает озарение верным;
  Чуда того неразгадан исток, сокровен от провидцев.
  Молча готовлюсь и жду, день и ночь, мановения свыше, –
  Весь напрягаюсь, как арфы струна, простираюсь навстречу;
  Где и когда это будет – не ведая, вестника чаю.
  Сердце пророчит: воспомнит меня виденье святое;
  То, чего жаждет душа, навестит ее. И величавый
  Миг настанет, – мигнет ресницею Вечность, и глянет
  Сверху, как в дол из окна разверстого, в душу былое.
  Очи мои просветятся, прояснятся взором дитяти:
  В образах многих и сменах – единое, слито с природой,
  Детство мое протечет по тропам покинутым духа.
  Темные вспыхнут сияньем тропы заповедные, ярче
  Утренних снов; голоса зазвучат; приблизятся дали;
  Чудо забвенному краски вернет, безуханному запах.
  Будет мгновенным виденье, но миг тот единый затопит
  Сладостным сердце приливом, – и в нем изойдут мои силы…
  Буду стоять, изумленный, пред только-что виденным миром
  Многих чудес и святынь, пред оградою запечатленной
  Рая, чьих тайн не коснулась рука, не измолвило слово.
  Гулом исполнится дух; надо мной – удивление Божье;
  Очи в слезах; в глубине – торжественный гул, безглагольный.
  1917

ПОЭМЫ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

ПОДВИЖНИК

  (Отрывки из поэмы)
(Перевод В.Жаботинского)
  Еще сохранились на нашей чужбине
  Забытые миром, глухие углы,
  Где древний наш светоч дымится поныне,
  Чуть видно мерцая под грудой золы.
  Забитые души, унылые души,
  Последние искры большого костра,
  Там чахнут, как травка средь зноя и суши,
  Без срока, без смысла, без зла и добра.
  И вот, иногда, по глухим этим гнездам
  Проходишь ночною порой, одинок,
  В тот час, когда счету нет на небе звездам,
  И шепчет трава, и шуршит ветерок, –
  И вдруг донесется невнятно и тупо
  Бормочущий голос, тоскливый, как вой.
  И тень ты увидишь в окошко – тень трупа,
  Который трясется, как будто живой –
  Дрожит, озаренный мерцающей свечкой,
  Бормочет и стонет под шорох страниц:
  То учится юный Подвижник за печкой
  В одной из молелен-темниц.
  Не день, не неделю, не месяц он занят, –
  Шесть лет в этом доме провел он подряд:
  Здесь детство завяло и юность уж вянет,
  И выцвели щеки, и вылинял взгляд.
  Шесть лет – лучших лет расцветающей силы,
  Как тень, пролетели над ним без следа,
  Как будто далеко от этой могилы
  Шло время, не зная дороги сюда;
  Как будто давно уж за ветхим порогом
  Не стало вселенной, застыла земля,
  И вкруг не менялись, разубраны Богом
  То в саван, то в зелень, леса и поля;
  Как будто бы солнце меж ветками сосен
  Ему не бросало в окно свой привет,
  Как будто не жил он, как будто не рос он –
  Как тень, как насмешка, шесть лет!
  Шесть лет! И в стоячей воде ешибота
  В шесть лет совершилась чреда перемен:
  Ведь есть же и сердце, и к жизни охота,
  И страсти в питомцах святых его стен.
  И веянья мира врывались сквозь стены:
  То полны скамейки, то пусты они;
  Приходят, уходят за сменами смены;
  Иных ждут родные на «Грозные Дни»;
  Иные весь праздник в селеньях окрестных
  Гостят на свободе (смотрителя нет!):
  У добрых людей, неученых, но честных,
  Грядущим раввинам – приют и привет.
  А есть и другие – конец их печальный,
  И след их утерян: их выгнали прочь.
  Один был застигнут с колодой игральной,
  Другой – со служанкой в весеннюю ночь,
  А третий – в субботу с цыгаркой заветной
  В убежище тайн, где не видит никто;
  Четвертый попался за книжкой запретной,
  А пятый – а пятый не знаю за что.
  Иным повезло – им досталися жены
  Из пышных толстух, деревенских девиц;
  Тот кончил – теперь он раввин и ученый
  В одной из великих соседних столиц;
  Но он – он прилип, никуда не стремится,
  Закрыла весь мир от него пелена:
  А что перед ним? Темный угол – страница –
  А дальше – глухая стена.
  С зарею, когда не различите взглядом
  «Меж белым и синим, меж волка и пса»,
  И в сумраке тихом горят мириадом
  Еще не погасших светил небеса; –
  Последнюю мирно вкушая дремоту,
  Застыл городок, и петух не пропел,
  И набожный люд, аки лев на охоту,
  Еще на молитву восстать не успел; –
  И мир словно весь притаился, безмолвный,
  И ждет к обновленью призыва с небес,
  И грезит он грезу последнюю, полный
  Волшебных намеков, и тайн, и чудес; –
  В святой тишине, и могучей, и кроткой,
  Сокрыты его голоса и черты; –
  В тот час, пробудясь от дремоты короткой,
  Встает наш Подвижник среди темноты.
  И слышит один только ветер летучий
  Шаги по дороге, где нет никого,
  И видят одни только звезды да тучи
  Ночную тропинку его.
  И вот по дороге, бывало, запляшет,
  Как бес-искуситель, пред ним ветерок
  И пейсики гладит,и ласкою пашет,
  И на ухо шепчет греховный урок.
  А красные веки, слипаясь краями,
  Как будто бы молят его: «Пожалей!
  Глаза твои слепнут и гаснут под нами,
  Устали мы с ними от пытки твоей.
  Вчера ты нас мучил весь день и полночи,
  А летом так долги горячие дни!
  Твой сон не успел освежить нас, нет мочи,
  Мы больше не можем – вернись и усни!»
  Но вдруг, отгоняя греховные думы,
  По векам проводит он тощей рукой,
  И снова шаги нарушают угрюмый
  На улицах сонных покой.
  Но ветер не сдался – он прячется в зелень,
  И манит, травою, листвою шурша:
  «Приди к нам, покойся, – ковер твой постелен –
  Пусть свежестью нашей напьется душа!»
  «Мы дремлем» – лепечут с истомою сонной
  Листочки и травы пред ним и над ним,
  И звезды мерцают из выси бездонной:
  «Мы тоже – с глазами открытыми спим»…
  Все пахнет – и сад, и деревья, н поле,
  И сладкая в горло струится волна,
  И, пьяный, он дышит, почти поневоле,
  Всей грудью, всей грудью, до самого дна.
  Бескровные губы широко раскрыты,
  Широко раскрыта под воротом грудь, –
  И, словно наемник, таскавший граниты,
  Все тело, все члены вопят: «отдохнуть!»
  И вот простирает он руки без силы,
  Как будто бы просит спасти и помочь:
  «Возьми меня, ветер, укрой меня, милый,
  Устал я, мне тесно, умчи меня прочь!» –
  Но вдруг пробежало мгновенье тревоги
  Среди зашумевших о чем-то ветвей –
  И он вспоминает, что сбился с дороги,
  И мчится, спасаясь от адских сетей.
  И вновь, напевая невнятно и глухо,
  Весь день простоит он в углу недвижим –
  И в эти минуты, на подвиге духа,
  Что сталь и гранит – перед ним?
  …………
  …………
  «Так учит нас Рава «… «Так учит Аббайя»…
  И, шопотом хриплым весь мир заглуша ,
  Не слышит он сам, что в груди, погибая,
  Рыдает и молит живая душа.
  Не слышит, не слышит! И смолкнут моленья.
  Душа онемеет, завянут мечты,
  Угаснут желанья, зачахнут стремленья,
  Растоптаны, сгинут во мраке цветы, –
  И станет душа его грудою пепла.
  Сгорев ненасыщенной жаждою див,
  Затем что иссохла, оглохла, ослепла,
  Нигде не любима, нигде не любив;
  Глаза, одаренные дивною властью
  Объять беспредельный простор мировой,
  Потухнут, не видев, не вспыхнувши страстью,
  Ничем не пленившись от жизни живой;
  Как призрак, – как ящер в заброшенной щели,
  Не жив, отживет он отвергнут и нем…
  Зачем он родился и гибнет без цели,
  И он, и другие – зачем?
  1895

ЗОРИ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  Я рос одиноко, и в детстве безлюдном
  Любил притаиться, уйти в тишину;
  В душе моей жажда о светлом и чудном
  Шумела, бродила, подобно вину.
  Часами я грезил в углу незаметном,
  И в око вселенной гляделся мой взор;
  Слетались друзья – пошептать о заветном,
  И в сердце их голос звучит до сих пор.
  Друзей было много: и пташка, и мошка,
  И куст, и березка, и кучка грибов,
  Луна, что стыдливо сияет в окошко,
  Скрипенье калиток и мрак погребов;
  Колючий репейник под старым забором,
  Лучи, что струятся капризным узором
  От солнца, от свечки, осколков стекла,
  Чердак, паутина пустого угла,
  Таинственный сумрак в пучине колодца
  (И сладко, и жутко тому, кто нагнется!),
  И эхо, и зыбкий мой образ на дне,
  И скрежет пилы, и часы на стене,
  Что смутно лепечут – быть может о Боге;
  И дикая груша, и вдруг, на дороге,
  Из сада чужого упавший орех,
  И божья коровка, что в панцырь одета, –
  Друзей было много. Но лучше их всех –
  Лучи золотистого света.
  Я летом узнал их. Малютки-лучи,
  Как ангелы легки, как кровь горячи,
  Однажды резвились по речкам и нивам
  И вдруг обожгли, веселясь, и меня –
  И радость меня подхватила приливом,
  И взор мой блеснул первой искрой огня.
  И стал я собратом их тайного круга, –
  И как полюбили мы славно друг друга!
  Бывало, чуть свет (так уютна кровать!)
  Они уж стучатся в окошко: вставать!
  Вскочу, одеваюсь, сквозь сон еще млея –
  Они мне мигают, торопят: живее!
  Куда-то сапог я забросил вчера,
  Ищу впопыхах – а снаружи: пора!
  Оденусь, и к двери опрометью кинусь –
  Их нет, разлетелись и дразнят: лови нас!
  Я здесь, я на крыльях сиянья лечу, –
  Я брат ваш, я легкий, подобно лучу, –
  Летим на поляну, под хохот и визги
  В траве поваляться, росистой, густой,
  И вдруг, рассыпая жемчужные брызги,
  Пройтись по зеленым коврам чехардой!
  Упали в траву, и ныряем в росинках,
  Заискрился луг от веселой толпы,
  Алмазы без счету горят на былинках,
  И радугу мечут, сверкая, шипы –
  На каждой колючке, на каждом листочке
  Дрожит и блестит по мерцающей точке,
  Султан изумрудных лучей…
  И вдруг – взволновался стотысячеглазый
  Сверкающий луг, – изумруды, алмазы
  Смешались в одно ослепленье очей:
  Забрел к нам теленок, отставший от матки,
  Сбежались цыплята порыться в корнях –
  Шныряют, ныряют, и прячутся в прятки;
  И луг улыбнулся, сияя в огнях.
  Как горлинка в небе, я плаваю в свете –
  Дрожу в нем, опутан, как горлинка в сети,
  Опутан, окутан мильоном обвитий
  В его золотисто-лазурные нити:
  То детство лучится и солнцу смеется;
  И губы смеются, и сердцу поется.
  От ласки сияний, без грани, без краю
  Я искрюсь, я тлею, я млею, я таю…
  Я пьян от сиянья, в плену, в забытьи –
  Они меня будят и кличут: на нивы!
  И в миг уж мы там, и горят переливы,
  И резво скользят золотые струи
  По резвым головкам колосьев усатых…
  И весело ниве. Тьма пестрая птиц
  Проносится мимо с приветом «цвиц-цвиц».
  Рой бабочек легких и тканнокрылатых
  Порхают и реют и вьются над ней,
  Дрожа мириадом стоцветных огней,
  Белеют, багрятся, горят, золотятся,
  И тонут в сияньи, и снова родятся,
  Как будто бы некто, шутя, с высоты
  Пригоршнями сеет живые цветы;
  Резвятся, танцуя с лучами над нивой,
  Гоняясь за ними в игре шаловливой
  Под гомон и звон скрипачей полевых –
  Оркестра, что скачет, трещит и стрекочет,
  Жужжит и сверлит и скрежещет и точит –
  И воздух как будто звенит и не хочет,
  И сонно рокочет, и в рокоте тих…
  Жара. Утомилась веселая банда.
  Купаться, на пруд! – прозвенела команда –
  И мчатся, играя, гоняясь, спеша.
  К пруду, что сияет в кольце камыша.
  Чуть плещутся воды под полднем, ленивы,
  То искрясь на солнце, то прячась под ивы.
  Как зеркало блещет одна полоса,
  И в ней отразилася высь голубая.
  Жемчужные тучки проносятся, тая, –
  И все там иное: не те небеса,
  Свет солнышка мягче горит, охлажденный,
  Фатою покоя подернут весь мир
  И нежится в глуби спокойной и сонной,
  Где все – безмятежность, и греза, и мир…
  А дальше, объятая сладостной ленью,
  Зеленая влага замкнута в залив,
  И справа и слева насупился тенью
  Над царством подводным прибрежный обрыв;
  И там опрокинут камыш золотистый,
  И волосы ивы плакуче-ветвистой,
  И камни, и бедный челнок у ствола,
  И жилы корней над обрывом, утята,
  И аист без правой ноги, что поджата,
  И прачка босая – все тенью объято,
  Все свежесть, прохлада, и сумрак и мгла…
  А дальше – ковер из сверкающих струек
  И змеек и блесток и звезд и чешуек,
  Сплошной золотой ярко-трепетный плеск, –
  Распались два солнца, что сверху и снизу,
  И пыль их слилась в искрометную ризу,
  Где все – ослепленье, мерцаньеи блеск!
  Купаться, купаться! – И, дрогнув, потрясся
  Сверкающий в искрах и блестках ковер
  И стал, как одна раскаленная масса,
  И тысячи красок смешались в узор,
  И дрогнул подводный небесный шатер,
  И дрогнуло солнце, и на-семь распалось,
  И семеро солнц на волнах закачалось,
  Друг с другом играя, друг друга дразня,
  Слилось, и распалось, и снова слилося –
  И с миром подводным исчезло в хаосе
  Потопа сияний и в море огня.
  И я, в море света без дна и без грани,
  Как губка, впиваю богатство сияний,
  Очищен и влагой, и лаской лучей;
  И тысячью горных журчащих ключей
  В душе моей радость звенит и трепещет,
  Как музыка танца, что льется и плещет
  По струнам бесчисленных арф…
  Я вышел и сел на зеленое ложе –
  Любуюсь на зыбь угасающей дрожи,
  На зыбь, что струится, как газовый шарф.
  На зыбь, что сверкает багряным отливом,
  И жжет фейерверк из малюток-ракет,
  И искры взметнет последним порывом –
  Слабее – слабее – и стихла – и нет…
  И вновь, как дотоле, спокойное лоно
  Зеркально и ясно, недвижно и сонно,
  И мир отраженный застыл, молчалив,
  Под тенью таинственной ив.
  И только напротив, где, ровен и гладок
  Сливается берег с лучистой водой,
  Свой невод волочит рыбалка седой,
  И сыплются капли, как тысяча радуг,
  Алмаз за алмазом, звезда за звездой…-
  Не мне ль он струит золотистое зелье
  В хрустальную чашу?
  Я весь опьянен…
  А капли бегут и плетут ожерелье…
  И легок и сладок мой сон.
  Вдруг – по водам, над покоем
  Их сверкающей парчи,
  Пронеслися легким роем
  Шалуны-лучи.
  Чище света, легче дыма,
  Словно только сорвались
  С нежных крыльев херувима,
  Что умчался в высь;
  И хранят еще их глазки
  Отраженье Божества –
  И поют, кружася в пляске,
  Дивные слова :
  «Приди к нам, малютка,
  Приди к нам, прекрасный,
  Приди к нам за светом,
  Пока не темно, –
  В пучине сиянья
  Безбрежной и ясной
  Утонем и канем
  Глубоко на дно.
  Там в зале зеркальной
  Средь башни хрустальной
  Есть яхонт, как солнце
  С лазурным огнем.
  То свет первозданный,
  То свет изначальный –
  И полную чашу
  Тебе мы нальем.
  И выпьешь, и светом
  Наполнятся ткани,
  И брызнут, и хлынут,
  Подобно слезам,
  Лучистые ласки
  Несчетных сияний,
  И в сладостной муке
  Исчезнешь ты сам…»
  Не смолк еще лепет невнятного хора –
  Они уже в чаще соседнего бора,
  Бросают мне взором прощальный привет,
  Мигают: «до завтра!» – и скрылись. Их нет
  ……………
  ……………
  И было однажды…Когда это было?
  3а что? – Я не знаю, не помню того;
  Но взор их прощальный погас так уныло,
  И мне не сказал ничего…
  На утро – какой то неласковый, грубый,
  Свет солнца обжег мне ресницы и губы;
  Взглянул я в окошко – там солнце не то;
  Я ждал – и никто не вернулся, никто…
  И песенка Зорь онемела навеки.
  Но в сердце звучит ее эхо, и некий
  Живет ее отблеск в мерцаньи зрачка;
  И лучшие сны мои в мире холодном,
  И лучшие грезы о счастьи свободном
  Бегут из ее родника.
  1901

МЕРТВЕЦЫ ПУСТЫНИ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  40. И встали рано поутру, и поднялись на вершину горы, и сказали: мы взойдем, мы взойдем на то место, о котором изрек Господь запрещение за то, что мы прегрешили.
  44. И дерзнули они подняться на вершину горы; а ковчег Завета Господня и Моисей не тронулись из среды стана.
  45. И сошли Амалекитянин и Ханаанеянин, обитавшие на той горе, и разбили их, и поразили их до истребления.
  – (Числа, XIV)
  Сказал мне тот Араб: пойдем, я покажу тебе Мертвецов Пустыни. Я пошел к ним и видел их; они казались только одурманенными, и лежали они навзничь. У одного из них было согнуто колено; тот Араб въехал под колено верхом на верблюде, и в руке его подъятое копье – и не коснулся его.
  (Из странствий Рабба-Бар-Бар-Ханы:Baba Bathra 73,74)
  То не косматые львы собралися на вече пустыни,
  То не останки дубов, погибших в расцвете гордыни, –
  В зное, что солнце струит на простор золотисто-песчаный,
  В гордом покое, давно, спят у темных шатров великаны.
  Вдавлен под каждым песок, уступивший тяжелой громаде;
  Крепок их сон на земле, и уснули в воинском наряде –
  Каменный меч в головах, закинуты копья за спины,
  Дротики лесом торчат из песка, словно роща тростины.
  Головы в космах назад опрокинуты, тяжко, лениво,
  Кудри рассыпались вкруг, густые, как львиная грива,
  Грозные лица – как медь, очерненная жаром полдневным.
  Резвой игрою лучей и бурей в безумии гневном;
  Строги могучие лбы, что в небо с угрозой глядятся;
  Брови нависли, как чаща, где страшные чуда гнездятся;
  Пряди густой бороды, словно змеи, сплетенные в схватке,
  Кроют гранитную грудь и вьются по ней в беспорядке;
  Грудь – словно наковаль Божья, что с молотом тяжким знакома:
  Чудится – Время свой молот, разящий ударами грома,
  Долго пытало на них, и внутри затаенная сила
  В глыбу сковалась и так навеки безмолвно застыла :
  Только глубокие шрамы, как надпись на древней гробнице,
  Зоркому скажут орлу, что парит над безгласной станицей,
  Сколько и стрел, и мечей, и всех смертоносных орудий
  В брызги и пыль раздробилось об эти гранитные груди.
  Солнце вставало и гасло, и шло за столетьем другое;
  Степь содрогалась от бурь и опять застывала в покое…
  Словно в тоске о былом, синеют за далью равнины,
  В гордой, безмолвной красе, одиноки отвека, вершины,
  На трое суток пути – ни звука в пространствах сыпучих:
  Смолк поглощенный пустыней, клич поколенья Могучих,
  Стер ураган их шаги, потрясавшие землю когда то,
  Степь затаила дыханье, и скрыла, и нет им возврата,
  Может быть, некогда в прах иссушат их ветры востока,
  С запада буря придет и умчит его пылью далеко,
  До городов и людей донесет и постелет, развеяв, –
  Там первозданную силу растопчут подошвы пигмеев,
  Вылижет прах бездыханного льва живая собака,
  И от угасших гигантов не станет ни звука, ни знака…
  Зной и затишье. Но вдруг, иногда, на просторе песчаном
  Черная тень промелькнет, поплывет над поверженным станом,
  В ширь и в длину и вокруг очертит во мгновение ока –
  И неподижно замрет над одним из уснувших глубоко.
  Сам он и на семь локтей в окружении все потемнело;
  Миг – содроганье – шум крыл – и паденье могучего тела:
  Тяжкою глыбой низвергся на ребра недвижимой цели,
  Мощно-крылат и когтист, горбоносый орел, сын ущелий.
  Хищные когти орла – как булат дорогого чекана,
  Но, как алмаз, отвердела широкая грудь великана;
  Миг – и борьба началась, состязанье гранита и стали.
  Вдруг – содрогнулся орел, отстранился, глаза засверкали:
  Дивно покоится вкруг, величава, дремучая сила…
  Вздрогнул, и крылья простер, и вознесся к зениту светила,
  Хрипло к могучему солнцу бросил свой клекот могучий,
  Выше, и выше, и скрылся в бездонном просторе за тучей.
  Только внизу, на копье, бездыханной рукою зажатом,
  Бьется перо – бурый клок, оброненный монархом пернатым,
  Бьется, трепещет и блещет, одно, сиротливо-чужое…
  Спят исполины. Ни звука. Пустыня застыла в покое.
  Или, бывало, чуть полдень окутает степь, темносиний-
  Выполз узорчатый змей, из великих удавов пустыни,
  Выполз, и свился в кольцо, блестя чешуей расписной;
  То он недвижно лежит, отдаваясь недвижному зною,
  Тая в истоме жары и купаясь в сиянии лета;
  То распрямится навстречу лучам золотистого света,
  Пастью широкой зевнет и, волнуя свои переливы,
  Баловень старой пустыни, резвится в песке, шаловливый.
  То – встрепенулся, рванулся, пополз с тихим свистом шипенья,
  Быстро толчками скользит, извивая упругие звенья, –
  Вдруг – перестал, и на треть поднялся, как обломок колонны –
  Столп из кумирни волхвов, письменами волшбы испещренный,
  И золотистой повел головою, от края до края
  Нечто медлительным взглядом пронзающих глаз озирая:
  То исполины пред ним, лежат без числа и предела,
  К небу нахмурены брови грозно и гневно и смело;
  Вспыхнула в глазках змеиных, зеленым огнем пламенея,
  Искра шипящей вражды, заповедной от древнего змея, –
  Легкой волной прокатился трепет безмолвного гнева
  От расписного хвоста до разверстого черного зева,
  Пестрое горло раздулось, и, злобно шипя, задрожало,
  Словно вонзиться готово, двуострое черное жало.
  Миг – и отпрянул назад, свернулся, шипенье застыло:
  Дивно покоится вкруг, величава, дремучая сила…
  Прянул назад и уполз, и, сверкая, клубятся спирали,
  Искрятся, рдеют, горят – и исчезли в мерцаниях дали,
  Спят исполины. Ни звука. Пустыня застыла в покое.
  
  Или подымется месяц на тихое небо ночное;
  Степь и открыта и скрыта, разубрана черным и белым:
  В белом – безбрежный песок, уходящий к безвестным пределам,
  Черным очерчены тени высоких и мрачных утесов:
  Мнится – не тени, а стадо слонов, допотопных колоссов,
  Что собрались помолчать о тайнах Былого на вече,
  Встанут с зарей, и пойдут, и тихо исчезнут далече,
  Грустно и жутко луне, ибо там, на равнине бескрайной,
  Ночь и пустыня, и древность сливаются тройственной тайной;
  Грустно и жутко пустыне, и сон ее – скорбь о вселенной,
  И за бездонным молчаньем чудится стон сокровенный. –
  Лев иногда в эту пору, могучий, проснется, воспрянет,
  Выйдет неспешно ступая, дойдет до гигантов, и станет,
  Голову гордо подымет, венчанный косматым убором,
  Недра безмолвного стана роя пылающим взором:
  Стан исполинов велик, и великая тишь над равниной,
  Сон их тяжел и глубок, и не дрогнет ни волос единый,
  Словно б их тенями копий, как сетью, земля прикрепила,
  Долго глядит он на них: величава дремучая сила, –
  Вдруг колыхнул головой – и, гремя, раскатилось рыканье,
  И необъятно кругом по пустыне прошло содроганье,
  Рухнуло эхо, дробясь, и осколками грянуло в горы,
  И мириадом громов ответили гулко просторы,
  Где-то заплакали совы, где то завыли шакалы,
  Ужас и трепет и вопль наполнил равнину и скалы –
  То застонала, полна вековых несказанных уныний,
  Устали голода, боли, – жалоба старой пустыни,
  Миг он, внимая, стоит – и, насытяся мощью державы,
  Вспять обращает стопы, спокойный, большой, величавый;
  Полузакрыты, горят равнодушным презрением очи,
  Царственна поступь его, – и скрылся за пологом ночи,
  Долго, рыдая, дрожат пробужденные скорбные звуки:
  Стонет пустыня, ей тяжко, и ропщет на горькие муки;
  Лишь пред зарей, утомясь, затихла в дремотном тумане,
  Спит и не спит, и о завтра плачет неслышно заране.
  Тихо восходит заря… Пустыня застыла в покое.
  Спят исполины. Ни звука… Идет за столетьем другое…
  Но иногда, возмутясь против ига молчанья и скуки,
  Мстит и пустыня Творцу за свои одинокие муки:
  Бурей встает, и смерч воздымает к обители Божьей,
  Яростно мечет, и рвет, и у трона колеблет подножье,
  Вызов бросает Творцу и, бунтуя в безумной крамоле,
  Рвется низвергуть Его, и Хаос утвердить на престоле.
  Дрогнул от гнева Творец; миг – и нет уж лазури безбрежной:
  Как раскаленный металл, небеса над пустыней мятежной;
  Хлещет багровый поток, затопляя в бушующей лаве
  Богом разрушенный мир и вздымаясь до горных оглавий, –
  Дико взревела земля, смешалося небо с пустыней,
  Тучи с сыпучим песком в единой бурлящей пучине,
  И, от шакала до льва, до могучего льва-великана,
  Все закружилось, как пыль, в безумном кольце урагана.
  В эти мгновенья –
  Вдоль по рядам исполинов проносится гул пробужденья,
  И от земли восстает мощный род дерзновенья и брани,
  С яростью молний в очах и с мечом в гордо поднятой длани,
  И, раздирая рычанье и грохот и свист урагана,
  К небу подъемлется клич, грозный клич от несметного стана,
  Ширясь, гремит и гремит и несется над бурей далеко:
  – Мы соперники Рока,
  Род последний для рабства и первый для радостной воли!
  Мы разбили ярем, и судьбу мятежом побороли;
  Мы о небе мечтали – но небо ничтожно и мало,
  И ушли мы сюда, и пустыня нам матерью стала.
  На вершинах утесов и скал, где рождаются бури,
  Нас учили свободе орлы, властелины лазури, –
  И с тех пор нет над нами владыки!
  Пусть замкнул Он пустыню во мстительном гневе Своем:
  Все равно – лишь коснулись до слуха мятежные клики,
  Мы встаем!
  Подымайтесь, борцы непокорного стана:
  Против воли небес, напролом,
  Мы взойдем на вершину!
  Сквозь преграды и грохот и гром
  Урагана !
  Мы взойдем на вершину, взойдем
  Пусть покинул нас Бог, что когда то клялся: Не покину;
  Мы без Бога пойдем, и взойдем без ковчега Завета,
  Гордо встретим Его пепелящие молнией взоры,
  И наступим ногой на Его заповедные горы,
  И к твердыням врага – кто б он ни был – проложим дорогу!
  Голос бури – вы слышите – чу! –
  Голос бури взывает: «Дерзайте!»
  Трубите тревогу,
  И раздолье мечу!
  Пусть от бешенства скалы рассыплются комьями глины,
  Пусть погибнут из нас мириады в стремленьи своем –
  Мы взойдем, мы взойдем
  На вершины! –
  И страшно ярится пустыня, грозней и грозней,
  И нет ей владыки;
  И вопли страданья и ужаса мчатся по ней,
  Безумны и дики,
  Как будто бы в недрах пустыни, средь мук без числа,
  Рождается Нечто, исчадье великого зла…
  И пролетел ураган. Все снова, как было доныне:
  Ясно блестят небеса, и великая тишь над пустыней.
  Сбитые в кучу, ничком, оглушенные, полные страха,
  Мало по малу встают караваны, и славят Аллаха.
  Снова лежат исполины, недвижна несчетная сила;
  Светел и ясен их вид, ибо с Богом их смерть примирила.
  Места, где пала их рать, не найдут никогда человеки:
  Буря холмы намела и тайну сокрыла навеки.
  Изредка только наездник-Араб пред своим караваном
  Доброго пустит коня в весь опор по равнинам песчаным;
  Сросся с конем и летит, что птица, по шири безбрежной,
  Мечет копье в вышину и ловит рукою небрежной.
  Чудится – молния мчится пред ним по песчаному полю,
  Он, настигая, хватает, и вновь отпускает на волю…
  Вот уж они на холме, далёко, чуть видимы глазу…
  Вдруг – отпрянул скакун, словно бездну завидевши сразу, –
  Дико взвился на дыбы, как в испуге вздымаются кони, –
  Всадник нагнулся вперед – глядит из-под левой ладони –
  Миг – и коня повернул – на лице его страх непонятный,
  И, как из лука стрела, несется дорогой обратной.
  Вот доскакал до своих и поведал им тайну равнины.
  Внемлют, безмолвно дивясь, рассказу его бедуины,
  Ждут, чтоб ответил старейший – в чалме, с бородой среброкудрой.
  Долго молчит он – и молвит: «Валлах! Да святится Премудрый!
  Видел ты дивных людей: их зовут Мертвецами Пустыни.
  Древний, могучий народ, носители Божьей святыни,
  Но непокорно-горды, как хребты аравийских ущелий –
  Шли на вождя своего, и с Богом бороться хотели;
  И заточил их Господь, и обрек их на сон без исхода –
  Грозный, великий урок и память для рода и рода …
  Есть на земле их потомки: зовут их народом Писанья».
  Молча внимают Арабы загадочной правде сказанья;
  Лица их полны смиренья пред Богом и Божиим чудом,
  Дума в глазах, – и пошли к навьюченным тяжко верблюдам.
  Долго сверкают, как снег, издалека их белые шали;
  Грустно кивают верблюды, теряясь в мерцаниях дали,
  Словно уносят с собой всю тоскливость легенд про былое…
  Тихо. Пустыня застыла в своем одиноком покое…
  1902

СКАЗАНИЕ О ПОГРОМЕ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод В.Жаботинского)
  … Встань, и пройди по городу резни,
  И тронь своей рукой, и закрепи во взорах
  Присохший на стволах и камнях и заборах
  Остылый мозг и кровь комками: то – они.
  Пройди к развалинам, к зияющим проломам,
  К стенам и очагам, разбитым словно громом:
  Вскрывая черноту нагого кирпича,
  Глубоко врылся лом крушительным тараном,
  И те пробоины подобны черным ранам,
  Которым нет целенья и врача.
  Ступи – утонет шаг: ты в пух поставил ногу,
  В осколки утвари, в отрепья, в клочья книг:
  По крохам их копил воловий труд – и миг,
  И все разрушено…
  И выйдешь на дорогу –
  Цветут акации и льют свой аромат,
  И цвет их – словно пух, и пахнут словно кровью;
  И на зло в грудь твою войдет их сладкий чад,
  Маня тебя к весне, и жизни, и здоровью;
  И греет солнышко, – И, скорбь твою дразня,
  Осколки битого стекла горят алмазом –
  Все сразу Бог послал, все пировали разом:
  И солнце, и весна, и красная резня!
  Но дальше. Видишь двор? В углу, за той клоакой, –
  Там двух убили, двух: жида с его собакой.
  На ту же кучу их свалил один топор,
  И вместе в их крови свинья купала рыло.
  Размоет завтра дождь вопивший к Богу сор,
  И сгинет эта кровь, всосет ее простор
  Великой пустоты бесследно и уныло –
  И будет снова все попрежнему, как было…
  Иди взберись туда, под крыши, на чердак:
  Предсмертным ужасом еще трепещет мрак,
  И смотрят на тебя из дыр, из теней черных
  Глаза, десятки глаз безмолвных и упорных.
  Ты видишь? То они. Вперяя мертвый взгляд,
  Теснятся в уголке, и жмутся, и молчат.
  Сюда, где с воем их настигла стая волчья,
  Они в последний раз прокрались – оглянуть
  Всю муку бытия, нелепо-жалкий путь
  К нелепо-дикому концу, –и жмутся молча,
  И только взор корит и требует: За что?-
  И то молчанье снесть лишь Бог великий в силах!…
  И все мертво кругом, и только на стропилах
  Живой паук:он был, когда свершалось то, –
  Спроси, и проплывут перед тобой картины:
  Набитый пухом их распоротой перины
  Распоротый живот – и гвоздь в ноздре живой;
  С пробитым теменем повешенные люди;
  Зарезанная мать, и с ней, к остылой груди
  Прильнувший губками, ребенок; – и другой,
  Другой, разорванный с последним криком «мама!»
  И вот он – он глядит, недвижно молча, прямо
  В Мои глаза и ждет отчета от Меня…
  И в муке скорчишься от повести паучьей,
  Пронзит она твой мозг, и в душу, леденя,
  Войдет навеки Смерть… И, сытый пыткой жгучей,
  Задушишь рвущийся из горла дикий вой
  И выйдешь – и земля все та же, – не другая,
  И солнце, как всегда, хохочет, изрыгая
  Свое ненужное сиянье над землей…
  И загляни ты в погреб ледяной,
  Где весь табун, во тьме сырого свода,
  Позорил жен из твоего народа –
  По семеро, по семеро с одной.
  Над дочерью свершалось семь насилий,
  И рядом мать хрипела под скотом:
  Бесчестили пред тем, как их убили,
  И в самый миг убийства… и потом.
  И посмотри туда: за тою бочкой,
  И здесь, и там, зарывшися в сору,
  Смотрел отец на то, что было с дочкой,
  И сын на мать, и братья на сестру,
  И видели, выглядывая в щели,
  Как корчились тела невест и жен,
  И спорили враги, делясь, о теле,
  Как делят хлеб, – и крикнуть не посмели,
  И не сошли с ума, не поседели
  И глаз себе не выкололи вон
  И за себя молили Адоная!
  И если вновь от пыток и стыда
  Из этих жертв опомнится иная –
  Уж перед ней вся жизнь ее земная
  Осквернена глубоко навсегда;
  Но выползут мужья их понемногу –
  И в храм пойдут вознесть хваленья Богу
  И, если есть меж ними коганим,
  Иной из них пойдет спросить раввина:
  Достойно ли его святого чина,
  Что с ним жила такая, – слышишь? с ним!
  И все пойдет, как было…
  И оттуда
  Введу тебя в жилья свиней и псов:
  Там прятались сыны твоих отцов,
  Потомки тех, чей прадед был Иегуда,
  Лев Маккавей, – средь мерзости свиной,
  В грязи клоак с отбросами сидели,
  Гнездились в каждой яме, в каждой щели –
  По семеро, по семеро в одной…
  Так честь Мою прославили превыше
  Святых Небес народам и толпам:
  Рассыпались, бежали, словно мыши,
  Попрятались, подобные клопам,
  И околели псами…
  Сын Адама,
  Не плачь, не плачь, не крой руками век,
  Заскрежещи зубами, человек,
  И сгинь от срама !
  Но ты пойдешь и дальше. Загляни
  В ямской сарай за городом у сада –
  Войди туда. Ты в капище резни.
  В угрюмой тьме коробится громада
  Возов, колес, оглоблей там и тут –
  И кажется зловещим стадом чуд:
  То словно снят вампиры-великаны,
  До устали пресыщены и пьяны
  От оргий крови. Ссохся и прирос
  Мозг отверделый к спицам тех колес.
  Протянутых, как пальцы, что, напружась,
  Хотят душить. Кровавое, в дыму,
  Заходит солнце. Вслушайся во тьму
  И в дрожь бездонной тайны: ужас, ужас
  И ужас бесконечно и навек…
  Он здесь разлит, прилип к стенам досчатым,
  Он плавает в безмолвии чреватом –
  И чудится во мгле из под телег
  Дрожь судорог, обрубки тел живые,
  Что корчатся в безмолвной агонии, –
  И в воздухе висит последний стон –
  Бессильный голос муки предконечной –
  Вокруг тебя застыл и реет он,
  И смутной скорбью – скорбью вековечной
  Кругом дрожит и бродит тишина…
  Здесь Некто есть. Здесь рыщет Некто черный –
  Томится здесь, но не уйдет, упорный;
  Устал от горя, мощь истощена,
  И ищет он покоя – нет покою;
  И хочет он рыдать – не стало чем,
  И хочет взвыть он бешено – и нем,
  Захлебываясь жгучею тоскою;
  И осеня крылами дом резни,
  Свое чело под крылья тихо прячет,
  Скрывает скорбь очей своих, и плачет
  Без языка……
  …………
  … И дверь, войдя, замкни,
  И стань во тьме, и с горем тихо слейся,
  Уйди в него, и досыта напейся
  И на всю жизнь им душу наводни,
  Чтоб, дальше – в дни, когда душе уныло
  И гаснет мощь – чтоб это горе было
  Твоей последней помощью в те дни,
  Источником живительного яда, –
  Чтоб за тобою злым кошмаром ада
  Оно ползло, ползло, вселяя дрожь;
  И понесешь в края земного шара,
  И будешь ты для этого кошмара
  Искать имен, и слов, и не найдешь…
  Иди на кладбище. Тайком туда пройди ты,
  Никем не встреченный, один с твоей тоской;
  Пройди по всем буграм, где клочья тел зарыты,
  И стань и воцарю молчанье над тобой,
  И сердце будет ныть от срама и страданий –
  Но слез тебе не дам. И будет зреть в гортани
  Звериный рев быка, влекомого к костру, –
  Но я твой стон в груди твоей запру…
  Так вот они лежат, закланные ягнята,
  Чем я воздам за вас, и что Моя расплата?!
  Я сам, как вы, бедняк, давно, с далеких дней –
  Я беден был при вас, без вас еще бедней;
  За воздаянием придут в Мое жилище –
  И распахну Я дверь: смотрите, Бог ваш – нищий!…
  Сыны мои, сыны! Чьи скажут нам уста,
  За что, за что, за что над вами смерть нависла,
  Зачем, во имя чье вы пали? Смерть без смысла,
  Как жизнь – как ваша жизнь без смысла прожита…
  Где ж Мудрость вышняя, божественный Мой Разум?
  Зарылся в облаках от горя и стыда…
  Я тоже по ночам невидимо сюда
  Схожу, и вижу их Моим всезрящим глазом,
  Но – бытием Моим клянусь тебе Я сам –
  Без слез. Огромна скорбь, но и огромен срам,
  И что огромнее – ответь, сын человечий!
  Иль лучше промолчи… Молчи! Без слов и речи
  Им о стыде Моем свидетелем ты будь
  И, возвратись домой в твое родное племя.
  Снеси к ним Мой позор и им обрушь на темя.
  И боль Мою возьми и влей им ядом в грудь!
  И, уходя, еще на несколько мгновений
  Помедли: вкруг тебя ковер травы весенней,
  Росистый, искрится в сияньи и тепле.
  Сорви ты горсть, и брось назад над головою.
  И молви: Мой народ стал мертвою травою,
  И нет ему надежды на земле.
  И вновь пойди к спасенным от убоя –
  В дома, где молится постящийся народ.
  Услышишь хор рыданий, стона, воя,
  И весь замрешь, и дрожь тебя возьмет:
  Так, как они, рыдает только племя,
  Погибшее навеки – навсегда …
  Уж не взойдет у них святое семя
  Восстания, и мщенья, и стыда,
  И даже злого, страстного проклятья
  Не вырвется у них от боли ран…
  О, лгут они, твои родные братья,
  Ложь – их мольба, и слезы их – обман.
  Вы бьете в грудь, и плачете, и громко
  И жалобно кричите Мне: грешны…
  Да разве есть у праха, у обломка,
  У мусора , у падали вины?
  Мне срам за них, и мерзки эти слезы!
  Да крикни им, чтоб грянули угрозы
  Против Меня, и неба, и земли, –
  Чтобы, в ответ за муки поколений,
  Проклятия взвилися к горней сени
  И бурею престол Мой потрясли!
  Я для того замкнул в твоей гортани,
  О человек, стенание твое:
  Не оскверни, как те, водой рыданий
  Святую боль святых твоих страданий,
  Но сбереги нетронутой ее.
  Детей ее, храни дороже клада
  И замок ей построй в твоей груди,
  Построй оплот из ненависти ада –
  И не давай ей пищи, кроме яда
  Твоих обид и ран твоих, и жди.
  И выростет взлелеянное семя,
  И жгучий даст и полный яду плод –
  И в грозный день, когда свершится время,
  Сорви его – и брось его в народ!
  Уйди. Ты вечером вернись в их синагогу:
  День скорби кончился – и клонит понемногу
  Дремота. Молятся губами кое-как,
  Без сердца, вялые, усталые от плача:
  Так курится фитиль, когда елей иссяк,
  Так тащится без ног заезженная кляча…
  Отслужено, конец. Но скамьи прихожан
  Не опустели: ждут. А, проповедь с амвона!
  Ползет она, скрипит, бесцветно, монотонно,
  И мажет притчами по гною свежих ран,
  И не послышится в ней Божиего слова,
  И в душах не родит ни проблеска живого.
  И паства слушает, зевая стар и млад,
  Качая головой под рокот слов унылых:
  Печать конца на лбу, в пустынном сердце чад,
  Сок вытек, дух увял, и Божий взор забыл их…
  Нет, ты их не жалей. Ожгла их больно плеть –
  Но с болью свыклися, и сжилися с позором,
  Чресчур несчастные, чтоб их громить укором,
  Чресчур погибшие, чтоб их еще жалеть.
  Оставь их, пусть идут – стемнело, небо в эвездах.
  Идут, понуры, спать – спать в оскверненных гнездах,
  Как воры, крадутся, и стан опять согбен,
  И пустота в душе бездоннее, чем прежде;
  И лягут на тряпье, на сброшенной одежде,
  Со ржавчиной в костях, и в сердце гниль и тлен…
  А завтра выйди к ним: осколки человека
  Разбили лагери у входа к богачам,
  И, как разносчик свой выкрикивает хлам,
  Так голосят они: «Смотрите, я – калека!
  Мне разрубили лоб! Мне руку до кости!»
  И жадно их глаза – глаза рабов побитых –
  Устремлены туда, на руки этих сытых,
  И молят: «Мать мою убили – заплати!»
  Эй, голь, на кладбище! Отройте там обломки
  Святых родных костей, набейте вплоть котомки
  И потащите их на мировой базар
  И ярко, на виду, расставьте свой товар:
  Гнусавя нараспев мольбу о благостыне.
  Молитесь, нищие, на ветер всех сторон
  О милости царей, о жалости племен –
  И гнийте, как поднесь, и клянчьте, как поныне!…
  ………
  ………
  Что в них тебе? Оставь их, человече,
  Встань и беги в степную ширь, далече:
  Там, наконец, рыданьям путь открой,
  И бейся там о камни головой,
  И рви себя, горя бессильным гневом,
  За волосы, и плачь, и зверем вой –
  И вьюга скроет вопль безумный твой
  Своим насмешливым напевом…
  1904

ЗАВОДЬ Х.-Н.Бялик Стихи и Поэмы

(Перевод Вяч.Иванова)
I
  Я знаю лес и в том лесу
  Стыдливой Заводи красу
  В оправе темнолистных куп.
  Благословенный Солнцем Дуб,
  Питомец бурь, над ней склонен.
  И мир, обратно отражен,
  Ей снится. Рыб искристый рой
  Мелькнет по Заводи порой,
  И Заводь удит их во сне.
  Но что в заветной глубине
  Она таит, – не разгадать.
  Когда с востока благодать
  На землю хлынет и заря
  Дубравного богатыря
  Омоет космы, и – Самсон
  Под ласкою Далилы – он
  Смеется в розовой сети,
  И шепчет Солнцу Дуб:"Святи
  Меня огнем! Мне вожделен
  Золотоструйной неги плен!» –
  В тот час, – скользнет ли луч по ней
  Иль нет, – но Заводь у корней
  Замрет, застынет, как стекло,
  Чтоб, наклонив над ней чело,
  Родимый видел великан,
  Какою славой осиян;
  И сладко грезить ей, что он
  Ее любовию вспоен.
II
  Настанет ночь, взойдет луна, –
  И, тайною отягчена,
  Дубрава спит. В листве, как тать,
  Серебряные чары ткать –
  Крадется луч. Но из древес
  Простерло каждое навес,
  Ревнивой тенью облача
  От соглядатая-луча
  Глубоких недр покой и тьму,
  Где, погруженная в дрему,
  На ложе золотом, – юней
  Весенних роз и роз нежней, –
  Лежит царевна древних дней…
  Над ней хранительно витать,
  Дыханья уст ее считать
  Повелено душе лесной
  В той храмине заповедной,
  Куда, в свой час, войдет один
  К своей невесте царский сын…
  В тот час, – прозыблется иль нет
  По Заводи зеркальной свет, –
  Уйдет под сень опекуна
  Многоветвистого она
  И ляжет омутом ночным,
  Нема безмолвием двойным,
  И тайна в ней, и тишина
  Волшебного лесного сна
  Как-бы вдвойне углублена.
  И ей сквозь темную дрему,
  Быть может, вспомнится: к чему
  В песках сухих, в лесах глухих
  Найти невесту мнит жених?…
  Желанный клад, он – тут, на дне,
  В ее безвестной глубине…
III
  Когда, всклубясь зловещей мглой.
  Налягут тучи слой на слой,
  Но кроют, глухо рокоча,
  В дрожащих недрах гнев луча,
  И редко-редко меж собой
  Перемигнутся:"будет бой!» –
  Еще не ведая, где враг,
  Лес ждет… И вдруг – огней зигзаг
  Мигнул…С расколотых небес
  Просыпан гром… Вскипает лес…
  Не шестьдесят ли мириад
  Свистящих вихрей выслал ад,
  Безликих бесов, бездны чад?
  Вцепился в длинные власы
  И рвет зеленые красы
  Сонм исступленных дикарей
  И по главам богатырей
  Косматых хлещет. Гром гремит,
  И тяжким шумом лес шумит,
  Как-будто бурей возмущен
  Пучин тяжеловодных сон,
  И, сотрясенная до дна,
  Гудит и стонет глубина,
  Гнев неба, ветра вой глуша…
  Тем часом Заводи душа
  Уходит в омуты сипи,
  Где, сумеречные струи
  Расплавом беглым золотя,
  Мерцают рыбки…Как дитя,
  Укрыто матерним крылом,
  Беспечно внемлет горний гром, –
  Вдруг новой молнии излом
  Его пугает и слепит,
  Но мать над ним, – младенец спит:
  Так в диком трепете огней
  И Заводь дремлет у корней
  Родного стражника; глаза
  На миг откроет: все гроза! –
  И мелкой дрожью задрожит,
  И вежды сонные смежит…
  Но и сошед в глухой затвор,
  Стихийный слухом ловит спор, –
  За леса царственный убор,
  За ткань живую трепеща
  Его измятого плаща,
  За чаровательный чертог,
  Чей святотатственно порог, –
  Смутив обитель чистых нег, –
  Попрал неистовый набег…
IV
  За бурей день встает светло;
  Но леса хмурое чело
  Хранит уныния печать,
  И любо смутному молчать
  Под лаской тихой росных чар.
  Меж тем в лугах молочный пар
  Разливом стелется седым
  И воскуряется, как дым,
  И льнут к листве его клочки;
  И лижут ветра язычки,
  Успокоительно-теплы,
  С листвы дремучей млеко мглы,
  И шарят в лиственном венце,
  И зыблют перья на птенце.
  Так нежен трепет легких струй,
  Как уст младенца поцелуй,
  Когда пушок родимых щек
  Щекочет мягкий язычок…
  А над венцом дубравных глав
  Остановился облак слав:
  Златой синклит престольных сил
  В пути воздушном опочил;
  И старцев багрянит заря,
  Несущих свитки, гнев Царя,
  Дорогой дальней, из одной
  Округи мира в мир иной.
  И лес им в страхе предстоит,
  Дыханье слитное таит –
  И веток освеженных рост,
  И шорохи оживших гнезд…
  В тот час над влагою легка
  Фата туманная; гладка
  Парная Заводь… Снится ей:
  Мимо идет собор князей,
  Взыскующих земли святой
  За поднебесною чертой.
  Почто плывут к чужим брегам?
  Мир вожделенный – здесь, не там!
  Запечатленный – тут, в глуши,
  В ее струящейся тиши,
  В молчаньи девственной души…
V
  О, мир блаженный, тайный свет
  Моих невозвратимых лет,
  Когда над отрока челом
  Шехина дрогнула крылом!
  В те дни – как мир дивил меня!
  Как сладко, грудь мою тесня.
  Вскипали слезы! Как сжигал
  Ее восторг!…Я убегал
  Живой дубравы в глушь и тьму –
  Молиться Богу моему.
  Тропой звериной, в летний зной,
  По засеке заповедной
  Бреду, бывало… Ропщет бор,
  Где не стучал еще топор…
  Веду с Незримым разговор…
  Людского нет окрест следа;
  Растелет солнце невода,
  Но колыханием завес
  Манит – в шатер Господень – лес.
  Так, скинии взыскуя, раз
  Лазоревый в чащобе глаз
  Я встретил: Заводь то была.
  Под гладью влажного стекла
  Всплывал зеленый островок,
  Как стол алтарный – одинок,
  Шелковой устлан муравой,
  Благословляющей листвой
  Отцов лесных со всех сторон
  Хранительно приосенен.
  Над малой храминой – небес
  Округлый свод в венце древес;
  А пол у храмины – стекло.
  И в своде, и на дне – светло
  Горят, единый блеск деля,
  Два огнезарных хрусталя.
  Главою преклонясь к стволу,
  Очами к зыбкому стеклу
  Прильнув, часы я проводил,
  Дивясь загадке двух светил
  И двух миров, – и что первей:
  Виденье неба иль зыбей?..
  И старцы леса мне с ветвей
  Кропили в грудь зеленой мглой,
  И смутным пеньем, и смолой.
  И наполнялась по края
  Обильем сладким грудь моя,
  И чуткий напрягался слух,
  И ждал Шехины близкой дух…
  И средь пустынной немоты,
  Чу, – ясный голос: «Где же ты?..»
  И удивленною листвой
  Взгудели, смутной головой
  Кивают мне древа, поют:
  «Кто ты, вошедший в сей приют?..»
VI
  Есть Божий, внятный нам язык –
  Язык молчанья. Всякий лик
  Земной и горней красоты
  В нем есть, и все цветут цветы;
  Но соткан он из эхо снов,
  И нет ни звука в нем, ни слов.
  На нем миры творящий Дух
  Непостижимо грезит вслух;
  И в нем, поэт, своей мечты
  Истолкованье ловишь ты.
  Глашатай знамений святых,
  Он вечно развивает, тих,
  Свой свиток огненных словес,
  Являя духу свет небес
  И снег вершин, и сумрак недр,
  И злато нив, и мощный кедр.
  Лет горлиц белых и орла,
  И стройные людей тела,
  И тайну ясную очей,
  И по волнам игру лучей,
  И ярость бешеных стихий,
  Когда огня всклубится змий
  Иль хляби вод идут на брег,
  И звездочки падучей бег,
  И солнца низкого пожар,
  И вещий мед закатных чар…
  И Заводь тихая, во сне
  Свою загадку пела мне
  На том же языке живом.
  И в непробудный водоем
  Глядел я подолгу, – и вот,
  Предо мной – не заводь вод,
  А глаз лазоревый… Открыт,
  Он в небо небом недр глядит,
  Неизреченных полон дум,
  Как леса непробудный шум…
  1905

1 Зерубавел– вдохновитель и организатор «Второго Исхода»,т.е. исхода евреев из Вавилонского пленения и возвращения их на родину – в опустошённую Иудею.
Это было в 583 г. до н.э., когда персидский царь Кир Великий объявил: «Кто из вас, из всего народа Израиля, желает, да будет Бог его с ним и пусть идет (взойдет) в Иерусалим, что в Иудее».
2 …Святыни… – в оригинале Шехины.