free web hosting | free hosting | Business WebSite Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
Иегуда Амихай
Бог милосерден к маленьким детям
Перевод: А.Воловик

Содержание

Мама спекла мне вселенную
Когда я был мальчишкой
Господь милосерден к маленьким детям
Из каждых трех или четырех в комнате
Все поколения до меня
Синагога во Флоренции
Любовь к своей стране
Когда человек находится далеко
Я - человек, один-единственный
Рекомендательное письмо
Смерть мамы моей и напрасные бои во имя будущего детей
Последние разговоры
Ой, растет плющ
Мама в постели
Сейчас она дышит
Мама из тех времен
Мама умерла в праздник Шавуот
Тело - причина любви
Свободна
Сейчас она спускается
Одна-единственная дверь
Первый день года
Погребальные песни по убиенным на войне
В Ямин-Моше
Берег в Ашкелоне
Дир Айюб
Колыбельная песня
Сад, посаженный
Мельница в Ямин-Моше
Пастух-араб ищет козленка
Иерусалим - гавань на берегу вечности
Если ты скажешь горечи полным ртом
На улице рава Кука
Свирепая память
Иаков и ангел
Как отпечаток наших тел
Жаль. Мы были хорошим изобретением
Как было тогда
Быстро и горько
Время мое, место твое
Эти слова, словно груды перьев
Прошел мимо дома
Советы для удачной любви
С печальной хитростью
Песня царственной любви
Боже, душа, которую ты дал мне
Прогулка в красивое место
Дары любви
Стихи из Ахзива
Я не знаю, повторяется ли история
Душа человека
Сон в Иерусалиме
Человеку в жизни его
Последняя встреча

МАМА СПЕКЛА МНЕ ВСЕЛЕННУЮ
Мама спекла мне вселенную
из сладких пирогов.
Любимая наполнила окно мое
изюминками звезд.
Но грусть скрыта во мне,
как пузырьки воздуха
в ковриге хлеба.
Снаружи я гладкий и тихий, и смуглый.
Вселенная любит меня.
Но волосы мои грустят,
словно тростник на краю болота -
и птицы с редким прекрасным оперением
от меня улетают.
КОГДА Я БЫЛ МАЛЬЧИШКОЙ
Когда я был мальчишкой,
травы и мачты высились на берегу,
и я, лежа,
не различал их,
потому что все они возносились
к небу, надо мной.
Только слова мамы
носил я с собой,
словно ломоть хлеба,
завернутый в шуршащую бумагу.
И не знал я, когда вернется отец,
потому что лес подымался
за лесом.
Все протягивало мне руку,
и бык задевал солнце рогами,
и ночь ласкала уличным светом
мои щеки,
когда прижимался я к стенам,
и месяц, словно кувшин большой, повернулся
и коснулся
жаждущего сна моего.
ГОСПОДЬ МИЛОСЕРДЕН К МАЛЕНЬКИМ ДЕТЯМ
Господь милосерден к маленьким детям,
к школьникам меньше.
Взрослых он не жалеет,
оставляет одних, совсем,
и потому им иногда приходится ползти
на четвереньках
в жгучих песках к сборному пункту,
обливаясь кровью.
Разве что влюбленных он
пожалеет, и защитит, и укроет,
как древо над спящим -
на скамейке в парке.
Может, и мы протянем им
последние монетки добра,
их сберегла нам мама,
чтобы милосердие
нас защитило
сегодня и в дни, что придут.
ИЗ КАЖДЫХ ТРЕХ ИЛИ ЧЕТЫРЕХ В КОМНАТЕ
Из каждых трех или четырех в комнате
один всегда стоит у окна.
Он обязан увидеть несправедливость в терниях
и пожар на холме.
Он обязан увидеть, как уцелевших людей
возвращают вечерами домой, словно разменную монету.
Из каждых трех или четырех в комнате
один всегда стоит у окна.
Волосы его темны над размышлениями его.
А за ним, позади, слова.
А впереди - голоса, бродяги без заплечных мешков.
Сердца без припасов, пророчества без воды,
и большие камни, поставленные там
и оставшиеся закрытыми, словно письма
без адреса и адресата.
ВСЕ ПОКОЛЕНИЯ ДО МЕНЯ
Все поколения до меня вложили в меня,
частичку за частичкой, чтобы я
возник однажды здесь, в Иерусалиме,
сразу, за один прием, словно молитвенный дом,
или благотворительное заведение.
Это обязывает. Имя мое - это имя тех,
что сложили меня.
Это обязывает.
Приближаюсь к возрасту,
в котором умер отец. На моем завещании много
заплат.
Я должен менять мою жизнь и смерть каждый день,
чтобы исполнить все пророчества, предвещанные мне.
Чтобы они не обернулись ложью. Это обязывает.
Я оставил позади свое сорокалетие.
Уже есть работы, которые я не получу,
из-за этого. Если бы я был в Аушвице,
меня бы не послали на работу,
а прямо в газовую камеру.
Это обязывает.
СИНАГОГА ВО ФЛОРЕНЦИИ
Во дворе разлита весенняя нега,
цветет дерево,
четыре девочки играют
в перерыве между двумя уроками
святого языка
перед мраморной стеной мемориальной:
Леви, Сонино, Касуто и другие
в ровных строчках,
словно в газете
или в торе.
А дерево здесь стоит не в память
чего бы то ни было,
а в память этой весны,
ариведерчи, отец наш,
бона ноте, царь наш.
Слезы в глазах -
словно сухие крошки в кармане,
оставшиеся от съеденного пирога.
Бона ноте, Сонино,
ариведерчи, шесть миллионов,
девочки, и дерево, и крошки.
ЛЮБОВЬ К СВОЕЙ СТРАНЕ
А страна моя поделена меж областями памяти
и районами надежды, и жители их перемешиваются
между собой, словно возвращающиеся со свадьбы
с теми, кто возвращается с похорон.
А страна моя не делится на части, там, где война, и там,
где мир, и роющие ямы, чтобы спрятаться
от снарядов, еще вернутся к ним, чтобы лечь там с
девушкой, если будет мир.
А страна моя прекрасна.
Даже враги, окружающие ее, украшают ее блеском оружия
своего в лучах солнца, словно ожерелье на шее.
А страна моя - узел.
И она скреплена крепко, и все в ней, и затянуты веревки
сильно, и временами это причиняет боль.
А страна моя - так мала.
И я могу ее всю вместить в себе,
и когда дожди вымывают землю, это нарушает и мой сон,
и всегда я помню об уровне воды в Кинерете.
И посему всю мою страну я чувствую всегда, стоит
лишь закрыть глаза: море - долины - горы,
и потому я помню все, что с ней случилось,
вспоминаю разом, как человек припоминает всю
свою жизнь в мгновение смерти.
КОГДА ЧЕЛОВЕК НАХОДИТСЯ ДАЛЕКО
Когда человек находится далеко от своей родины
долгое время, язык его становится более точным,
правильным и безошибочным.
Так же, как облака вырисовываются точнее
на фоне синего неба летом, из таких не пойдет дождь.
Это так, но были когда-то влюбленные, которые еще
говорили на языке любви, бесплодном и чистом ото всего,
не изменившемся и не разочарованном.
А я, что остался, пачкаю и
рот, и губы, и язык. В словах моих -
мусор души и отбросы страсти, и пыль, и мот.
И даже вода, которую я пью,
меж стонами и бормотаниями похоти
на этой сухой земле, она - моча,
возвращенная мне извилистыми путями.
Я - ЧЕЛОВЕК, ОДИН-ЕДИНСТВЕННЫЙ
Я - человек, один-единственный, а - не демократия
с властью исполнительной, и любящей, и законодательной
в одном теле. Власть едящая, и жрущая, и изрыгающая,
власть ненавидящая и причиняющая боль,
власть слепая и власть немая.
Меня не выбирали. Я - демонстрация.
Я подымаю лицо как лозунг. Там все написано. Все.
Пожалуйста, не надо применять слезоточивый газ.
Я уже плачу. Не надо меня разгонять.
Я уже разогнался.
Мертвые тоже - демонстрация.
Когда я прихожу на могилу отца, я вижу -
могильные камни вздымаются над прахом,
и это массовая демонстрация.
РЕКОМЕНДАТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО
Летними ночами сплю я
нагой в Иерусалиме, в постели своей,
что на краю глубокой долины,
но не скатываюсь вниз.
Днями шатаюсь я себе.
Десять Заповедей на устах моих,
словно старая песенка, которую кто-то мурлычет
себе под нос.
Коснись меня, коснись, добрая женщина!
Это не шрам у меня под рубахой.
Это рекомендательное письмо, сложенное,
от отца:
"Он все же хороший мальчик и полон любви".
Помню, как отец будил меня
для ранней молитвы. Он нежно касался
лба моего. Не срывал одеяла.
И я люблю его все сильней и сильней,
и потому разбудите его
нежно и любовно
в День Страшного Суда.
СМЕРТЬ МАМЫ МОЕЙ И НАПРАСНЫЕ БОИ ВО ИМЯ БУДУЩЕГО ДЕТЕЙ
Мама бела на постели своей в этом мире,
словно черный след от
костра, что когда-то горел в полях.
На комоде - гребень,
теперь ненужный уже,
гребень, расчесывавший мамины волосы
на одну сторону
в те дни, что уже пролетели,
и оставивший открытым чело ее
на подушке.
А там, снаружи,
напрасные бои
во имя будущего детей.
ПОСЛЕДНИЕ РАЗГОВОРЫ
Говорить с мамой моей в последние дни ее,
словно построить лифт
в доме, старом и готовом упасть.
Она говорит: "Ты сейчас такой чистый,
и рубашка на тебе такая белая,
и глаза у тебя сияют. Скажи, рэб Гановер
еще жив? Открой себе коробку сардин,
они очень хорошие. Иерусалим стал
такой большой. Вот книги мои,
я читаю их по вечерам и сразу начинаю дремать.
И сын у меня большой.
И тень твоя такая большая.
Мне смешно".
ОЙ, РАСТЕТ ПЛЮЩ
Ой, растет плющ на стене комнаты,
где угасает женщина. Рост этот, он тоже
медленное угасание снизу вверх.
Ой, последние взгляды живого -
словно мухи вкруг свечи в летний вечер.
И всем взглядам конец - свет,
и всем шагам конец - пляс,
и всем словам конец - песнь,
и молчанию конец - вечность.
И умерла мама ночью. В молчании
в темноте лежала она, закрыта и прибрана,
навстречу завтрашнему дню, словно комната,
закрытая и прибранная, со столами, накрытыми
к завтраку для других.
МАМА В ПОСТЕЛИ
Маме в постели болезни, легко и пусто, словно человеку,
который вступил в аэропорте в тот зал,
где красиво и пусто, где расставание уже наступило,
где ждут взлета.
Мама в постели той ночью.
Все, что было в жизни ее, сейчас
словно пустые бутылки возле дверей,
что еще раз увидят пестрые этикетки,
когда наполнят их в радости и печали.
Последние слова - "уберите цветы из комнаты"
сказала за семь дней до смерти,
а потом замкнулась на семь дней,
словно на семь поминальных дней.
Но даже постель ее
такой домашней была, такой теплой была
в комнате той, где спящее лицо ее,
где стакан и ложечка в нем,
где полотенце, и книга, и очки,
и рука ее на одеяле, та рука мамы
на лбу моем в простудном жару
в детстве.
СЕЙЧАС ОНА ДЫШИТ
Сейчас она дышит спокойно, сказал я.
Нет, сейчас она кричит
внутри, от боли большой, сказал врач,
он попросил разрешения
снять обручальное кольцо с пальца,
потому что он напух. Разрешил
я это ему во имя боли ее и во имя отца,
что ни разу не оставил ее, пока был жив.
Вращая, снимали кольцо, словно
волшебное, из сказок, а оно не снялось,
и не было чуда. Врач
попросил разрешения разъять кольцо, и разъял
его осторожными щипцами.
Сейчас она смеется, готовясь смеяться там.
Сейчас плачет она, излечиваясь от здешнего плача.
Фотографии для паспорта делала она много-много лет
тому назад. И не ездила заграницу с тех пор, как приехала
сюда, в Израиль. Для справки о смерти
фотография не нужна.
МАМА ИЗ ТЕХ ВРЕМЕН
А мама из тех времен, когда рисовали
прелестные фрукты на серебряных блюдах,
и тем были довольны,
и сыновья человеческие шли по дорогам своим,
словно корабли, по ветру или против ветра,
верные выбранным целям.
Я спрашиваю себя, что лучше:
когда умирает молодой или когда умирает старый?
Это словно спросить, что легче:
килограмм перьев или килограмм железа.
А я хочу перьев, перьев, перьев!
МАМА УМЕРЛА В ПРАЗДНИК ШАВУОТ
Мама умерла в праздник Шавуот в самом конце счета дней
от Пасхи. Брат ее старший умер в 1916, погиб на войне.
А я почти погиб в 1948.
А мама умерла в 1983.
Все люди умирают в конце счета дней,
короткого или длинного,
все люди погибают на войне,
каждому причитается букет цветов, и
письмо с печатью, и церемония.
Когда я стою у могилы мамы,
я будто отдаю честь,
и тяжелые слова молитвы,
словно залп в ясное летнее небо.
Мы схоронили ее в Сангедрии, рядом с могилой отца,
сберегли для нее место, словно
в автобусе или в кинозале:
положили цветы и камни, чтобы никто не занял места ее.
(Двадцать лет тому назад кладбище
было на границе, напротив позиций врага.
Гранитные надгробия служили защитой от танков).
Но в детстве здесь был ботанический сад,
и много растений с бледными табличками,
а на них названия - на иврите и на латыни:
роза обыкновенная, шалфей средиземноморский,
вопли обыкновенные, плач махровый,
плач однолетний, горе многолетнее,
память красная, память ароматная,
память и забвение.
ТЕЛО - ПРИЧИНА ЛЮБВИ
Тело - причина любви,
а потом крепость любви,
а потом - тюрьма любви,
но когда человек умирает,
любовь выходит из него, на свободу,
и как много ее,
словно сломалась машина удачи,
и враз посыпались из нее,
звеня, все монеты
всех поколений счастья.
СВОБОДНА
Свободна, свободна она, свободна от тела,
и от души свободна, и от крови, а кровь она и есть душа.
Свободна от желаний, и свободна от внезапного страха,
и от страха за меня, свободна от уважения, свободна
от стыда,
свободна от надежды и отчаяния, огня и воды,
свободна от цвета очей своих и от цвета волос,
свободна от мебели, свободна от ложки, ножа и вилки,
свободна от Иерусалима небесного и Иерусалима земного,
свободна от личности и от удостоверения личности,
свободна от печатей круглых,
и от печатей квадратных,
свободна от фотографий, и свободна от прищепок,
свободна она, свободна.
И все буквы и все номера,
обозначавшие жизнь ее, тоже свободны
для новых сочетаний и новых судеб, и новых игр
всех новых поколений, что придут после нее.
СЕЙЧАС ОНА СПУСКАЕТСЯ
Сейчас она спускается в землю,
сейчас она на уровне телефонных линий и
электрических проводов
и водопроводных труб чистых и труб для грязной воды.
Сейчас она спускается еще ниже,
ниже самого нижнего, туда, где течение всех причин,
сейчас она там, где камень и подземные воды,
там, где начала всех войн и предпосылки истории,
и судьбы будущего народов и людей,
что еще не явились на свет:
мама моя - космический корабль спасенья,
мама превращает землю
в истинные небеса.
ОДНА-ЕДИНСТВЕННАЯ ДВЕРЬ
Она вышла в одну-единственную дверь,
через которую выходят из этого мира все умершие.
Это та одна-единственная дверь,
через которую входят в мир.
И новое имя ее,
как у всех:
блаженнапамятьее.
А полностью имя ее отныне и до Страшного Суда:
Фрида Блаженнапамятьее.
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ГОДА
Первый день года без мамы, вдали от Иерусалима,
меж зеленых островов Западной Канады.
Воды памяти и воды забвения
смешиваются около берега,
прилив и отлив - они тоже продолженье друг друга,
продолженье и вечная жизнь.
Орел описал надо мною круг, словно одинокая душа,
а мама ни разу в жизни не видела орла.
Здесь под десятью тысячами деревьев и десятью тысячами
облаков,
собравшихся для миньяна, я читаю кадиш.
Кадиш можно читать везде, можно прочесть кадиш
и после Страшного Суда.
И даже если мама сядет напротив меня у стола,
согбенная и маленькая, я буду оплакивать ее смерть,
пред очами ее, и прочту кадиш ей прямо в уши.
ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ПЕСНИ ПО УБИЕННЫМ НА ВОЙНЕ
1
Господин Берингер, чей сын
пал на канале, вырытом
чужими, чтобы суда могли пересекать пустыню,
проходит сквозь Яфские ворота,
рядом со мной.
Он очень похудел, потерял
вес сына.
И потому он легко плывет по переулкам
и задерживается в сердце моем, как веточка,
тоненькая, уносимая течением.
2
Когда он был ребенком, любил разминать
картошку
в золотистое пюре.
Потом такие умирают.
Живого ребенка нужно отмывать,
когда он возвращается после игры.
Для мертвого мужчины
земля и песок словно чистые воды,
и в них навеки отмоется
и очистится плоть его.
В ЯМИН-МОШЕ
Ямин-Моше - самый старый квартал
в Иерусалиме за пределами крепостных стен
В Ямин-Моше
левая рука любимой моей
была в моей правой.
И оба мы - под птичьим небом.
И цветы на платье твоем единственные
на обожженной земле.
И хотя пророчества обещали другое
долго были мы
побежденными и слабыми,
и страховые компании
не торопились застраховать
наше счастье.
В Ямин-Моше
нас сосчитали и пришли
к числам бесконечным,
а было нас только двое.
Еще тише нас
был ветер в долинах.
Колокола напоминали нам, что уже поздно,
и могли мы сравнить
любовь нашу
со стеной, что напротив,
и считать-считать
маленькие листочки олив.
В Ямин-Моше
сидели мы на берегу
нашего города,
а в нем нету реки.
И мы были вместо нее.
И мосты протянулись над нами,
и звезды Иерусалима
отразились в нас.
БЕРЕГ В АШКЕЛОНЕ
Здесь на берегу Ашкелона
пришли мы к окончанию памяти,
словно потоки, приходящие к морю.
Близкое прошлое тонет в далеком,
а далекое поднимается из глубин к близкому.
Мир вам - близкое и далекое!
Здесь, среди обломков статуй и колонн
я спрашиваю себя, как сумел Шимшон
обрушить храм, слепой!
Здесь он сказал: "Умри, душа моя,
с филистимлянами!"
Неужели он обнял колонны,
словно в последнем любовном объятии,
или оттолкнул их от себя,
и в смерти своей
остался один.
ДИР АЙЮБ
Рядом с Дир Айюб старое минное поле.
Теперь это уже не минное поле, а
просто поле, поле, как все поля, поле и все.
Рядом с проржавевшей оградой все еще висит
жестяное предупреждение: "Мины",
словно имя умершего, на могиле, или
имя на двери дома, оставленного хозяевами,
или если владельцы сменились. Вперед, вперед,
машина. Тот, кто забывает имена и теряет адреса,
похож на потерявшего карту старых минных полей.
Вперед, вперед, машина - по дороге жизни
и дороге смерти. Езжай тихонько по
дороге жизни. Езжай быстро по дороге смерти.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ
Спой ребенку песню, песню, чтоб уснул.
Папа вышел на работу, на войну ушел.
Все равно, усни.
Волк завоет, враг у двери, ну а ты - усни.
Дом разрушен, мир пылает.
Спи себе, усни.
Ты об ангелах небесных
помолчи сейчас,
и о бабочках чудесных
сбереги рассказ.
Лучше спой ему о страшном
сладким голоском.
Спой про голод, спой про холод,
успокой дитя.
Отними же песню эту
у ребенка, забери.
И без песенки уснет он, вырастет и так.
Отними дитя у песни.
Проживет сама.
И в конце концов навечно
усыпит его.
САД, ПОСАЖЕННЫЙ
Сад, посаженный в честь парня, павшего на войне,
стал походить на него, каким он был
двадцать восемь лет тому назад.
Старые родители его приходят сюда
почти каждый день - посидеть на скамейке
и посмотреть на него.
И каждую ночь жужжит в саду память,
словно моторчик.
А днем его не слыхать.
МЕЛЬНИЦА В ЯМИН-МОШЕ
Мельница эта никогда не молола муки.
Она молола ветер и птиц
желаний Бялика, она молола
слова и время, она молола
дождь и даже орудийные снаряды,
но никогда не молола муки.
Теперь она обнаружила нас,
и каждый день она мелет наши жизни,
чтобы приготовить из нас муку мира,
чтобы испечь из нее хлеб мира
для поколений грядущих.
ПАСТУХ-АРАБ ИЩЕТ КОЗЛЕНКА
Пастух-араб ищет козленка на горе Сион,
а напротив, на горе, я ищу своего
малыша-сына.
Пастух-араб и отец-еврей
оба пока не преуспели.
Голоса наши встречаются над
прудами Султана, что в долине меж нами.
Мы оба не хотим, чтобы попал
мой сын или его козленок
в страшную машину Хад Гадья.
А потом мы нашли их в кустах,
и голоса наши вернулись к нам, и плакали, и смеялись
в нас.
Поиски козленка или сына
всегда становились началом
новой веры в этих горах.
ИЕРУСАЛИМ - ГАВАНЬ НА БЕРЕГУ ВЕЧНОСТИ
Иерусалим - гавань на берегу вечности.
Храмовая Гора - огромный корабль для увеселений.
Из иллюминаторов Стены Плача смотрят
веселые святые, они отплывают,
им машут хасиды с пирса:
Плывите с миром, до встреч!...
Иерусалим всегда в движении, всегда в пути.
И ограждения, и пирсы, и стража, и флаги,
и высоченные мачты церквей
и мечетей, и трубы синагог, и лодки псалмов,
и волны гор. Слышен зов шофара: еще корабль отплывает.
Матросы Йомкипура в белых формах снуют вверх и вниз
по вантам и реям верных молитв.
Торжище и врата, и купола златые:
это Иерусалим, Венеция Всевышнего.
ЕСЛИ ТЫ СКАЖЕШЬ ГОРЕЧИ ПОЛНЫМ РТОМ
Если ты скажешь горечи полным ртом
сладкие слова, мир не станет ни слаще,
ни горше.
Так написано в книге -
не убоимся мы,
и написано также - изменимся мы,
словно слова,
в будущем и прошедшем,
множественном и одиночном.
Еще немного, и в грядущих ночах,
придем, как бродячие музыканты,
друг другу во сны.
А в снах тех - чужие люди,
которых мы вместе не знали.
НА УЛИЦЕ РАВА КУКА
На улице рава Кука
иду я один без этого доброго человека.
Шляпа, которую он носил для молитв,
и шелковый цилиндр - для властей -
летают надо мной в ветре усопших,
плывут на поверхности снов моих.
Иду по улице Пророков, там их нет,
иду по улице Эфиопов, несколько еще сохранилось.
Я ищу место, жилье для тебя, после меня.
Я выстилаю гнездо для тебя, одной.
Я готовлю пристанище боли моей, в поте лица.
Высматриваю для тебя дорогу возвращения,
и окно твоей комнаты, рана большая,
полузакрыто-полуоткрыто, полутьма-полусвет...
Аромат пирогов из развалин,
лавочка, где бесплатно раздают Книгу Книг,
бесплатно, бесплатно. Не один пророк
вышел из путаницы улочек этих,
как будто все рухнуло на него, и стал он
другим.
Подымаюсь по улице рава Кука,
кровать твоя на спине, словно крест,
но трудно поверить,
что кровать женщины станет символом новой веры.
СВИРЕПАЯ ПАМЯТЬ
Днями этими думаю о ветре в твоих волосах,
и о годах, что я провел до встречи с тобой,
и о вечности, в которую уйду до тебя.
И о пулях войны, что не убили меня,
но убили друзей,
лучших, чем я, потому что они не
продолжили жизнь, как я.
О тебе, стоящей летом нагой перед печкой,
о тебе, склоненной над книгой, чтобы легче
было читать в свете последнем дня.
Видишь, было у нас больше, чем жизнь,
и теперь мы должны всему подвести итог,
и уравновесить с тяжелыми снами, и успокоить
свирепую память тем, что однажды было сегодня.
ИАКОВ И АНГЕЛ
До рассвета она застонала и схватила
его так, и победила его.
И он схватил ее так, и победил ее,
они оба знали, что такая схватка
ведет к смерти.
И потому не называли друг друга, не до имен
им было.
Но при первом свете зари
он увидел тело ее,
еще белое там,
где купальник скрывал его
вчера.
А потом вдруг позвали ее
сверху, два раза.
Так зовут девочку во время игры
во дворе.
И он узнал имя ее,
и дал ей уйти.
КАК ОТПЕЧАТОК НАШИХ ТЕЛ
Ни отпечатка тел наших,
ни другого знака не останется, что мы были здесь.
Мир закроется за нами,
снова гладким станет песок.
И уже видны те даты,
в которых тебя нет.
Ветер уже наносит облака,
которые не прольют дождя на нас.
И твое имя уже в списках пассажиров
кораблей, и в реестрах гостиниц,
чьи названия только
заставляют замирать сердце.
Ни три языка, которые знаю,
ни краски, которыми окрашены сны и видения
ничто не поможет мне.
ЖАЛЬ. МЫ БЫЛИ ХОРОШИМ ИЗОБРЕТЕНИЕМ
Они отделили
бедра твои от чресел моих.
По мне, они всегда
хирурги. Все.
Они разобрали нас, отделили
тебя от меня.
По мне, они все инженеры.
Жаль. Мы были хорошим изобретением,
любящим. Самолетом, состоящим из мужчины
и женщины.
Крылья и все прочее:
мы немного поднялись над землей.
Даже летали немного.
КАК БЫЛО ТОГДА
Как было тогда,
когда вода, что мы пили ночью, потом,
было всем вином мира.
И двери, так и не помнил я,
как они открываются - внутрь или вовне,
и все эти кнопки у входа в твой дом -
зажечь свет, позвонить или для молчания.
Так мы хотели, мы хотели так?
В трех комнатах наших,
у открытого окна,
ты обещала мне, что не будет войны.
Подарил тебе часы, вместо
кольца обручального: округлое доброе время,
самый зрелый плод
бессонницы и вечности.
БЫСТРО И ГОРЬКО
Быстро и горько конец подошел,
а сладким и медленным было время меж нами.
Медленными и сладкими были ночи,
когда руки мои не соединялись в отчаянии,
а в любви касались тела твоего, разделявшего их.
И когда я вошел в тебя, было то единственной
возможностью измерить большое счастье
острой болью. Быстро и горько.
Медленными и сладкими были ночи,
а теперь все шершаво и горько, как песок
"Будем разумны!" - и проклятья, подобные этому
И пока мы удаляемся от любви,
нам требуется все больше слов,
все больше слов и предложений, длинных и упорядоченных.
Если бы мы остались вместе, мы могли бы
стать тишиной.
ВРЕМЯ МОЕ, МЕСТО ТВОЕ
Мы были вместе, в мое время, в твоем месте.
Ты дала место, я - время.
Тихо, словно пантера, ждало тело твое перемены
времен года,
моды прошли над ним - укоротить, удлинить,
с цветочками или из шелка, белое или прилегающее.
Ценности человечьи сменили на ценности зверя,
тихие, пантерообразные, вечные.
И все же готовы каждый миг сгореть
вместе с сухой травой в конце лета.
Дни делил я с тобой. А ночами
мы переглядывались с дождем.
Мы не были похожи на мечтателей,
даже в мечтах.
И в беспокойстве гнездился
покой, в моем времени, в твоем месте.
И не так, чтобы все эти мечты,
о которых мечтаю я в эти ночи,
возвестили прощанье твое со мной,
как возвещает стая морских чаек
близость берега.
ЭТИ СЛОВА, СЛОВНО ГРУДЫ ПЕРЬЕВ
Эти слова, словно груды перьев
на окраине Иерусалима, над Долиной Распятия.
Там, в детстве моем, сидели женщины, ощипывая куриц.
Эти слова сейчас кружатся над миром.
Все остальное зарезано, съедено, переварено, сгнило, забыто.
Гермафродит времени, тот, что ни день, ни ночь
стер долину эту садами зелеными,
а приходили сюда когда-то знатоки любви совершать
свое на сухой траве летних ночей.
Так все это началось. С тех пор много слов было
и много любовей, много цветов,
купленных для жарких рук и для могил.
Так все это началось. И не знаю, каков конец.
И все же над долиной, через боль и через расстояния
слышится вечное наше: "Мы станем другими".
ПРОШЕЛ МИМО ДОМА
Прошел мимо дома, в котором однажды жил:
мужчина и женщина там еще вместе - в шепотках.
Годы прошли в тихом гудении
электричества на лестницах - включено, выключено,
включено.
Замочные скважины - словно незаметные раны,
из которых тихо струится кровь,
а там внутри смертельно бледные люди.
Еще раз мне хочется постоять у дверного косяка,
как в дни первой любви, обнимая тебя всю ночь,
стоя.
И когда мы расстались на рассвете,
начал дом рассыпаться,
а затем город, а затем весь мир.
Я хочу вернуть это желание,
пока не выступят тёмнокрасные метки на коже.
Я хочу снова быть записанным
в книге бытия, записанным заново каждый день,
пока от писания не заболит рука.
СОВЕТЫ ДЛЯ УДАЧНОЙ ЛЮБВИ
Советы для удачной любви: не люби
далеких. Выбери себе что-нибудь
поближе. Так же, как разумное строение
выбирает для постройки местные камни,
камни, которые страдали от того же холода
и были обожжены тем же солнцем.
Выбери себе кого-нибудь с венком золотым
вокруг темного зрачка, выбери ту, что знает
кое-что о смерти твоей. Люби
в развалинах, словно мед, что берут
из скелета льва, убитого Шимшоном.
Советы для неудачной любви: из мелкой сдачи
любви, оставшейся тебе от предыдущей любимой,
сотвори себе новую женщину, а затем из того,
что останется от нее, создай себе новую любовь, опять,
и так продолжай, пока ничего
не останется.
С ПЕЧАЛЬНОЙ ХИТРОСТЬЮ
С печальной хитростью ты научилась
извлекать из мира любовь.
Напряженным и наглым голосом уличного оборвыша
ты произносишь нежные слова.
Тело твое вырастило испуганные волосы
на местах пророчеств.
Но кожа твоя - внешнее прикрытие
всего, что в мире случилось.
И когда я ласкаю тебя по ночам,
я ласкаю войны и древних царей,
и народы, кочующие или почивающие уже.
И я держу твою руку,
в которой платок,
в котором слезы,
в которых соль,
соль соли солей.
ПЕСНЯ ЦАРСТВЕННОЙ ЛЮБВИ
Ты прекрасна, как пророчества,
и грустна, как те из них, что сбываются,
и тиха тишиной приходящего после,
и черна одинокой белизной жасмина,
и отточены клыки твои - ты волчица и царица.
Короткое платье твое - сегодняшней моды,
но смех и плач - из древних времен,
из книги других царей.
Никогда не видел пены на губах военных коней,
но мыльную пену на теле твоем
видел.
Ты прекрасна, как несбывшиеся пророчества.
Вот царственный шрам,
и язык мой скользит по нему,
и тонкие нежные пальцы по сладкой грубости.
Жесткие туфли твои
выстукивают вокруг меня тюремные решетки.
Дикие кольца твои -
святая проказа пальцев твоих.
И встает из земли
все, чего не хотел я увидеть:
колонна и подоконник, карниз и кувшин, обломки вина
и прячущееся лицо
(чье от чьего?)
И ночью сверлить в слепом золотом скипетре
в наслаждении
под тенью царства и усталости.
БОЖЕ, ДУША, КОТОРУЮ ТЫ ДАЛ МНЕ
Боже, душа, которую ты мне дал, -
дым.
Дым от сгорающей памяти
о любви.
Мы рождаемся, и сразу же начинаем гореть,
и так до тех пор,
пока дым не задохнется
от дыма.
ПРОГУЛКА В КРАСИВОЕ МЕСТО
С девушкою еврейской,
у которой в глазах - американская
мечта, а ноздри все еще
чутки к антисемитизму.
"Откуда у вас такие глаза?"
С такими глазами не рождаются -
слишком много цвета и грусти.
И куртка на ней - куртка солдата, демобилизованного
или убитого - при победе или поражении
на изношенной той войне.
"На костре сожженных писем
невозможно подогреть даже чашку кофе".
А после пойти дальше в укромное
прелестное место, где умный и опытный офицер
поставил бы минометы.
"Летом, после тебя, этот холм
покроется нежными мыслями".
ДАРЫ ЛЮБВИ
Дарил тебе дары
для мочек ушей, для пальцев,
золотил время на запястье твоем,
навесил столько блестящих висюлек на тебя,
чтобы ты раскачивалась на ветре
надо мною, мягко звеня,
успокаивая мой сон.
Устилал яблоками ложе твое -
так написано -
чтобы легко нам вращалось
на яблоке красном моем.
Укрывал твою кожу тонкой розовой тканью,
прозрачной, как детеныши ящерок,
очи которых словно черный алмаз летних ночей.
А ты одарила меня месяцами,
когда не было мне нужды ни в вере,
ни в мире.
Подарила мне серебряный нож для писем,
а письма твои так не вскрывают.
Их конверты разрывают, разрывают, разрывают!
СТИХИ ИЗ АХЗИВА
1
Всю ночь ты лежала на спине, ты не спала.
Ветер другой был,
был ветер, как ты.
Свет луны
рисовал на стене
еще одну решетку.
"Ключ под камнем возле ворот".
Утром силуэт твоего тела
был помечен окурками
на полу.
2
Вокруг мертвого слова "мылюбили",
покрытого водорослями на песке,
собралась любопытствующая толпа.
И до вечера слышали мы свидетельства
волн, одна за другой,
как все это случилось.
3
Привяжи свой плач на цепь
и будь со мною, внутри.
В полуразрушенном доме
свет живет сам по себе.
Из тьмы куют серебряные блюда
для последней вечери.
Две рыбы - рот мой.
и твой сосок -
неразделимы этой ночью.
А потом была лунная ночь,
белее Судного Дня.
И плач твой разорвал цепь.
И убежал далеко.
4
В песке были двуглавым Цербером
с оскаленными зубами. В полдень
нога твоя откинута на восток, а вторая -
на запад. И в середине, на лапах передних
пружиня, озираясь по сторонам в подозрении,
страшно рыча, чтобы не взяли у меня мою
добычу.
Кто я?
Бедный ребенок Галута,
кипа на голове. Оттуда. Из того времени.
Всю ночь мы вместе. Никаких
тяжелых воспоминаний, никаких прилипчивых
чувств. Просто мускулы -
напрягающиеся, расслабляющиеся.
На другом континенте времени, далеко отсюда,
так ясно видны мертвые равнины моего детства,
поднявшие над головами, высоко,
могильные камни.
Душа их связана в узел жизни моей.
Боже мой, Боже!
Почему ты меня не оставил?
5
Последняя ночь возле окна,
внутри и снаружи. Час седьмой...
девятый, десятый. Уже одиннадцать:
лунный свет
превращает наши тела
в хирургические инструменты,
твердые, поблескивающие злом.
Еще час, два, три, пять,
и в первом луче рассвета
тело твое поймано в сеть
кровеносных сосудов,
как простыня, соскользнувшая ночью,
и схваченная ветвями
мертвого дерева
перед окном.
6
Что это значит - быть женщиной?
Что это значит - ощущать
пустоту меж ногами, любопытство
под юбкой, летом, при ветре,
и наглость в бедрах?
Мужчине приходится жить с этим странным
мешочком меж ног. "Как вы хотите - куда
его деть?" - спросил меня портной,
беря мерку для брюк.
И не улыбнулся.
Что это значит - голос,
который никогда не ломается?
Одеваться и раздеваться,
скользя, как бы лаская,
как бы втирая оливковое масло,
как бы умащивая тело мягкими тканями,
чем-то шелковистым,
чем-то мурлыкающим, чем-то ничем цвета
персика или сирени?
Мужчина одевается, движения угловаты,
что-то пристегнуть или отстегнуть,
все прямо, кости, удары в воздух,
ветер запутывается в бровях.
Что это значит - "чувствовать женщину?"
Тело твое мечтает о себе самой.
Что это значит - любить меня?
На моем теле остается что-то от женщины,
и знаки мужчины на твоем,
и все это пророчествует ад,
ожидающий нас,
и нашу взаимную смерть.
Я НЕ ЗНАЮ, ПОВТОРЯЕТСЯ ЛИ ИСТОРИЯ
Я не знаю, повторяется ли история,
но я знаю, что ты не повторяешься.
Я помню, что город наш был поделен
не только между евреями и арабами,
но и между мной и тобой,
когда мы бывали там вместе.
Из опасностей мы создали себе лоно,
из смертельной войны построили себе дом,
словно люди крайнего севера,
что строят себе теплый дом
из смертельного льда.
Город наш воссоединился,
а нас там вместе уже не было.
Теперь я знаю,
что история не повторяется,
так же, как знал всегда, что ты - нет.
ДУША ЧЕЛОВЕКА
Душа человека создана
словно расписание поездов
точное и подробное расписание
поездов, которые больше
никогда не отправятся в путь.
СОН В ИЕРУСАЛИМЕ
Когда избранный народ
становится народом, как все,
строя свои дома,
дороги свои мостя,
и вскрывая землю свою - для труб и воды,
мы лежим вместе в низеньком доме,
мы - поздние дети этого старинного пейзажа.
Потолок изгибается над нами в любви,
и дыхание наше - то,
что дано нам,
и то, что однажды вернем.
Сон, он там, где камни.
В Иерусалиме можно спать.
Радио приносит дневные звуки из страны,
где сейчас день.
И слова у нас горьки,
как прошлогодний миндаль, забытый
на дереве,
но если спеть их в другой стране,
они сладки.
И словно пламя в ночи
в пустом стволе оливы,
вечное сердце алым пылает
от спящих невдалеке.
ЧЕЛОВЕКУ В ЖИЗНИ ЕГО
Человеку в жизни его нету времени
на то, чтобы у него было время на все.
И нету времени на то, чтобы было время
на любое желание. Экклезиаст был не прав,
когда сказал это.
Человеку приходится любить и ненавидеть
в одно и то же самое время.
Те же глаза плачут, и те же глаза смеются,
те же руки должны бросать камни,
и те же руки собирать их,
любить на войне и воевать в любви.
Ненавидеть и прощать, помнить и забывать,
устраивать и путать, есть и переваривать все,
что история долгая наша совершила
за очень многие лета.
Человеку в жизни его времени не хватает,
и когда он теряет, он ищет,
и когда он находит, он забывает,
и когда он забывает, он любит,
и когда он любит, он начинает забывать.
А душа его ученная,
а душа у него профессиональная,
и только тело его любительское,
все время. Пытается и ошибается,
не извлекает уроков и путает
пьяно и слепо в своих наслаждениях и болях.
Осенью смерть, словно смерть плода -
сморщен и полон собой и сладок.
Листья ссыхаются на земле,
голые ветви уже указуют туда,
где есть время всему.
ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА
Это была последняя встреча. Нет, это была
первая встреча из всех последних,
словно особая серия марок.
Встреча знала, что она последняя, а мы не знали.
Уходящие годы прокручиваются так быстро,
словно сигнальный фонарь на пожарной машине.
А фонарь учился этому у маяка
на берегу моря, а маяк учился у солнца.
Ты поймешь это по прошествии лет.