free web hosting | free hosting | Web Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
Исраэль Шамир
Сосна и олива или Неприметные прелести Святой Земли

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИСТОЧНИКИ И СВЯТЫНИ. НАГОРЬЕ
ГЛАВА I ДЕРЕВЕНСКИЙ РОДНИК
ГЛАВА II ВЕРХОМ НА ОСЛИКЕ
ГЛАВА III СВЯТО МЕСТО НЕ БЫВАЕТ ПУСТО
ГЛАВА IV. ПРИЯТНЫЕ СЕЛА
ГЛАВА V. ИСТОРИЯ ХАНААНА НАЧИНАЕТСЯ
ГЛАВА VI ИЗРАИЛЬСКАЯ ИДИЛЛИЯ
ГЛАВА VII. ВОЙНА НАГОРЬЯ С ПОБЕРЕЖЬЕМ
ГЛАВА VIII. СЕВЕРЯНЕ
ГЛАВА IX. ТРИ СТОЛИЦЫ
ГЛАВА X. ЕГИПЕТСКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ
ГЛАВА XI. ПУСТЫНЯ БЕЗВОДНАЯ
ГЛАВА XII. ИСТОЧНИКИ В ПУСТЫНЕ
ГЛАВА XIII. ЕВРЕИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СОСНА И ОЛИВА. ИЕРУСАЛИМСКИЙ КОРИДОР
ГЛАВА XIV. ИСТОЧНИК ЗЛА
ГЛАВА XV. ВОСТОЧНЫЕ ЕВРЕИ ЗАПОЛНЯЮТ ВАКУУМ
ГЛАВА XVI. БЕЖЕНЦЫ И ТЕРРОР
ГЛАВА XVII. КИБУЦ
ГЛАВА XVIII. ГОРОД
ГЛАВА XIX. ПОСЛЕДНИЕ ИЗ МОГИКАН
ГЛАВА XX. СОСНА И ОЛИВА
ГЛАВА XXI. ИСПАНСКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ
ГЛАВА XXII. РУССКИЕ ЕВРЕИ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СТРАНА КЛЮЧЕЙ И ЗАМКОВ. ПОБЕРЕЖЬЕ
ГЛАВА XXIII. ПО СЛЕДАМ КРЕСТОНОСЦЕВ
ГЛАВА XXIV. ЮЖНАЯ ИНТЕРМЕДИЯ
ГЛАВА XXV. ДЕВА И АНГЕЛ
ГЛАВА XXVI. ДЕВА И ДРАКОН
ГЛАВА XXVII. ЕРЕТИЧЕСКИЙ МЕССИЯ
ГЛАВА XXVIII. ХРАМОВАЯ ГОРА

Скажите братьям вашим: мой народ,
И сестрам вашим: утешение мое.
Осия 2, 1
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИСТОЧНИКИ И СВЯТЫНИ. НАГОРЬЕ
ГЛАВА I ДЕРЕВЕНСКИЙ РОДНИК
"Летом пересыхает наша страна, и только в глубоких долинах, вьющихся меж гор, продолжают бить родники. Осенью крестьяне обивают маслины и собирают виноград. Зимой зеленеет пустыня, и бедуины ведут стада на восток. Весной цветет миндаль, снегом покрывая холмы. Улицы городов наших узки, дома сложены из камня, рыцарские замки торчат на вершинах".
В отчаянии роняю перо. Кому будет понятен мой рассказ о темных, неуловимых, потаенных прелестях Святой Земли? Не о знаменитых и прославленных храмах, куда стекаются миллионы паломников, но о ее исхоженной глубинке, в двух шагах от главных дорог? Кому будет понятна абсолютная причастность, влюбленность, одержимость моя ее масличными деревьями, смоковницами, родниками, террасами, коренными обитателями ее - и моя оторванность, нездешность, пришлость в этих местах? Можно ли сказать это по-русски? Ведь только в наши дни, стараниями Олжаса и Фазиля, русский становится языком всемирным, пригодным для описания обычных чувств жителей необычных мест. Нет у меня и веры в общность жизненного опыта моего и читательского, столь нужной с тех пор, как перестали составлять книги на языках мертвых и бессмертных, безместных и универсальных - слишком давно оказался я в этой Земле, где едят лотос пополам с хумусом. Но я не могу и отказаться от частицы себя, от своего заморского рождения, от своей самой нелюбимой из общин Палестины, и избрать другой язык.
Я родился, как и ты, мой читатель, в холодной стране ржи, картошки и молока, и нет у меня удела в стране маслин, смоквы и винограда. Молодым парашютистом я бегал по закрытой со всех сторон долине Мардж-Саннур, где белый туман лежит по утрам на земле новогодней окопной ватой, и за колючей проволокой военного лагеря видел крестьянина, боронившего сохой землю круг масличных деревьев. Ах, как я завидовал ему, Дауду из Бет-Лахма, Элиасу из Хизмы, Ибрагиму из Абуда! Почему мне не было дано родиться в доме у источника, на склоне холма, но которому разбегаются козы, рядом с виноградником! Почему мне было суждено оказаться в городских гетто? Если б можно было перебежать - от поселений и городов, застывших в круговой обороне, к этим селам, славным маслинами и виноградом, - клянусь, я стал бы перебежчиком. "Уличенный в высокой измене, под кривыми мечами батыров коснулся б земли" - писал другой изменник своего народа, пишущий по-русски Олжас Сулейменов.
И вдруг я понял, что остался один, и потерял даже простейший резон писания по-русски. Увы, я утратил и тех читателей, кто, как и я, уехал из России в Святую Землю на широком гребне весны народов. Большинство моих двойных соотечественников, русских евреев в Израиле, не видали родников в пустыне и не пили кофе с феллахами. Я представляю себе тебя, мой израильский русский читатель. На пенсии, тебе под семьдесят, инженер из Днепропетровска, учительница из Одессы, мирно живущий/ая в многоквартирном доме-шикуне в Холоне. Почему он пишет про арабов? Араба вы видали: на базаре и на стройке, когда проходили мимо. У него был бандитский вид, усы, он нес кирпичи в руках. Батюшки, ведь зарежет, подумали вы, и сердце екнуло.
Пронесло. Араб - это гой, вроде украинца, только более дикий. Ему бы погром устроить, или вовсе всех евреев вырезать. Что вы понимаете, молодой человек, мы прошли войну, эвакуацию, мы их видали. Звери, да и все. У вас по-комсомольски бьется сердце, когда вы слышите строгие, но справедливые слова рабби Кахане. Он все понимает. Еврейское сердце. А идише херц. Может, сейчас еще нельзя всех выселить, но придет время.
Не нужен рассказ о Нагорье и израильтянам: одни из них хотели бы от него отделаться, а другие уничтожить, превратить в заасфальтированный жилмассив. И туристам он не нужен - к известным святилищам проложены шоссе, а неизвестные, гм-м, - неизвестны. Цивилизация оттеснила патриархальную и буколическую Палестину в глушь, подальше от больших городов и больших святынь. Но там, в считанных милях от отелей и храмов, сохранилась суть Святой Земли, не зависящая от библейских и евангельских реминисценций. Ради нее, ради поисков этой сути, стоит писать.
В Японии, где родился мой сын, и где я сам родился в очередной раз, увидев цветение вишни в горах, в Японии, где я научился видеть мир по-новому, названия городов и стран не случайны - своими иероглифами они раскрывают суть этих мест, суть вещей.
Чтобы придумать японское название Нагорья, можно взять три иероглифа: дерево, источник, святое место на вершине. Можно прибавить четвертый - деревня между источником и святым местом. Но главное - это наблюдатель. Надо увидеть все это просто, без экзотики. Сесть на склоне холма, пнуть ногой серый камень, уколоть руку о колючку, обойтись без очков и стекол автобусов. Увидеть дерево. Но это легче сказать, чем сделать.
В каждом языке есть свои иероглифы, которыми легко выразить чувства.
Написал "березка" - и защемило сердце и т.п. А написал "смоковница" - в лучшем случае напомнишь о евангельской притче. А то и этого не выйдет. Два шанса из трех, что вы не знаете, что такое смоковница. А это мое любимое дерево. Его листья огромны, мягки, бархатисты, разлаписты. Все оно мягкое и тенистое. Когда плывешь вниз по быстрой Хацвани, и ветки деревьев хлещут тебя по лицу, это единственное, которое не бьет, но ласкает. И если плывешь в жаркий день, то она, хоть на миг, да прикроет тебя от солнечного зноя. Смоковница любит воду. Когда идешь по сухому вади и замечаешь смоковницу на склоне, знак - около нее может быть родник или колодезь, или хотя бы яма для дождевой воды.
Самая красивая - Мэрилин Монро смоковниц - растет в неширокой долине Алара, над ручьем, истекающим из-под складки террас. Ручей плещет по камешкам и орошает долину, а над этой струйкой с живой водой стоит смоковница, - невысокая, но бесконечно развесистая, ставшая малым леском. Тень, вода, сладкие плоды - кратчайшее описание земного рая - ожидают путника осенью у источника Алара, возле башни крестоносцев.
Смоковница росла в Эдеме и из ее листьев Адам и Ева сделали себе первые одежды. Каприз переводчика Библии сделал их "фиговыми листами", а дерево - "смоковницей". Если нужно указать на квинтэссенцию Святой Земли, вечной, дивной, незастроенной, не разрушенной, я указал бы на сень смоковницы Алара в день созревания смокв. По их вкусу и называют Страну Израиля "эрец хемда" - страна сладости. Смоквы восхитительны на вкус, сине-зеленые, чуть перезрелые, совершенно сахарные и похожие на счастье. В Нью-Йорке, за полночь я купил смокву в Вилледже поздней осенью и благословил Давшего дожить до новых смокв. Это была первая смоква года для меня, давно не бывавшего дома. И я ощутил острый приступ тоски по дому, по несуществующему дому у источника в тени смоковницы.
Яростное солнце жжет землю Нагорья. Но стоит вступить в тень смоковницы, как сразу овевает прохлада, и даже, откуда ни возьмись, подымается ветерок, которого, казалось бы, не было минуту назад. И для этого не нужна Мэрилин Монро - подойдет любая, в вади Дильб за Рамаллой, в долине за Лифтой или у источников вади Фара.
Второй иероглиф Святой Земли - источник. Возьмем один, хотя бы потому, что он ничем не примечателен, Эн-Тапуах, Яблоневый ключ, воспетый, - ну, упомянутый - в Библии, источник села Ясуф в сердце гор Самарии. Там, где от старой караванной дороги Иерусалим - Шхем ответвляется новое шоссе на Рош ха-Аин, к истокам Яркона, прямо на повороте стоит безобразный бетонный монстр, окруженный колючей проволокой со сторожевыми вышками - новое еврейское поселение Кфар Тапуах. Но настоящий Тапуах - село при источнике, "яблоко" Яблоневого ключа - находится в двух километрах от перекрестка по старой "арабской" дороге на Сальфит, и новая, "еврейская" дорога обходит его стороной и идет прямо к следующему поселению.
В наши дни село называется Ясуф, и оно ничем не славится. Узкая асфальтная дорога идет прямо по селу, утопающему в зелени. Дома Ясуфа прекрасны, сложены из светлого мягкого камня, новые ворота указывают на процветание. Дети чистые и умытые - здесь жители не боятся дурного глаза и зависти соседей и не посылают детей на улицу в обносках. Многие светловолосы, - в память ли о норманнах и крестоносцах, в память ли рыжеволосого царя Давида.
Там, где кончаются дома, направо уходит утоптанная тропинка. По этой каменистой дорожке можно за несколько минут дойти до источника - живого сердца Ясуфа. Источник - это самое важное, что есть в селе, это важнее села: его мать и отец.
Каменная стена, море зелени; Яблоневый ключ повторяет знакомые по открыткам и фильмам черты Баниаса, огромного истока Иордана. С первого взгляда он не очень впечатляет - вода бьет из расселины, рядом трубы и водопой для скота. Но это только верхний слой, настоящий ключ скрыт в глубине. С веками древнее отверстие опускается все ниже и ниже, - ветры над ним наметают курган. Если бы не было людей, если бы забросили землю, источник исчез бы, и вместо него сочилась бы вода во многих местах у основания нового кургана. А может, он просто заглох бы.
Но сколько ни разоряли войны Нагорье, села не пустели, они лишь чуть отползали на несколько метров в сторону. Так, в древности село Тапуах стояло, видимо, к западу от современного Ясуфа, ближе к Искаке, на холме Тель Шейх Абу Зарад. Там осталась древняя священная роща и вели - местная святыня, третий иероглиф Нагорья. В древности вели был капищем Баала и Ашторет, местных богов, а теперь там показывают гробницу шейха Абу Зарада. Село подвинулось ближе к роднику, а вели остался памятью старого поселения.
Подлинный, древний Яблоневый ключ легко увидеть - отойдите от нынешнего истока метров на десять и вы увидите выход из прямого, довольно нового туннеля. Вода ключа течет по туннелю - практически, крытому плитами глубокому рву - прямо в сады Ясуфа, создающие море зелени вокруг. Войдите в туннель, почти не сгибаясь, пройдите под землей десять метров обратно к источнику и вы увидите резной, вырубленный в скале зев. Солнечный свет проникает меж неплотно прилегающих плит свода, и легко разглядеть тщательную работу древних каменотесов. Из этого источника поил Авраам овец, воины Иисуса Навина черпали воду, пророк Илия отдыхал возле него, спасаясь от погони. Это можно сказать, с той же степенью обязательности, и про любой другой заметный источник Нагорья.
Приходят к нему и сегодня жители Ясуфа, сами и со своими овцами. Нынешняя Рахиль обычно идет по воду с жестяным бачком из-под маргарина, краски, известки вместо кувшина, чтобы напоить животных. Дома вода льется в кувшин, огромный зир. Палестинский зир, кувшин из необожженной глины, становится лучше с годами. Поначалу он легко пропускает воду, и она, чистая, родниковая, сочится сквозь его пористые стенки. Благодаря этой свободе дыхания вода в кувшинах хранит прохладу подземной реки. С годами кувшин матереет, перестает пропускать воду, и тогда в нем можно держать вино и елей - два основных продукта Нагорья. Но ключевую воду лучше всего пить из молодого кувшина. Жители городов, неприхотливая раса, не знают подлинного вкуса воды, поэтому они и перешли на кока-колу. Вода с трудом переносит человеческое вмешательство - пропусти ее сквозь трубу, и она уже ни на что не годна. Японцы понимают это, и для чайной церемонии черпают ключевую воду бамбуковым ведерком. Понимают это и палестинцы и пьют воду из кувшинов. Но к ключу они ходят с жестянками: жестянки долговечнее, их легче спускать в колодезь, они дешевле и напоминают о прогрессе. Палестинцы уже не настолько бедны, и еще не настолько богаты, чтобы обходиться амфорами.
У источника села Ясуф можно увидеть одну из неизменных черт Святой Земли - вечно текущая вода орошает смоковницы, гранатовые деревья, овощи и прочие посадки селян. Две основные культуры Нагорья не требуют воды и обходятся дождем - лоза и олива. Прочие культуры, нуждающиеся в воде, могут расти только непосредственно ниже источника. Поэтому села Нагорья стоят над источниками, а крошечную орошаемую площадь никогда не застраивают.
Село Нагорья можно представить себе в идеале тремя точками: село на склоне холма, святое место на вершине, источник у подножья холма, и ниже - сады жителей, основание пирамиды. Обычно соображения о бороны не позволяют строиться внизу, у воды, но и там, где могли бы дотянуть крепостную стену до источника и включить его в "черту города", жители этого не делают, чтобы сохранить сады под источником. Чтобы обеспечить подачу воды в городок в случае осады жители Нагорья идут на всякие уловки - врезают горизонтальные и вертикальные шахты, как мы увидим впоследствии, но не посягают на сады. Там, где ниже источника продолжается склон, жители устраивают террасы, образующие крохотные делянки. По ним идет постоянным потоком вода. Там, где образуется долина, сады превращаются в поливные поля, как в селе Дура эль-Кари. Село стоит на дороге Иерусалим - Шхем, но слегка к востоку от нее и к югу от Ясуфа. Его источники - подлинные каскады воды - четыре больших выхода подземной реки льют воду в водосборник, откуда она расходится по арыкам на поля и сады долины, маленькой и плодородной, лежащей между Дура эль-Кари и более древним Эн-Ябрудом.
Но вкус у источников не одинаков. Самый лучший из них - самый близкий к селу, Эн-Дура. К нему ведут - вниз - несколько ступенек, весь он выложен камнем, а напротив, на каменной завалинке, сидят женщины с ведрами и ждут своей очереди. В засушливый год вода медленно и лениво бежит из короткой трубы-желоба, загнанной в выход родника, и у женщин остается время посудачить, перемыть соседкам косточки и поговорить о мужиках, которым сюда доступа нет. Парни и мужики стоят в сторонке и поглядывают, но приблизиться не разрешает деревенское табу. Поэтому родник - чисто женский клуб. Лишь изредка придет старик с глиняным кувшином за водой для кофе - хотя в домах села есть и водопровод, идущий от мощного источника Эн-Самие, для чая и кофе и питья крестьяне предпочитают воду Эн-Дуры, идущую прямо "из горы", "от Бога".
Европейцам трудно оценить источник. На севере, в Европе, текут реки, каждая из которых больше всех наших речек вместе взятых. Но у нас вся история, вера, святость связана с источниками, бьет с ключевой водой. Какие источники, с какой драматической историей есть в Святой Земле! Эн-Султан в Иерихоне, воду которого опреснил пророк Елисей; Гихон - по его руслу воины Давида штурмовали Иерусалим; источник Назарета, где архангел Гавриил приветствовал деву Марию.
Если так, спросит читатель, почему мы задерживаемся у совершенно непримечательного Яблоневого ключа Ясуфа или четырех потоков Дура-эль-Кари, которые "на карте генеральной синим кружком означены не всегда", да и с особо важными событиями не связаны? Именно поэтому! Ведь цель наша - помочь понять Святую Землю, ее суть, ее святость, ее особенность. У знаменитых источников можно отметиться, но трудно понять святость. Ведь святость Святой Земли не связана с одним событием или одним человеком - ее святость изначальна, она присуща земле вне связи с Моисеем, Иисусом, Магометом. Под святостью я подразумеваю одно - ее ландшафт неподражаемо создан для поисков духовного возрождения. Сотни и тысячи людей обрели благодать, прозрение, пророческий дар и забвение в Святой Земле. Земля не утратила своей способности пробуждать душу человека, но трудно найти благодать в заезженном туристами с фотокамерами старом Иерусалиме или у источника Марии в Назарете, среди сотен пожилых и усатых гречанок, рядом с попом, выбивающим пожертвования.
Об этом писал Федерико Феллини: "Туристские достопримечательности Рима только мешают понять город, да и увидеть их воочию трудно, потому что туристы смотрят на них сквозь призму уже увиденных фотографий и открыток. Как можно разглядеть Колизей, если инстинктивно реагируешь на него так: "Ну, ну, прямо как на открытке". Нужно биться много лет, чтобы просто увидеть и понять Колизей". Феллини прав. Тяжесть культурных ассоциаций, груз истории, память пилигримов наваливаются на малые источники и те не выдерживают. Приходится сказать: источник это источник это источник, это место, где пьют воду люда и овцы и смоковницы. И тогда, со временем, мы придем к благодати. И только после этого, постигнув малый родник, мы сможем "просто увидеть и понять Колизей".
Чтобы понять духовный поиск пророков и законоучителей, нужно поставить себя на их место - оказаться у безымянного источника, на безымянной высоте. Чтобы понять сущность Святой Земли, нужно отказаться от осмотра ее знаменитых мест и обратиться к ее недостопримечательностям, местам вполне обыкновенным и обыденным, каждое из которых могло бы стать величайшей святыней мира, если бы, скажем, был подлинней нос Клеопатры.
Поэтому, если обычный гид-путеводитель показывает читателю достопримечательности страны, мы составим антигид, не-путеводитель по недостопримечательностям.
ГЛАВА II ВЕРХОМ НА ОСЛИКЕ
Сначала нужно привыкнуть к ландшафту Нагорья. Обычный турист, за восемь дней "делающий" Израиль, уезжает с ощущением разнообразия природы - Мертвое море, горы Иудеи, зелень Галилеи, пески Побережья. Израильтяне, в массе своей живущие на Побережье, редко бывают в Нагорье, и так же быстро проскакивают его. Нам, с нашими машинами и привычкой глотать километры, нужно сделать усилие и замедлиться. Ведь подлинная Святая Земля - это только Нагорье, крошечная, смятая полоска земли и камней, которую можно пересечь по длине за два часа на машине. Нагорье - часть Палестины, или Великой Сирии, именуемой по-арабски эш-Шам - Левая сторона. Правая сторона - Яман - это Йемен. Середина - Аравийская пустыня. Иными словами, глядя из Аравии - это край, плодородный край пустыни. Если смотреть с другой стороны, то Палестина представляется сухопутным мостом между Азией и Африкой, между Месопотамией и долиной Нила. Это положение между двумя сверхдержавами древности во многом влияло на судьбы страны, но куда меньше - на ее характер. Как справедливо отметил лучший географ Святой Земли, Джордж Адам Смит, мостом служили Побережье и долина Изреэля, но не Нагорье, стоявшее в стороне от большой дороги из Египта в Вавилон. По Нагорью не шли войска по пути куда-либо - оно не было по пути. Поэтому самые важные вторжения происходили с востока, из пустыни - оттуда пришли племена Израиля, оттуда же - племена из Хиджаза, возвратившие Палестину семитам после тысячелетнего правления эллинов.
Нагорье было и осталось глубинкой, дальним краем. Поэтому его малость обманчива. Неспешная трусца ослика, пеший ход или непроезжий проселок растягивают расстояния и останавливают время, доводя его до стандартов, требуемых для открытия потаенных прелестей.
Эстетика Нагорья подобна японской - скупая земля, горы, изредка - маленький источник в тени смоковницы. Важно заметить эту японистость земли, лаконичность ее природы. Рубенсовского, изобильного, жиромясого, "южного", в горах Иудеи не сыщешь. Только утомив глаз однообразием и сухостью выжженных солнцем гор, можно обрадоваться роднику, оливе, смоковнице.
Метод Господа Бога применительно к нашей стране напоминает подход Беккета: долго и монотонно идет пьеса без единого всплеска, потом вдруг событие: герой встал и закашлялся. В традиционной пьесе зритель не заметил бы этого, у Беккета зритель, утомленный и обманутый предшествовавшей монотонностью, подпрыгивает. Душевная подготовка к встрече с потаенными прелестями совершенно необходима. Уже поэтому труднее всего разглядеть самые близкие к цивилизации прелести.
В Эн-Кареме, деревне близ Иерусалима, где, по традиции, родился Иоанн Креститель, у маленькой мечети бьет источник, украшенный сабилом - каменной плитой с бойницами для выхода воды.
Сабил - это, попросту говоря, кран без крана - любимый жанр архитектуры Востока. Бывают сабилы, не знавшие воды, как в Назарете, в тридцати метрах от православного Собора Благовещения на перекрестке дорог - он призван символизировать источник девы Марии. А в наши дни без воды осталось немало сабилов, в том числе самый изощренный, поставленный правителем Яффы Абу-Набутом на выезде из города на старой иерусалимской дороге, близ русской церкви св. Тавифы. Сабил села Батир украшен знаком римского легиона, а сабил Эн-Хание сохранил свои древние римско-византийские очертания. Элегантные сабилы можно увидеть в долине Альпухары в Андалусии, этой родной сестре Палестины, но мавры Андалусии были более склонны к изящным искусствам, нежели, жители нашей бедной страны. Сабил и источник Эн-Карема не хуже любого другого источника в Святой Земле. С ним даже связана легенда, по которой у него дева Мария повстречала свою родственницу Елизавету, будущую мать Иоанна Предтечи. Правда, легенда эта разнится с евангельским текстом (Лука, 1,40), говорящим, что эта знаменательная встреча произошла в дому Захарии и Елизаветы, там, где в наши дни стоит внушительная католическая церковь Встречи, в двухстах метрах за источником. Но дома не выдерживают испытания временем, в отличие от источников, поэтому, в народной памяти все важные события смещены к источникам, да и встретиться у них естественно женщинам. И сегодня, как тогда, самое верное место встретиться с женщиной из села - у родника, куда она раньше или позже придет за водой.
Легенда привилась у православных. У источника Эн-Карема ежегодно в праздник Целования, на пятый день после Благовещения происходила торжественная церемония: сюда приходили с иконами девы Марии монахини русского монастыря Гефсимании (рядом с гробницей девы Марии), и здесь их встречали монахини русского монастыря св. Захарии (мужа Елизаветы) в Эн-Кареме, несущие иконы св. Елизаветы. У источника иконы и монахини целовались и радовались великой радостью. Но с 1948 года монахини Гефсимании и Эн-Карема даже не здороваются, не то что не целуются. Вода источника Эн-Карем высоко ценилась - епископ Блайт посылал за ней из Иерусалима за три мили, сообщают Трамбулл и Мастермен, а в Иерусалиме есть вода и поближе. Сейчас, правда, над родником написано черной краской по камню предупреждение иерусалимского муниципалитета "Вода непригодна для питья" - канализация жилых районов Западного Иерусалима приблизилась к вади Эн-Карем. Он остался прелестным - но особого впечатления не производит, особенно если прямо подъехать к нему на машине после пятиминутной езды по пригородам. Я пробовал приводить туда друзей, тщетно пытаясь объяснить прелесть потаенных мест, но никто из них даже дважды не смотрел на источник, лениво текущий из трех квадратных отверстий в стене под аркой и наполняющий сложенную из камней поилку для скота, этот обязательный (паче сабила) атрибут источника.
Конечно, сабил и поилка порядочно захламлены, и там обычно увидишь шкурку банана, апельсиновую корку, пару окурков, целлофановую обертку от вафель и пустую белую коробку с красными и золотыми буквами "Тайм". Но не в этом дело - многие источники захламлены, в том числе и наиболее впечатляющие. Человек может отмахнуться и не заметить мусора. Красоты Востока редко бывают чисты: что может сравниться с Бухарой по красе дворцов и запаху мочи? Маньяки-чистоплюи должны сидеть в маленьких норвежских городках и дохнуть со скуки. Где есть жизнь, есть и грязь, что подтвердят жители Нью-Йорка, Парижа, Лондона и Каира. Итак, не в грязи дело. Если бы источник девы Марии (как его называют христиане) был чист и убран, как невеста - а это может еще и произойти, если питтсбургский миллионер захочет переименовать его в (скажем) источник Зуси Бухбиндера и отпустить на это соответствующую сумму в фонд Иерусалима, благотворительную организацию, готовую переименовать и Стену Плача за приличествующую мзду - даже и тогда он не произвел бы должного впечатления. Наблюдатель подсознательно сравнил бы его с сотней фонтанов от Рима до Брюсселя, с речками, с морями, с фонтанчиком для воды, плещущим в отеле - и отвернулся бы. Восприятию мешает и близость Эн-Карема к городу, и общий преуспевающий курортный вид бывшего села, и плакат, призывающий гостей выключить кондиционеры в своих автомашинах (а-а?!), и отсутствие овец, ослов, крестьянок с кувшинами. Источник никак не связан с его теперешними окрестностями, с богатым поселком вилл, случайно оказавшимся на месте бывшей деревни.
Созерцание источников требует подготовки, невозможно быстро подъехать, посмотреть, победить. Подготовка важнее всего, возможно - и самого источника. Я разработал для себя лучший метод подготовки к неприметным прелестям. В одну осеннюю виноградную пятницу я поехал с утра в Хеврон, где этот день выделен не только для проповеди в Хараме - мечети над гробницей Авраама - но и для ярмарки скота. Не то, что ближе нет ярмарки: по пятницам живейшая торговля скотом идет и в Иерусалиме, на северо-западном углу крепостной стены Старого города, на склоне долины Кедрона. Там можно увидеть стада овец, прекрасных коней, ослов и мулов, но цены относительно высоки. Есть ярмарка и в Вифлееме, на выезде из города по старой дороге на Тукуа-Текоа, но та быстро кончается, и выбор там меньше. Ярмарка Хеврона не испорчена посторонними, нет там ни туристов, ни израильтян, а все больше крепкие крестьяне горных сел, сидящие в округе со времен Калеба бен-Ефуне, бедуины из Иудейской пустыни и горожане-торговцы. На этой ярмарке, сук-аль-джамаа - (джамаа - это и собрание, и мечеть, и день собрания в мечетях - пятница) - я купил себе превосходную ослицу серой масти с коричневой полосой по хребту, невысокую, но крепкую, как и вся местная порода. Я назвал ее Линдой, сел на нее и поехал домой в Иерусалим. С тех пор, когда выпадал свободный день - а таких дней у меня выпадало много - я садился на Линду и ехал в одно из окрестных сел. По дороге я останавливался у источника напоить животное и напиться самому, а затем приезжал в село, и толковал с крестьянами о погоде и урожае на веранде - палестинской завалинке.
Осел - гениальное животное, лучше всего приспособленное к условиям Нагорья. Тропинки в горах круты - слишком круты для лошадей. Там, где конь сломает ногу, осел легко проходит с седоком и ношей. Кормить и поить осла нетрудно, он не капризен и обходится выжженной травой гор, которую лето превращает в солому уже в июне. В наших полугородских условиях, мы время от времени подкрепляли Линду ящиком дешевых овощей, мешком арбузов или корзиной моркови и помидоров, но ее устраивала и травка - даже то, что сходит за травку палестинским летом. Характер у Линды был далеко не ангельский - она любила проскакать галопом под низкой веткой дерева в надежде сбросить седока, заехать в колючку, прижать мою ногу к стене или просто остановиться и стоять с настоящим ослиным упорством - все эти приемы были ей не чужды. Несколько раз соседские мальчишки угоняли ее, но мы ее всегда находили - трудно далеко угнать упрямого осла. Через пару месяцев выяснилось, что Линда с приплодом - у ослиц беременность не видна почти до самых родов. Меня одолевали угрызения совести - а я еще лупил ее, когда она упрямилась. Однажды утром мы проснулись и увидели в саду еще одно существо - крошечного темно-коричневого осленка с длинными ногами, Бэмби. Так мы стали солидным семейством о двух ослицах. После родов Линда стала куда менее упрямой, - но и ангелом не стала. Если ей казалось, что Бэмби обижают, она пускала в ход и копыта, и зубы. Ее упрямство не очень мешало мне - скорее, оно помогало замедлить время и превратить экскурсию в путешествие.
В путешествии должен быть элемент приключения, иначе - это пустая трата времени и денег. Если вы знаете наперед, что увидите - не стоит идти смотреть. Экскурсии относятся к путешествию, как проституция - к любви. У каждого жанра есть свои преимущества. Идущий к проститутке точно знает, что он получит, и сколько он за это заплатит. С любовью сложнее - можешь получить куда больше, чем ожидаешь, или куда меньше, и во что это обойдется - трудно понять. Поэтому любовь не поддается маркетингу.
Попытка заранее оценить дебет и кредит любви обречена на провал, как доказал почтенный биограф д-ра Джонсона, Босуэлл. В своем откровенном дневнике этот бережливый шотландец рассказывает, как он влюбился в порядочную женщину по имени Луиза, и даже подарил ей некоторую сумму денег, считая, что все равно роман с ней обойдется ему дешевле, чем хождение к проституткам. Представьте себе разочарование Босуэлла, когда в результате близкого знакомства с Луизой он обнаружил у себя безошибочные признаки гонореи. Знакомый врач немало содрал с него за курс лечения- в XVIII веке не было пенициллина - доказав, таким образом, что расчет и любовь не идут рядом (Песнь Песней, 8:7).
К походу по селам и святыням Нагорья надо относиться, как к любви, или хотя бы как к рыбалке. Вот мы забрасываем удочку в селе Ясуф. Бог даст - поймаем рыбину. Зазовет нас к себе крестьянин на чашку кофе, как и в любом селе, где посторонние в диковинку, - и мы что-нибудь поймем. А может, у источника нас осенит благодать или хотя бы вдохновение. Может, мы проникнемся святостью. А может, хулиганы разобьют ветровое стекло машины, колесо спустит, жена вывихнет ногу и никто не поздоровается.
Никто не приходит с тридцатью друзьями ловить хариуса в горном ручье. Нагорье - горный ручей, а благодать неуловимее хариуса. Хорошо идти одному, вдвоем, от силы - втроем. Но дети не мешают - они, обычно, лучшее доказательство мирных намерений путешественника.
Я долго боялся пойти к источникам вади эль-Аруб, откуда начинается тридцатикилометровый водовод Понтия Пилата, влекущий воду к Храмовой горе, в Иерусалим - боялся, потому что по пути нужно пройти по большому лагерю беженцев. Однажды мы пошли туда с детьми. Проходили мимо пекарни, заглянули внутрь. Там сидели женщины и пекли огромные вкусные лепешки, напоминающие армянский лаваш, загорелые и пышные, не похожие на круглые двухслойные лепешки - питы, идущие на продажу. Деревенский хлеб на продажу не идет - его пекут только палестинские женщины, и он не похож на иракские или курдские лепешки восточных евреев. Мы знали его вкус - наш садовник Хасан, крепкий голубоглазый старик, похожий на моего деда, приносил такой хлеб с собой из села Хусан возле Батира, и ел у нас на веранде с кистью винограда. Он всегда делился этим хлебом. Тут, в лагере беженцев Муаскар-эль-Аруб, мы попытались купить этот домашний хлеб. Но одна из женщин выбрала самую большую лепешку, с метр поперек и подала нашим малышам. От денег она отмахнулась.
За лагерем начиналась Благословенная долина (Паралипоменон 11,20-26), край источников, фруктовых садов и полевых участков, обнесенных межевыми стенами, сложенными из камней. Камни эти собирают с полей, а потом строят из них стены. Посреди - огромный водоем, немногим уступающий циклопическим Водоемам Соломона на полпути к Иерусалиму, - Биркет-эль-Аруб. В наши дни в нем собирается дождевая вода - старинные водоводы погибли со временем. Только ближний источник Эн-эль-Аруб посылает воду в огромный водоем. Мы поднялись на гору по пути к дальнему источнику Эн-эль-Дильбе - по пути можно было разглядеть следы водовода. На склоне горы стоял одинокий дом, и в нем жила семья с пятью светловолосыми дочками мал-мала меньше. "Волосы потемнеют", - сказала их темноволосая мать, но нас не убедила. Вокруг дома росли плодовые деревья, и девочки то и дело бегали за персиками и сливами и подносили нам. Мы сидели на ковре в тени смоковницы и смотрели на Благословенную долину. Наши мальчики и местные девочки играли, как братья и сестры, с выводками белых кроликов. А дальше бил источник Эн-эль-Дильбе, стоящий в роще, в узкой долине, отходившей от более просторной Благословенной. Эн-эль-Дильбе типичен для этой части гор - маленький дом над источником, древний водоем, орошающий сады. Напротив источника стоит старый и порядком заброшенный дом - иллюстрация к сохранившемуся здесь уголку из Палестинского альбома Робертса.
В следующей лощине бьет источник Эн-Куазейбе, а возле него руины древней Козивы, родины крестьянского царя Симона бар Кохбы - столица его была к северо-западу от этих мест, в Бейтаре (Батире).
В горах вокруг много пещер, и они, по словам местных жителей, ведут на много километров. Одна из них, раскопанная, тянется на сто метров, но были здесь и многокилометровые туннели, связанные с водоводом Понтия Пилата. Следы этого огромного и простого сооружения видны повсюду в Восточной Иудее. В Иерусалиме так мало воды и так много паломников, что приходится строить такие сложные гидросистемы. Вода источника Эн-эль-Дилбе собирается в его водосборнике, а затем идет, почти не теряя высоты, под силой тяжести, за пять километров к Биркет-эль-Аруб, захватывая по дороге воду прочих родников Благословенной долины. Из большого водоема Аруба водовод продолжается на десятки километров к Водоемам Соломона. Водовод не идет прямо, но страшно петляет по восточной окраине гор, сохраняя, однако, уровень. Он идет по дикой стране, по самому краю Иудейской пустыни, сложенный из мелких камней и скрепленный водонепроницаемым строительным раствором.
У Водоемов Соломона к нему присоединяется еще один водовод, диковиннее прежнего, несущий воду из вади эль-Бияр: он идет в глубоком и длинном туннеле пяти кило метровой длины - длиннее среднего швейцарского туннеля. Он начинается напротив нового поселения Элазар, в пещере источника Эн-эль-Дарадж, в узкой долине с крутыми берегами. Каждые тридцать метров строители опускали вертикальную шахту в тоннель для выемки грунта и для доступа к воде. Так в современных водопроводах в пустыне Негев строители ставят частые краны для бедуинов. В тех местах, где нет кранов, бедуины ломают водопровод, чтобы напоить овец.
Англичане старались оживить систему водоводов и во многом преуспели. При них, правда, вода из Аруба шла верхом к Эциону, к русскому монастырю, ставшему в наши дни военным лагерем. Израильские поселения и сельское хозяйство в горах не основаны на использовании местной воды - они питаются водой Национального водовода, несущего воду Тивериадского озера, Кинерета, водой Яркона из Рош га-Аин, и в некоторых местах - водой из артезианских скважин, слишком интенсивно откачивающих подземную воду Нагорья.
В Нагорье начинаешь понимать, как трудно было добиться симбиоза между человеком и источником. Без человека источники хиреют или попусту льют свою воду на каменистые склоны. Чтобы принести воду в сады, в плодородные и узкие долины, нужен труд людей. Но нельзя и слишком интенсивно эксплуатировать подземные реки, чтобы они не иссякли.
Есть в Нагорье и источники, оказавшиеся вдали от сел, причем некоторые из них - самые большие в своем районе. Тогда в их окрестности в мирное время возникают временные поселения, "дачи" феллахов из ближайших сел, их огороды и посадки. Таков Эн-эль-Ункур, многоводный источник, точнее, целый каскад источников, бьющих там, где дорога из Хеврона на юг поворачивает на Дуру, в складках гор, в вади к западу от поворота. Этот источник образовал цветущий сад в русле вади. Крестьяне террасировали русло, превратив его в ступени гиганта, и посадили на террасах плодовые деревья. Летом или ранней осенью хорошо гулять по этому вади, заросшему, тенистому, зеленому, среди виноградников, орешника, гранатовых деревьев, смоковниц и прочих красот.
Лучше всего спуститься в вади чуть ближе к Хеврону, и дойти до встречи вади эль-Ункур с вади Эль-Шамс, а затем уже подняться мимо каналов, водоемов и каскадов воды вверх к дороге на Дуру. Маленький земной рай эль-Ункура совершенно спрятан от глаз проезжающих по дороге Хеврон - Беер-Шева: можно ездить по ней хоть каждый день среди сухих холмов, с оливами и виноградниками, и не догадываться, что рядом - влажное чудо источника.
Если пойти вниз от Эн-Ункур, в вади пониже можно заметить следы древнего водовода к Бет-Джубрину, он же Элиоферополь. По пути водовода к нему подключается еще десяток мелких родников, бьющих среди полузапретных делянок с местным табаком.
Да и совсем рядом с Иерусалимом можно найти прекрасные живые источники. Вдоль железной дороги идет проселок, соединяющий Бет-Цафафу и Батир, и у него можно увидеть один из самых красивых источников Нагорья, Эн-Хание, с его византийским, а то и более древним сабилом. Раньше его называли источником св. Филиппа, считая, что в его воде крестил св. Филипп эфиопского евнуха (Деяния, 8), но сейчас это название перекочевало на хевронскую дорогу (на источник возле Халхула), а Эн-Хание вернулся в полную безвестность - к нему нет удобного подъезда, проселок кошмарен и губит шины.
Вода, вытекающая из Эн-Хание, попадает в большой водосборник, и в нем можно искупаться, даже - в отличие от других водосборников Нагорья - проплыть несколько метров, и вода в нем холодная и чистая. Здесь всегда пасут коз крестьяне из не значащегося на картах села Уаладжа, стоящего выше на горе. В дальнейшем мы еще упомянем странную судьбу Уаладжи.
Чуть дальше к западу начинаются источники сел Батир и Хусан. У сабила главного источника Батира, Эн-эль-Балад, Сельского источника, остались следы римской надписи: памятка солдат и офицеров Пятого легиона, устроивших тут резню. До его длинного красивого резного туннеля почти невозможно добраться в наши дни - жители Батира построили новый, современный сабил перед ним. Вода по-прежнему стекает в древний водоем, и у него сидят старики Батира, как, видимо, сидели и до резни Пятого легиона, когда в Батире правил мессия Бар-Кохба, уроженец села Козива в Благословенной долине. Впрочем, у стариков Батира есть немалый выбор - они могут посидеть у источников Эн-эль-Джамаа, общего для Батира и Хусана, и у любого из тринадцати источников поменьше, текущих в русле вади эль-Джамаа, Собрания, или, на иврите Мнаянот - Источников. Из них туристы особенно любят Эн-эль-Хавие, бьющий в глубокой пещере, куда можно залезть с фонарем на порядочную глубину.
Но источники - это роскошь, а не железная необходимость для феллахов, не на них зиждется жизнь палестинских сел. Синие кружочки источников так редко разбросаны по карте Восточного Нагорья, в районе Бани-Наим - Хирбет-эль-Кармиль, там, где стояли в старину города Маон, Кармел, Зиф, Аристобул, Юта, Суссия, Эштамоа, Текоа, но там, в этой иудейской глуши, стоят и по сей день большие села и города, живут люди и пасутся овцы. Там, на солнцепеке, на террасах холмов, аккуратно посажены оливковые деревья и виноградная лоза, а поближе к Вифлеему - хлеб и овес. Это и есть спокойный фон, на котором так выделяются источники. Ведь Святая Земля - не пустыня, где можно жить и снимать урожаи только в оазисах.
В Палестине можно жить и без источников благодаря двум изобретениям, полностью приведшим в гармонию и соответствие страну, ее население и ее сельское хозяйство.
Первое изобретение - это выбор культур. Основные культуры Нагорья - лоза, олива и хлеб - растут и без полива, отсасывая из земли скопившуюся там дождевую влагу. Сельское хозяйство палестинцев - естественное, "зеленое", оно основано на том, что есть - грунтовых водах, влаге дождей и росе, они не насилуют землю глубинным бурением, не нарушают баланса вод, не пытаются произвести больше продуктов, чем это возможно без посторонних ресурсов. И этот подход гарантирует высокое качество их продукции.
Вади Бет-Джалла отделяет еврейское Гило от арабской Бет-Джаллы и от монастыря Кремизан. В этот итальянский монастырь осенью привозят феллахи тонны прекрасного винограда, сладкого и зрелого, и тут из него давят неплохие вина, из которых лучшее - Марсала. Это - последний оазис винодельческой культуры Нагорья, погибшей с победой ислама. Крестьяне Нагорья по-прежнему выращивают, как и в древности, виноград, но почти не давят вина. Но на завтрак каждый феллах берет лепешку и гроздь винограда. Самый лучший виноград - именно из самых сухих и безводных мест. В полупустыне, возле древнего Аристобула, нынешней Хирбет Истамбулие, растут сладчайшие и крепкие гроздья. Сравните их с виноградом еврейских хозяйств, скажем, из Адерет возле Адулама древних. Виноград в еврейских хозяйствах получает массу воды, поступающей с севера по водоводу, этому израильскому эквиваленту великих римских акведуков, поэтому мошавники Адерет снимают в несколько раз больше винограда со своих участков. Но в природе нет чудес - и по сахару, по вкусу, по крепости их плод - сильно разбавленная разновидность "сухого", хевронского винограда. С рыночной точки зрения лучше делать "разбавленный" виноград - хоть он стоит дешевле, его можно произвести куда больше. В этой конкурентной борьбе побеждает не самый лучший. Дарвин ошибался - в нашем мире происходит не "выживание сильнейшего", в нем действует другой закон - "плохая монета теснит хорошую". Этот закон установили экономисты еще в средневековье, когда короли иногда урезали монету. Сразу исчезала полновесная монета - ее прятали, а расплачивались урезанной.
Побеждает "плохая монета" - пока существуют рыночные отношения. А возможно, как мы увидим в дальнейшем, это применимо и к людям, и к народам, и мы, выжившие - плохая монета, вытеснившая хорошую. Памятником виноделью остались разбросанные по всему Нагорью давильни (гат), высеченные в камне. Из любого места в горах до ближайшего гата меньше километра ходу. Их можно увидеть и в горах над Эн-Каремом, и вдоль Дороги Патриархов, и в Благословенной долине - всюду, где растет виноград. Но самая внушительная давильня находится там, где нет ни источников, ни вина, ни - в наши дни - винограда. Древняя караванная дорога на юг из Иерусалима в Хеврон продолжается на Беер-Шеву, оттуда - на эль-Халсу (Халуцу), эр-Рухейбе (Реховот) и Ауджу-эль-Хафир (Ницану), и оттуда - в Синай. Там, где эту дорогу пересекает новое шоссе Ревивим - Цээлим, в русле неглубокого вади Атадим, там, где страшная сушь и военные лагеря, находится огромная давильня. Она состоит из трех уровней: наверху - отделения для виноградных гроздьев, чтобы несколько семей могли пользоваться давильней, не путая гроздья и без большого простоя "техники". Ниже - площадка с бровкой, на которой раскладывали виноградный пасьянс. Затем доисламские палестинцы подымали полы своих длинных рубах и давили гроздья босыми ногами. Босые ноги - лучший в мире виноградный пресс, они не дробят косточек винограда, от которых вся горечь в вине. Сок стекал вниз по желобу, на нижний уровень, в высеченные в скале ямы.
В Нагорье можно увидеть прекрасно сохранившийся виноградный пресс возле руин древнего Шило - он был расчищен археологами. И яма для сбора виноградного сока, и все вокруг покрыто чистой белой византийской мозаикой. Рядом аккуратно высеченная в камне яма для воды с элегантным квадратным отверстием. Короткий и глубокий желоб соединяет площадку для давления гроздьев с ямой для сока. А рядом с прессом растет огромный священный дуб, и стоит древняя мечеть Джамиа-ас-Ситтин, которая, видимо, была церковью до прихода ислама и означала место, где стояла скиния Завета. В ней видны византийские колонны. Неподалеку еще две церкви - одна была укреплена бетоном датскими археологами, и выглядит странно, а другая превращена в синагогу и служит нуждам поселенцев Шило - и она залита бетоном. Вина в Шило больше не давят.
Лоза эль-Халсы и Шило, конечно, не ведала полива, как и виноград, который сегодня приносят в монастырь Кремизан. Чуть ниже монастыря, в вали, отделяющем Бет-Джаллу от Гило, типичного нового городского района 80-х годов, можно увидеть второе изобретение, позволяющее жить в Палестине и без источников. Там стоит полуразрушенный дом, а рядом с ним - очень красивая правильной сферической формы яма-водосборник, ловящая воду дождей, текущую по руслу. Это - одна из самых красивых и неприметных водосборных ям Нагорья, напоминающая о подлинной революции в хозяйстве Святой Земли, которая произошла в период установления израильской монархии, то есть примерно за тысячу лет до нашей эры.
До этого жители Нагорья не умели хранить воду подолгу. Они с трудом перебивались от дождей до дождей - ведь с Пасхи до Кущей, с апреля по октябрь обычно не падает ни капли воды с раскаленных палестинских небес. Дожди производили траву, зимой трава питала и поила овец. Но сухим летом овцам нужна вода, не только трава, и источники и колодцы помогали пастухам. К концу лета многие источники пересыхают, а если выпадет подряд несколько не дождливых лет, то и зимой вода в них не появится, и тогда овцы дохнут и страну поражает голод, вроде того, что вынудил Авраама, а затем и Иакова - уйти в Египет. Осадков в Нагорье достаточно - в Иерусалиме выпадает такое же количество дождей, что и в Лондоне. Но лондонский дождь размазывается на триста дней в году, а иерусалимский вкладывается в полтора месяца. Поэтому главное - научиться хранить и беречь дождевую воду. Водосборные ямы древности недолго удерживали воду источников и дождей - вода просачивалась сквозь пористые стенки ям и исчезала. Три тысячи лет назад был изобретен раствор, позволивший цементировать водосборники. С тех пор скот и люди могли совладать с засухой и могли оставаться на своих пастбищах, не укочевывать к вечно бьющим источникам и рекам. Наряду с приручением верблюда, позволившим бедуину освоить просторы пустыни, изобретение цементирующего раствора было подлинно революционным: население страны перестало быть полукочевым (и городским), возникли оседлые крестьянские хозяйства. Города в богатых водой местах существовали всегда, но за их стенами только цементирующий раствор решил проблему воды, причем решил, не ограничивая изначальной вольности Палестины.
В Палестине практически никогда не было сильной центральной власти, мощного восточного деспотизма - не считая продержавшегося несколько десятков лет царства Давида и Соломона и, спустя 2000 лет, военного режима крестоносцев. Этим уже страна отличалась от своих мощных соседей - сверхдержав древности: Египта и Вавилона. Месопотамия и Египет были "речными цивилизациями", где, по словам Маркса, "климатические условия... сделали систему искусственного орошения при помощи каналов и ирригационных сооружений основой земледелия... для чего требовалась централизующая власть правительства" (т.9, стр. 132). В Палестине не было рек и каналов, а многокилометровые водоводы были скорее исключением, необходимым для поддержания больших городов - Иерусалима и Кесарии - нежели правилом. Библия сравнивает Палестину с долиной Нила: "Земля эта не похожа на землю Египетскую, где ты, посеяв семена, поливал их, как масличный сад. Земля, в которую вы переходите, есть земля с горами и долинами и от дождя небесного напояется водой". Поэтому в Святой Земле не было нужды в сложном хозяйстве и в центральной власти: каждое село было полностью автономным и не нуждалось в мощных плотинах и каналах для своего существования.
Когда Голда Меир, последний пат- (мат?)риархальный лидер Израиля, сказала, что палестинцев не бывает, она была права в одном смысле - в Святой Земле никогда не было одного и единого народа, населявшего страну, как шведы населяют Швецию. Не были единым народом и племена Израиля, к которым возводят свою родословную евреи, да и сегодня коренное население страны не ощущает своего единства - что является производным от местных источников воды и трудности передвижения. "Святая Земля разделена на крошечные провинции- горами и пустынями, как швейцарские кантоны разделены Альпами. Страна населена расой, состоящей из малых и независимых племен, что соответствует и усиливает характер рельефа. Колена и кланы из Аравии заполнили уголки страны, сохранившей свой дважды племенной характер - и по форме, и по характеру населения" (Дж. А. Смит, 31).
Святая Земля абсолютно локальна, неоднородна, и мечты ее совершенно анархичны: "Каждый под своей смоковницей, каждый под своей лозой". Для достижения независимости селам и племенам было нужно только одно - разработать источник воды и обеспечить способ удержания дождевых потоков. И бедуины, приходившие из пустыни сплоченными племенами и племенными союзами - как сыны Израиля - немедленно рассыпались на крошечные группы и семьи по достижении Земли Обетованной. "Единство было нужно воинам для "господства над народами", а спокойные кочевники могли пасти свой скот порознь" (Л. Гумилев, "Хунну").
Но для удержания воды местные жители были готовы закатать рукава и сотворить чудеса.
На юге Иудеи, к востоку от большого села Ятта лежит маленькая деревня Кармил или Хирбет-эль-Кармил, шейх которой, Набал, спорил однажды с вождем окрестных разбойников, будущим царем Давидом, и лишился добра, жены и жизни - именно в таком порядке (Царей 1, 25). В деревне - два древних кургана, с руинами всех времен, остатками двух церквей и крепости крестоносцев. Между двумя курганами бьет крошечный источник, практически пересыхающий к середине лета. Но на всякий случай у этого источника сооружен огромный водоем, в котором хватило бы места для всех вод всех источников Восточной Иудеи. Нынешний водосборник сооружен, собственно, англичанами - но на древнем основании. Овцы Кармила по сей день благодарят строителей водоема своим блеянием. Без водоема им пришлось бы укочевывать летом другим источникам и колодцам.
ГЛАВА III СВЯТО МЕСТО НЕ БЫВАЕТ ПУСТО
"Если хочешь, Господи, можешь удалить Свое Присутствие, нас Иерусалим и так устраивает", - полушутя говорят иерусалимцы. Попробуем исполнить это пожелание. Представим себе, что исторический, богатый традицией Иерусалим исчез, и мы увидим то, что увидел Авраам 3800 лет назад - маленькая деревня возле источника, орошающего узкую долину, а напротив - красивая некрутая гора, на вершину которой хочется подняться, чтобы уйти от мирских дел и обратиться к Богу. На горе с ее плоской вершиной - ровная скала, на которой молотят и веют зерно, старинное дерево, большой камень, вокруг - горы, голые к востоку и облесенные к западу. Тут бы и мы - как Авраам - поняли, что на этой горе суждено стоять алтарю Господа. Но единственному ли алтарю? Ведь на самом деле, мы описали то, что видит путник сегодня в деревне Дура-эль-Кари меж Рамаллой и Наблусом.
Напротив села, с другой стороны узкой долины - плоская вершина горы. На ней растут древние дубы и оливы - священная роща. В пещере бьет родничок - в жаркие дни лета он, не вытекая из высеченной в скале пещеры, образует крошечное озерко живой воды и его хватает только для утоления жажды путника, готового напиться из горсти. У самого старого дуба - небольшое строение с куполом - вели, гробница святого шейха Абдаллы. В нем две комнаты - в большей стоит внушительный покрытый многими покрывалами, зелеными и белыми, сенотаф - надгробие, в меньшей, в нише в стене, лежат свечи, которые зажигают крестьяне из Дуры и из ближнего Эн-Ябруда, с другой стороны маленькой долины, когда они приходят сюда с просьбами и клятвами. Нынешней гробнице около пяти веков, но она сложена из камней, тесаных две тысячи лет назад. Рядом с гробницей руины, Хирбет-Рарейтис, в которых специалисты видят остатки римского или греческого сооружения - эти камни и пошли на сооружение вели.
Могилы и святость связаны у всех народов. У евреев была когда-то и обратная традиция: теоретически человеческие останки оскверняют место, и служителям Храма к ним приблизиться нельзя было. Но это - теория, верная, как и то, что св. Августин называл поклонение святым мощам - язычеством. Практика решила по-иному - и евреи, и христиане, и мусульмане поклоняются у гробниц святых.
Но не от могил святость. Даже в селе Дура никто не знает, кем был шейх Абдалла. Святость высот - изначальна, повелась с седой древности, с первого расцвета Святой Земли без малого пять тысяч лет назад, хотя объяснения этой святости менялись много раз. Источник святости - рельеф, выбор места, где человеку легко ощутить близость к Господу. Как и японцы, жители Палестины поклонялись и поклоняются у скал и деревьев, зачастую на вершинах холмов. Когда-то в этих святых местах стояли идолы ханаанской тетрады - Эль-Ашера-Баал-Ашторет, затем ваалы и астарты стали маскироваться под христианских и мусульманских святых и еврейских патриархов и пророков. Имена святых, предположительно погребенных там, менялись время от времени, и, как правило, не стоит всерьез относиться к имени погребенного - "что в имени", как сказал поэт. Места эти были выбраны тысячи лет назад, по наитию или откровению - потому что в них человеку легче всего искать благодати.
С тех пор в Палестине сложилась, как и в Японии, двойная религия, - высшая, официальная, монотеистическая, и низшая, локальная, сельская. Высшие религии менялись- большинство народа Палестины официально принадлежало к иерусалимскому еврейскому культу, затем к христианству, и потом - к исламу. Низшая религия, палестинское шинто (синтоизм), также несколько менялась- имена, обычаи, жертвоприношения изменились, но суть и просьбы остались теми же.
Священнослужители высших религий относятся к местным святыням - "джинджам", пользуясь терминологией шинто - с легкой подозрительностью. Иерусалимские цари и священники по очереди старались уничтожить поклонение на высотах, и сами поклонялись "под каждым тенистым деревом и на каждой высокой горе". Мусульмане - как до этого христиане - дали им мусульманские имена, связали с традицией ислама - в одной погребен полководец Мухаммада, в другой - Салах-аль-Дина, но в наши дни даже в глухих селах, вроде Дуры, в мечетях все чаще проповедуют, что не следует ходить молиться на высоты. Израильские евреи поклоняются только в некоторых местных святынях, христиане - во многих, мусульмане Палестины - почти во всех.
Каприз истории превратил некоторые местные святыни в величайшие святыни человечества. Так, вели Иевуса стал храмом Соломона, а потом - мечетью эль-Акса. Пещера, где жители Вифлеема поклонялись Дионису, стала криптом собора Рождества. Так одни молодые солдаты становятся старыми солдатами, а другие - генералами. Но все святые места Святой Земли одинаково святы, и приобщиться благодати можно в любом месте. Могилы и святость основана на неповторимом рельефе гор. Предпочтение же одного места другому - дело случая. Вели Дуры - а не Иевуса - мог бы стать одной из главных святынь Нагорья, но не стал. Здесь мог бы отдать своего сына на заклание Авраам, здесь мог бы взывать к Господу Иисус, отсюда мог бы совершить путешествие в небеса на эль-Бураке Магомет. Основатель новой религии может выбрать для себя любое из тысячи святых мест, куда приходят крестьяне из ближнего села с приношениями, обетами и просьбами.
На "холме против села" находится немало местных святынь. Одна из самых замечательных стоит против села Луббан-эль-Шаркие, в долине Левоны. Дорога Иерусалим-Шхем круто спускается в эту долину, известную своей красотой. На спуске находится несколько кафе, где можно остановиться и полюбоваться ее видом. Внизу руины постоялого двора и среди них - маленький источник, напротив - кафе с приветливым хозяином. Луббан - небольшое и небогатое, тесно застроенное село на склоне холма, на краю долины. По нему к западу идет узкая, но проезжая дорога на село Амурие. Дорога огибает холм, на котором стоит местный вели, не то Шейх-Зейд (по картам), не то Шейх-Мухмад (по словам жителей). Человек поленивее может подняться не прямо из села, но от дороги, там, где она забирается на максимальную высоту, на плоскую срезанную вершину холма. И этот вели похож на вели Иевуса по своему расположению - плоский холм, проплешины гумна, сверкающие, как обнаженная эс-Сахра, священная роща, домик с куполом и рядом с ним - надгробье; руины старой крепости, вокруг - горы со всех сторон, вид потрясающий.
Вели не всегда находится на вершине холма - особенно если речь идет о большом дереве, пещере, скале или источнике, дух которого почитается в вели: Не знаю, чей дух тут почитают, но у меня текут слезы осенившей благодати, как сказал поэт. Один такой вели стоит за селом Эн-Кинья, к западу от Рамаллы. Туда можно прийти по узкому вади Дильб, довольно типичному для этой части Нагорья.
Осенью в нем полно смокв и винограда, весной много воды. Начинается вади Дильб около радиостанции Рамаллы, там, где бьет маленький источник Эн-Саман. На самом дне вади - источник Эн-Луза, то есть Миндальный ключ, затем маленький источник Эн-Дильб, развалины дома, а вокруг крошечный оазис, счастливая пастораль со смоковницами и пастухами. Источник бьет подарочным сводом. И далее по пути можно найти несколько мелких источников - в ямах, в пещерах, в подвалах развалившихся домов.
Тропинка становится дорогой и ведет к большому источнику и водосборнику. Раньше здесь стояли мельницы, потом была свиноферма христиан Рамаллы - подальше от мусульманских глаз, а теперь здесь фабрика апельсинового сока. Водой источника вади Дильб разбавляют, надо думать, слишком густой апельсиновый сок.
От фабрики асфальтированная дорога идет наверх, в село Эн-Кинья (куда, впрочем, можно приехать прямиком из Рамаллы). Эн-Кинья - это дикое пыльное место, жители его дики и не очень приятны, деревенский источник залит бетоном, но за ним, в получасе ходьбы, находится святыня Абу-эль-Уюн, которая высоко котируется в моем списке недостопримечательностей.
После пыли и нищеты села тропа к святыне потрясает. Вдоль нее растут лимоны, баклажаны, гранаты, стоят несколько домов. Сама святыня - огромный розовый кталаб, странное дерево с гладкой корой, похожее на голого спрута. Рядом с ним - гробница шейха, где дают обеты, но источником святости, конечно, является сам кталаб.
Еще одно священное дерево находится в центре Самарии, в селе Кифл Харис, неподалеку от еврейского поселения Ариэль, куда ведет новая "еврейская" дорога "поперек Самарии". Кифл-Харис построен на крутой горе, дома его бедны, улочки узки и грязны, население дикое до невероятности, волнуется при появлении странника, сбегается толпами и начинает пялиться. В такое деревне чувствуешь себя, как на булавке у энтомолога. Я привык к этому в лаосских деревнях, где все жители от мала до велика могли скопиться на площади и пялиться на путника с утра до вечера. В бедном палестинском селе, вроде Кифл Хариса, только благонамеренное вмешательство мухтара спасает положение.
В самом центре села - три гробницы: Иисуса Навина, "Неби Иоша", Нуна, отца Иисуса Навина, "Неби Нун" и "Неби Тул Кифл" - Калеба бен-Иефуне, соратника Иисуса Навина, одного из разведчиков, посланных Моисеем в Ханаан. Судя по именам святых, население села относительно недавно перешло в ислам, возможно, в XV-XVI ее, когда многие самаритяне приняли мусульманство.
Но особенно интересно дерево, огромное, древнее, узловатое, растущее внутри гробницы Неби Иоша. И здесь, видимо, идет речь о культе деревьев, как в святыне Абу-эль-Уюн возле Рамаллы. Вели Иоша построен на вершине того самого холма, на котором стоит деревня. Этот тип вели встречается в Гивеоне, он же эль-Джиб, и других местах - там, где современное село сформировалось вокруг особо важного вели. Я предпочитаю другую "гробницу Иисуса Навина" у Хирбет Тивне, на развилке Абуд-Зарка-УмСафа, где руины древнего поселения стоят к северу от дороги, а в глубоком вади за ними тропинка ведет к красивому источнику, осененному смоковницей. Неподалеку - древний Некрополис, где указывали на "шейх Теим" - гробницу Навина, и на самый большой в стране дуб. Замечательное священное дерево стоит у источника Тиры. Оно растет прямо в русле вади, и толщина его - пять обхватов. Это дерево, сикомора, упомянуто еще в Талмуде, как одна из трех священных древних ашер. Местные жители почитали его и приносили у него жертвы вплоть до 1948 года. Рядом с ним - черная керамика доримского водовода, несшего воду источника в Тиру. Пещера источника вырублена две тысячи лет назад. Три огромные сикоморы растут у дороги из Яффы в Газу, и у них - Сабил Абу Набута. И эта дерева почитаются местными жителями и путниками.
Еще одно замечательное священное дерево - Дуб Авраама. У этого дуба Авраам разбил свой шатер и встретил ангелов, несших весть о рождении Исаака и о бедах Содома. У того же дуба остановилось Святое семейство по пути в Египет, при бегстве из Вифлеема. Иногда говорят, что этот дуб посадил Авраам после того, как заключил договор с Авимелехом (Быт. 21:33). Дуб этот окружен забором, подперт железными опорами, его дупла забиты бетоном, и стоит он в русском монастыре возле Хеврона, к западу от дороги на Беер-Шеву, около поворота на село Тапух. Монахов в монастыре почта нет, но соседи могут открыть ворота. Этому дубу примерно 850 лет. Раньше считалось, что дуб Авраама растет в эр-Рамат эль-Халил, к востоку от дороги, на повороте на нынешнее поселение Кирьят-Арба. Там сохранились огромные камни иродовой кладки, следы церквей, в том числе одной из древнейших в стране. Там также рос дуб, но он зачах еще до Крестовых походов, и тогда прекратилось паломничество к этому месту.
Оба дуба относятся к типу придорожных вели, из которых самое известное - гробница Рахили на развилке дорог Иерусалим-Вифлеем и Иерусалим-Хеврон. Эта гробница выглядит, как и прочие - дом с куполом, внутри огромный сенотаф, покрытый шитой тканью; мощи покоятся, по традиции, в крипте, подземельи внизу. Гробница Рахили окружена могилами мусульман, и мусульмане чтят ее, как и прочие вели страны, что вызывает недоумение, смешанное с ужасом, у евреев попроще. Любимый вопрос русского еврея: почему это Рахиль погребена на мусульманском кладбище? - и так чувствуется за этим вопросом мысль: почему бы нам это кладбище не... того? Сталин чеченцев мог, а мы ужи мертвых мусульман не можем... пошевелить? Хороший мифологический ответ на это: погребенные рядом - ее дети. Гробница Рахили - одна из самых древних и известных в Святой Земле, хотя нынешнее здание построено не раньше XVIII века. Утверждают, что это, собственно, могила Этнарха Архелая, сверстника Иисуса, и что народ спутал - по звуковому сходству - Рахиль и Архелая, а подлинная могила Рахили- то есть, место, считавшееся за могилу Рахили в дни пророков- находится к северу от Иерусалима, где-то в окрестностях Рамы, нынешнего городка ар-Рам по пути в Рамаллу, ибо сказано: "Голос слышится в Раме". В этом что-то есть: Рахиль оплакивает сынов Израиля, уходящих в вавилонский плен после падения Иерусалима, а значит, следовало б ее могиле быть при дороге из Иерусалима в Вавилон, на север.
Некоторые считают, что древняя гробница Рахили - это Кубур-Бану-Исраиль, великолепная недостопримечательность на северо-востоке от Иерусалима. Туда проще всего попасть, если загостить в Неве-Яакове, новом русско-грузинском пригороде Иерусалима: можно прямо спуститься по вади эль-Хафи почти до дороги Хизма - Джаба, и там вы увидите три огромных мегалитических сооружения, пятьдесят метров в длину и пять метров в ширину, воздвигнутые предположительно в пятом тысячелетии до н.э. Это - тоже святое место, потому что люди мегалитической культуры строили такие вещи для богослужения. Сторонники этой версии подчеркивают, что близлежащий Эйн-Фара и есть Евфрат, по пути к которому была погребена Рахиль (Быт. 35). Кроме этого, естественно было бы для нового населения "освоить" древнее святое место и связать его со своей собственной традицией.
Все же гробница Рахили в Вифлееме куда более трогательна и очаровательна. К ней, к сожалению, приставили вооруженный караул, который превратил эту, почитаемую местными крестьянами гробницу, в одно из учреждений оккупационного режима - видимо, у армейского начальства ума не больше, чем у спрашивающего про мусульманское кладбище.
А поэтому из придорожных вели я предпочитаю Неби-Даниэль. Это такая недостопримечательность, что там и гробницы не построено, только небольшая площадка, выложенная древними камнями, в тени дерева, а на краю ее стоит сложенный из грубых камней михраб - молитвенная ниша - с метр в высоту. Когда я впервые увидел ее, то сразу подумал, что более подходящее место для молитвы при дороге трудно найти. Здесь, в Неби-Даниэль, можно понять, что такое святое место без украшений, позолоты и пилигримов.
Эта "гробница пророка Даниила" оказалась вдали от новой дороги - она стоит на древнем караванном пути, который иногда называют "путь патриархов", идущем вдоль всего Нагорья, по самому хребту-водоразделу между Средиземным и Мертвым морями, и нынешнее шоссе Иерусалим-Хеврон проходит к востоку от него. От пути в этом месте - между Эционом и эль-Хадром - осталась только тропа, обложенная камнями с обеих сторон, где только осел и проедет. Найти вели легко - в этом месте вам захочется остановиться, слезть с осла, помолиться и отдохнуть под деревом.
Я не сомневаюсь, что Неби-Даниэль мог бы стать одной из главных святынь гор, но - не стал, остался неприметным, обыденным, как Яблоневый ключ. Если бы я создавал новую религию, я выбрал бы Нэби-Даниэль, и оставил его в теперешнем виде, ничего не меняя.
Хотя имена вели обычно мало что значат, иногда они выдают прошлое. Например, у древнего города Гезера, который в свое время был дан фараоном в приданное своей дочери, вышедшей за царя Соломона (1 Царей,9; 16) находится вели аль-Джезири (Гезири), о котором говорят, что он был среди первых воинов ислама. Местные жители, - очевидно, потомки древних горожан Гезера - сохранили название города в имени своего святого, после того, как город погиб в 6-м веке до н.э., а утратил свое величие еще раньше, при первых царях Иудеи, и даже место, где он стоял, забылось. По имени шейха удалось в XIX веке найти руины Гезера - только в 1948 году было уничтожено село Абу-Шуша, где жили потомки горожан Гезера, поклонявшиеся Богу на высоте аль-Джезири.
Многие местные святыни стали церквами, когда христианство охватило Святую Землю. И хотя с годами большинство дальних церквей и монастырей превратилось в безымянные руины возле скромного вели, в некоторых местах они сохранились и окрепли, и местное - мусульманское - население ходит в них по-прежнему. Такое доказательство первичности "палестинского шинто" и непрерывности верований можно найти в прекрасном селе эль-Хадр, к югу от Вифлеема. Посреди села стоит большая церковь с круглым серебряным куполом. Это и есть церковь св. Георгия, он же эль-Хадр мусульман. В разных религиях тех же богов и героев именуют по-разному: так, римский Юпитер соответствует греческому Зевсу. Святому Георгию-победоносцу, покровителю Московского княжества и Англии, уроженцу Лода, соответствует Илья-пророк у евреев и эль-Хадр "Зеленый", спутник Пророка по Корану. Его очень любят в Святой Земле, где ему посвящено множество церквей, часовен и вели.
Главная из них - в Лоде, где поздней весной отмечают праздник св. Георгия христиане со всей страны. В тот же день празднует и эль-Хадр. Это - мое любимое несобытие, колоритное и редкое. В этот день в селе собираются все окрестные селяне - мусульмане и христиане, а кроме того приходят христиане из Вифлеема и даже Рамаллы. В самом селе эль-Хадр христиан нет, жители села были арендаторами на землях церкви и монастыря, а не прихожанами, но это не мешает им праздновать. Отстроенная в XVIII веке церковь покоится на древнем основании, в ее дворе стоят византийские колонны - это древнее святое место "районного значения". В ризнице хранятся цепи св. Георгия, напоминающие о его сходстве с Персеем, освободителем яффской девушки Андромеды. Цепи св. Георгия исцеляют безумие и изгоняют бесов, их достают на праздник и пропускают сквозь них детей для вящей защиты.
В этом же селе я видал одну из самых красивых дочерей Авраама, которой Соломон мог бы посвятить Песнь Песней. Жители села гостеприимны. От эль-Хадра можно легко пройти и к Неби-Даниэль и к Батиру. В эль-Хадре видишь, как и у гробницы Рахили, что местные жители почитают все древние святыни земли, не очень задумываясь о новомодных монотеистических объяснениях - где им след и не след молиться. Св. Георгий стал местным святым-покровителем - вели - для крестьян окрестных сел к югу от Вифлеема.
Церковь св. Георгия - "центральный вели", из тех, что стоят в центре села. Таких тоже немало - упомянем гробницу Лота, праведника из Содома, в Бани-Наим, к востоку от Хеврона. Она находится в центре, рядом с главной мечетью в этом древнем селе, именовавшемся Кфар-Барух или Кфар-Ба-риха или Наин. Бани Наим - большое село, почти городок, находится на самом краю пустыни, и его жители похожи на бедуинов, часто кочуют со своими стадами по пустыне вплоть до Эн-Геди.
Но такие "центральные вели", стоящие в Иерусалиме (Храм Гроба Господня), в Шхеме (Храм на Тель-Балата), в Хевроне (Двойная пещера Махпела с гробницами Авраама, Исаака и Иакова) были гораздо раньше захвачены "высшими религиями", и, если мы сравниваем обычные вели с шинтоистскими "джинджами", эти можно сравнить с буддистскими храмами Японии.
Неподалеку от Бани-Наим с его гробницей Лота находится и классический горный вели, также связанный с Лотом и Содомом - Неби-Якин. Это прекрасное, дикое место, вздыбленное над кручей над Мертвым морем, поблескивающим в дымке в полуторакилометровой глубине. После долгого спуска с водораздела к селу Бани-Наим подъем на Неби-Якин практически возвращает нас на высоты водораздела, но на самом краю Иудейской пустыни. С его высоты видна вся пустыня и тропа, ведущая к Эн-Геди. По традиции, здесь стоял Авраам и взирал на гибель Содома, здесь он сказал: "Да исполнится Закон Справедливости (Якин)", отчего и название места. Неби-Якин - типичный вели, небольшой дом, построенный тысячу с лишним лет назад, на древних основаниях, здесь, видимо, стоял еще вели кинитов (И. Н. 15,57). В вели два следа - один - Авраама, другой - Лота, которой именно здесь поднялся из пустыни. Две гробницы рядом, в погребальной пещере - надписи свидетельствуют, что там погребена родственница Пророка, но согласно местной традиции, это могила дочерей Лота.
Неподалеку - руины Хирбет-эль-Якин, и там подземный источник, практически - колодезь. Видимо, там стоял город каинитов, для которых вели Неби-Якин был "святилищем напротив". (Поэтому иногда производят "Якин" от "Каин"). Неби-Якин популярен и по сей день, и там можно увидеть чистые циновки на полу, кувшин с чистой питьевой водой, ленты в знак принесенных обетов. На вершине дует страшный ветер с востока, место потрясающее и необычное.
И наконец, местная святыня, которая не возвысилась даже до скромного статуса Неби-Даниэля - на ней нет ни здания вели с круглым куполом, ни макаме, ни михраба. Это эль-Маамудие - источник, купель и руины монастыря - типичная христианская недостопримечательность в стране, где стоит Храм Гроба Господня. Это малая, местная святыня, один из немногих следов распространения христианства в Святой Земле, который не был переосмыслен, изменен или развит, но сохранился в прекрасном
запустении.
Попасть туда непросто. Около Хеврона, в пяти километрах к западу, стоит село Тапух, древнее, сгрудившееся на вершине холма, пыльное летом, грязное зимой, но отличающееся силуэтом редкой красоты. Утоптанная тропинка ведет к юту от села, вниз, в долину. Если идти по тропинке, минут через сорок можно увидеть виноградник в русле вади, в то время как тропа проходит несколько выше русла. Маленькая тропинка ведет в виноградник, и в сем уединенном вертограде бьют два ключа.
Один из них обладает на редкость красиво обработанным входом, сделанным в элегантной греко-римской манере, и вода его течет в купель, просторную, гладко отшлифованную, как будто сделанную вчера. Века несколько нарушили порядок вещей, но немного понадобилось бы, чтоб купель снова могла служить для ритуальных омовений или крещения, или просто купания. Благодаря этим двум источникам - или двум выходам того же источника - земля в русле вади особенно плодородна. На холме над источником - руины древнего монастыря, живописные, нехоженные, прекрасные. Самое впечатляющее по сей день - стоящие двери монастыря, на поперечном камне которых ясно видны греческие слова, благословляющие входящих. Это место называется просто Хирбет-ад-Дейр, то есть Руины Монастыря. Даже Хоуд, францисканский монах и автор лучшего христианского путеводителя по Святой Земле, легендарный ирландец, сопровождавший в свое время Арабский легион Глабба, и знавший каждый камень, связанный с христианской Палестиной, лишь туманно упоминает эти руины. А поэтому эль-Маамудие, водам которого местные жители приписывают чудотворные свойства, включая исцеление от бесплодия, и Хирбет-ад-Дейр, анонимные руины монастыря на анонимной вершине, представляются мне образцовой местной святыней Святой Земли.
ГЛАВА IV. ПРИЯТНЫЕ СЕЛА
Древности Святой Земли не кажутся чуждыми ее ландшафту и ее народу - в отличие от Египта, где пирамиды могли бы быть построены марсианами. Поэтому лучше всего ходить по приятным селам и смотреть, как старина остается частью сегодняшней жизни народа.
Для этого, конечно, и в села ездить не обязательно - достаточно прийти в пятницу к Храмовой горе в Иерусалиме, увидеть, как сотни тысяч человек собираются у огромного святого камня, покрытого Золотым куполом, у древнейшей святыни Ханаана, где молились Авраам и Мельхицедек, Давид и Соломон, Иисус, Магомет, Омар ибн-Хаттаб, Готтфрид Бульонский, и, что еще более важно, где молились их предки из рода в род с времен Мельхицедека, Соломона и Иисуса. Религии меняются - но святое место, Бог и народ остаются.
Но старина живет и в недостопримечательных местах. Рядом с узким шоссе Иерусалим-Шхем лежит-деревня Джифна, то есть виноградная лоза. Джифна - и ее окрестности - это палестинская Швейцария,
Дома удивительных очертаний стоят на фундаментах крестоносцев. Заглянув в переулок шириной в сажень, мы нашли крепость крестоносцев - в неплохом состоянии, с узкими воротами, крепостным валом и рвом вокруг. В бастионах крепости жители устроили себе склады. Почти каждый второй дом в деревне был заложен крестоносцами.
Этот район играл важную роль в обороне Иерусалимского королевства Бульонов, и здесь осталось много церквей, монастырей и крепостей - и, конечно, генов. Мы повстречали голубоглазого блондина в одном из окрестных сел, который клялся, что его семья ведет род от франков-норманнов.
Семьи франков живут во всех окрестных селах, многие перешли в ислам еще при Саладине, но в Джифне почти все - христиане. На шестьсот человек приходится три церкви - православная, греко-католическая и римско-католическая.
Гулять по улицам Джифны - одно удовольствие: они чисты и умыты, жители приветливы, вокруг деревни - виноградники, редкие в Самарии, в отличие от Иудеи. Когда мы сунули нос в какой-то переулок, нас сразу же пригласили войти в дом.
Хозяева, католическая арабская семья, немедленно послали детей за холодным лимонадом, пока хозяйка семижды подымала пенку на турецком кофе. Печенье, орехи, сласти на медных подносах гуляли по комнате - мы попали в семейный день, когда, по случаю праздника, собралась вся семья, - и дочь, вышедшая замуж за израильского араба и уехавшая жить в Яффу, и сын, работавший в Иерусалиме во францисканской школе. Сидя на многих подушках, ухоженные, закормленные и забалованные, мы вели неспешный разговор об урожаях и задержавшихся дождях, который, лучше прямых откровенных слов позволяет выразить чувство доброй воли.
Прекрасное село Тайба, стоит на самом краю пустыни, на дороге, ведущей из Рамаллы в Иерихон - одно из древнейших поселений страны, где, несомненно, живут потомки колена Менаше. Однажды я пришел в Тайбу с живущим обычно в Америке русским писателем, который как-то совмещал веру в Христа с верой в правоту рабби Кахане. Перед поездкой в Тайбу он довольно бодро требовал немедленного изгнания всех арабов - на грузовики их, Сталин, мол, давно бы это сделал. В Тайбе мы взошли на вершину холма, на котором расположено село, там, где стоят развалины времен крестоносцев, Бубарие (от французского Bobene - конюшни. Так называются многие руины крестоносцев в Святой Земле - из-за неизгладимого впечатления, оставленного норманскими скакунами). С дороги его не видно - селяне обстроили его со всех сторон, так, что для одного дома башня замка служит стеной, а для другого - полом. Но если подняться наверх, то можно увидеть, что замок, которому более восьмисот лет, прекрасно сохранился. Он построен на еще более древних основаниях - с тех времен, когда Тайба называлась Офра и принадлежала роду Авиэзера колена Менаше дома Иосифа.
В те дни, 3100 лет назад, в Святую Землю пришла очередная волна кочевников с востока, мидианитов. Эти кочевники отличались от своих предшественников тем, что использовали новое средство передвижения - верблюда. До тех времен верблюд приручен не был, и сыны Израиля кочевали на ослах. На осле далеко не уедешь, и молока от ослицы мало, шерсти нет, шкура грубая, мясо несъедобное, а поэтому кочующий на осле должен обзавестись еще овцами и козами. С овцами и вовсе невозможно спешить. Поэтому сыны Израиля двигались так медленно и, как правило, не отдалялись от оазисов и пастбищ. Поэтому, когда сыны Израиля пришли в Землю Обетованную, они смогли сразу осесть - как это легко делают и в наши дни полуоседлые-полукочевые бедуины. Но верблюд позволяет покрывать огромные расстояния пустынь, обеспечивая своего седока молоком, шерстью, мясом. Мидианиты примчались из глубин пустыни и к оседлой жизни они не имели ни навыка, ни желания. Офра, расположенная на краю пустыни, особенно страдала от набегов.
Житель Офры, Гидеон сын Иоаша, возглавил кампанию против мидианитов и разбил их. Благодарные израильтяне хотели сделать его царем, но Гидеон отказался. При нем Офра стала святилищем. Возможно, на месте дерева, у которого ангел Господень явился Гидеону, стоял впоследствии эпод, а в наши дни стоит православная церковь Тайбы, с ее основаниями, заложенными еще до Константина.
Жители Тайбы ведут свой род от старых христиан, и по преданию, их предки были обращены не апостолами, но самим Иисусом. После прихода арабов название села было изменено, потому что "Офра" звучит похоже на арабское "ифрит", джинн, и село стало называться Тайба, что значит "хорошая",
Жители Офры - Тайбы никогда не оставляли села, даже при появлении неприятеля. Они рассказывают, что их предки не бежали от Саладина после разгрома христианского королевства, говоря, что "хорошим людям нечего бояться хороших людей". При крестоносцах была воздвигнута еще одна церковь, св. Георгия (в селе ее называют эль-Хадр), она стоит к северу от дороги, проходящей по селу. От церкви св. Георгия остались стены, сложенные из камней, остался массивный порог: сохранилось практически все, кроме крыши. Из нее открывается прекрасный вид на село. И хотя в Святой Земле много более древних церквей, чем эта (XII век), она впечатляет. Может, на ее месте стояла и святыня Офры при Гидеоне. А может, там или рядом стоял камень, на котором Авимелех отрубил головы семидесяти сыновьям Гидеона, покончив с шансами Офры на возвышение.
Так или иначе, осмотрел писатель руины замка, посмотрел на православную церковь, глянул на руины св. Георгия, потолковал с солидным, дородным жителем, который рассказал нам о своей ответственной работе инспектора гаражей. У сына инспектора, малыша семи лет, вместо котенка или щенка был на руках белоснежный, мытый и расчесанный козленок, который то и дело бегал по лестницам их дома, на самой вершине холма, впритирку к замку Бубарие. Писатель вытащил свой нательный крест из-под рубашки - здесь он выглядел, как пропуск в мир древних христиан. Когда мы отъехали от села, писатель долго молчал, а потом сказал: "Ну нет же, как можно их выселять? Живут и слава Богу".
Одно из самых удивительных сел - Хирбет-эль-Маурак к западу от Хеврона. Тут может показаться, что тебя занесло на машине времени в легендарные дни древней Палестины. Посреди крошечного села, напротив колодца, стоит целый, настоящий дворец, напоминающий реконструкцию иродова Храма. Дворец, действительно времен Второго храма, он был раскопан и оказался в хорошем состоянии. В колодце - чистая холодная вода. Молоденькая селянка зачерпнула нам воды, напоила, потом ушла с кувшином на плече по единственной улице села, мимо дворца, как в кино. Палестинские села живут в согласии с древностями - с византийскими монастырями и церквами, как эль-Хадр, с крепостями крестоносцев, как эль-Бурдж на юге Хевронских гор, с дворцами времен Ирода, как в Хирбет-эль-Маурак. Древности становятся частью жизни, а не декорацией, не инородным объектом, за осмотр которого берут деньги.
Мое самое любимое село - Абуд, одно из самых коренных, устоявшихся, подлинных, кондовых сел Нагорья. Оно лежит на западном склоне гор, вдали от больших дорог, на равном расстоянии от Калькилии, Рамаллы и Рош-ха-Аина. В Абуде, по мнению местных жителей, родился пророк Овадия, но сохранились следы и более древних времен - бама, "высота", маленькая полукруглая площадка, на которой исполняли свои религиозные обряды поклонники Баала и Астарты, и более поздних религий - "центральный вели".
С приходом римлян, две тысячи лет назад, в Святой Земле распространилась уличная игра в кости, "манкале", вроде чини, в которую играли на расчерченной поверхности. В те времена местные и римские энтузиасты расчертили каждый ровный кусок мостовой, и прекрасный образец такого древнего вандализма можно найти на Крестном пути, на той части древней мостовой крепости Антония, которая сохранилась внутри церкви. Надо думать, солдаты, охранявшие Иисуса, играли там в чину. Но игра эта не умерла, и в нее играют на многих высотах - благо это были центральные площади сел. На высоте Абуда в нее тоже играли до недавнего времени.
Неподалеку от села - девять больших и пышных погребальных пещер, Муката Абуд, напоминающих гробницы Царей в Иерусалиме. Из датируют последними веками Второго Храма, и там, видимо, хоронили своих мертвых влиятельные семьи округи. Христианство рано пришло в Абуд. В этой деревне жила св. Варвара. Она, по легенде, влюбилась в юношу-христианина и приняла христианство. Разгневанные родители убили ее. Ее останки погребены в пещере св. Варвары, на склоне холма в двух километрах к западу от центра села, и крестьяне приходят туда, дают обеты и зажигают свечи и лампады. Вместо керамических светильников с оливковым маслом крестьяне обычно используют банки с керосином, и целая груда ржавых консервных банок перед входом в пещеру служит свидетельством этому обычаю. Св. Варвару почитают и местные мусульмане, приходящие ко всем святыням Палестины вечером по четвергам. На холме над пещерой - руины древней церкви св. Варвары. С холма открывается прекрасный вид. Археологи нашли тут и древнюю мозаику, но засыпали ее, и мне ее найти не удалось. Кроме этой церкви, в византийский период в Абуде были воздвигнуты еще пять-шесть церквей. В самом центре села - католическая церковь, построенная на византийском фундаменте монастыря св. Симеона, и в ней можно увидеть древнюю мозаику. Но главная церковь села - православная, ее воздвигла, по традиции, св. Елена, мать императора Константина, установившая почти все святые для христиан места в Святой Земле и нашедшая Истинный Крест, Голгофу, Гроб Господень, пещеру Рождества и другие места. Церковь эту подновляли много раз, в частности, в 1030 году, за полвека до крестоносцев, о чем говорит надпись на стене, а в последний раз - в 1976 году.
Жители Абуда и сегодня собираются по воскресеньям и праздникам в этой церкви, как и их предки две тысячи лет назад. Здесь, в Абуде, самом ординарном палестинском селе, начинаешь понимать всю необоснованность расхожего мифа об арабах, пришедших из пустыни, и поселившихся в Святой Земле во время упадка - упадка, начавшегося с падением Иудейского царства в 70 году н.э. Жители Абуда, древние христиане, бесспорно жили в этом селе, в этих домах и за сотни лет до Магомета и до арабского завоевания. Что же произошло с населением Святой Земли, кто живет в этих селах, почему местные жители называют себя арабами?
Арабское завоевание Палестины в седьмом веке носило уникальный характер. Оно изменило характер страны, религию и обычаи населения, не производя этнических преобразований. Ранчиман, один из крупнейших специалистов по истории средневековья, пишет об арабском завоевании: "Армии победителей были невелики. Они обеспечили лишь существование военной касты, навязанной населению. Этнический состав населения практически не изменился. Хотя мы называем (жителей Палестины) "арабами", на деле они являются смесью многих народов и племен, живших здесь до Исхода Израиля из Египта, амалекитян, иевусеев, моавитян, финикийцев, филистимлян, арамейцев и евреев, которые, наподобие первых апостолов, вошли в церковь Христову".
Де Хаас пишет в "Истории Палестины": "Население Палестины - арабоязычное, но не арабское. Его можно назвать арабским по языку и культуре, но не по этническому признаку. Жители Палестины - потомки хананейских и арамейских племен, как и в дни Израильского царства".
К этому выводу пришли Клермонт Ганно и другие авторы первого капитального научного труда по истории, археологии и этнографии Палестины - речь идет о непревзойденном и по сей день "Обозрении Западной Палестины" (Survey of Western Palestine). Чтение этих пухлых томов, где упомянута каждая горстка камней к западу от Иордана, подобно откровению: уже тогда ученые пришли к выводу, что население палестинских деревень (в отличие от горожан) - это потомки древнего населения страны. Эта точка зрения считалась непреложной вплоть до 1948 года, когда победила израильская мифология. Раньше - и сегодня за пределами Израиля - ученые не сомневались, что арабское завоевание не изменило этнического состава страны.
Серьезные израильские труды отмечают это и сейчас. Феллахи Абуда пахали свои поля и окапывали свои оливы еще при Иисусе - то ли Назареянине, то ли Навине. "Чисто арабских воинов в армиях ислама было крайне мало. Миф о "несчетных сынах пустыни" не имеет оснований", - продолжает де Хаас. В чем же причины того, что нынешние палестинцы называют себя арабами?
Чтобы понять это, спустимся на побережье, к городку вилл и посольств, Герцлия Питуах. К северу от садов Герцлии стоит холм, ископанный археологами и армией, рядом - разные промышленные объекты. На одном из этих холмов, что пониже, стоял три тысячи лет назад город Решеф, названный в честь ханаанского бога огня. (Самые заметные развалины в окрестностях относятся к более поздней поре, и мы к ним вернемся в другой главе). "Решеф" - простое семитское слово, оно сохранилось и в современном иврите и значит теперь "искра". В Решефе жили потомки северных племен Израиля и мореплаватели-финикийцы, морские семиты.
Затем, 2300 лет назад, Решеф, как и вся Святая Земля, был взят Александром Македонским. Началась эллинизация города и всей страны. Эллины назвали город в честь своего бога, греческого решефа, - Аполлонией.
Имя это осталось за пляжем возле кургана - прекрасным диким берегом, где нет мороженщиков и спасателей, а поэтому считающимся "пляжем для хиппи". Эллинская Аполлония была важным городом, и археологи нашли следы древних церквей, самаритянских гробниц и мозаику того периода. С победой христианства город переименовали в Сузусу. Но после победы ислама город снова изменил свое имя, вернее, вернул себе древнее семитское имя - аРСуФ.
Это не исключение, но правило. Скифополис вновь стал Бет Шеаном (Бейсаном), Птолемаис снова стал Аккой, Элефтерополис - Бет Джийрилем, Филадельфия - Амманом.
Стоит призадуматься - тысячу лет город носил эллинское имя. Тысяча лет - долгий срок по любым меркам. Люди седьмого века не отличались чувством истории, присущим нам - они не переименовывали города для оправдания завоеваний или для того, чтобы стереть память о своих предшественниках. И все же эллинское имя сгинуло, а старое семитское имя вернулось. "Население Палестины всегда было по сути семитским. Многие расы приходили сюда - филистимляне, хетты, греки, но все они едва ли привились к семитскому родословному древу Палестины", - пишет Джордж Адам Смит. Мне кажется, что этот феномен лучше всего объясняет Тойнби. Арнольд Тойнби, самый блестящий историк нашего века, создал теорию культур, цивилизаций и предложил объяснение многим странностям людской истории. Согласно Тойнби, семитская цивилизация (он называет ее сирийской), нашедшая свое первое воплощение в державе Соломона, вторично отразилась в разрушенной Александром Македонским персидской империи Ахеменидов. Завоевания Александра Македонского прервали нормальный ход жизни цивилизации. У семитской вселенской империи не было преемника - Ближний Восток стал периферией эллинского, а затем греко-римского мира.
Но цивилизации не так-то легко умирают. Даже в Латинской Америке, где испанцы уничтожили цивилизации майя, инков, тольтеков, по мнению Тойнби, еще могут возродиться цивилизации - преемницы этих индейских культур. Так и Ближний Восток, казалось бы, покоренный века назад, лишившийся собственной индивидуальности, только ждал случая, чтобы собраться с силами и заявить о своем культурном суверенитете. Культурной декларацией независимости востока и стал ислам.
Халифат, утвержденный мусульманскими победителями, был преемником царства Соломона и империи Ахеменидов. Прерванная цепь времен вновь была воссоединена. В языковом плане крестьяне Нагорья раньше говорили на сходном с арабским и ивритом семитском языке - арамейском. Арабский, язык империи, смог вытеснить родственный ему арамейский - хотя этого не смогли добиться греческий и латынь за тысячу лет эллинизации. Покоренные жители Святой Земли гордились своим "родством" с арабскими армиями - так возникла традиция Каиса и Ямана, по которой, вплоть до XIX века, палестинцы вели свою родословную от бедуинов севера или юга Аравийского полуострова. Если учесть, что "деление на Каис и Яман не соответствует делению территориальному, географическому, экономическому, классовому, этническому и племенному" (С. Бен-Иосеф, Энциклопедия "Мадрих Исраэль"), и что в одной семье один брат мог относить себя к Каису, а другой - к Яману, становится ясным - речь идет о легенде, наподобие "варяжского происхождения" русской аристократии и государства.
Эта аналогия довольно точна - как русские аристократы гордились своими полулегендарными предками - варягами (Романовы) или татарскими князьями (Набоковы), в то же время не переставая быть русскими, так и многие палестинцы производили свои родословные от знаменитых воинов ислама. Так, мусульмане Абуда именуют себя потомками первого халифа Абу-Бакра, преемника Мухаммада, погребенного рядом с Пророком в Медине. Во многих селах сохраняется название завоевавшего их чисто арабского племени. И хотя на одну каплю крови из пустыни приходилось сто местной - естественно, что люди больше гордились родством с завоевателями.
Победа ислама на Ближнем Востоке в VII веке напоминает победу христианства в Испании в XV веке - с приходом Омара ибн-Хаттаба в Иерусалим окончилась семитская реконкиста, завоеваниям Александра был положен конец. Когда мы говорим о тысячелетнем интервале, трудно пользоваться простыми политическими терминами вроде "освобождение" - скорее "возрождение". Римско-византийское правление не было "оккупацией" или "колонизацией", скажем, в пятом-шестом веках н.э. - хотя бы потому, что местное население было христианскими "римско-византийским". Не то чтобы народ Палестины томился под сандалией византийского угнетателя и мечтал о другой жизни, но не исчез культурный конфликт эллинской цивилизации и семитского населения. Ислам помог разрешить этот конфликт и привел к возрождению местной традиции.
Христианами остались либо семьи, непосредственно связанные с церковью и службой, либо крестьяне дальних сел, куда не доходили миссионеры ислама. Поэтому христианские деревни, хотя и не обязательно более древние, чем мусульманские, по крайней мере столкнулись с культурой еще до прихода ислама. Различие не в чистоте крови: этнически выбор невелик, ситуация такая же, как и в Египте, где "мусульмане чаще вступали в брак с арабами, чем копты, но с другой стороны, копты чаще вступали в брак с христианами - греками и левантийцами. Если же считать чистокровными египтянами коптов Верхнего Египта, куда эллинизация не доходила, то по их коже видно, что их предками были черные нубийцы" ("Путешествие в Египет").
И все же христианские деревни кажутся более коренными, более древними, более зажиточными и устоявшимися, как и подобает древнему меньшинству. Предположительно 10% палестинцев - христиане, но большинство живет в городах - Иерусалиме, Назарете, Вифлееме, Яффе, а в селах - лишь небольшая часть.
Христиане в селах интереснее, чем в городах - последние основательно европеизированы. Когда сталкиваются два народа, появляется расистская литература. Сидя меж старых домов Абуда, у его построенной Константином церкви, особенно приятно читать новый политический бестселлер "С незапамятных времен", написанный американкой Джоан Петерс. По мнению г-жи Петерс - обосновываемому на пятистах страницах массой научных и наукообразных ссылок - палестинцы пришли в Святую Землю в основном уже после начала сионистской колонизации, т.е. за последние сто лет, из смежных арабских земель. Поэтому предлагается ненаписанный черным по белому вывод - гнать надо этих незванных гостей, которые здесь и живут-то без году неделя.
Книжка Петерс - это еврейские "Протоколы сионских мудрецов", скажем, кровавый контрнавет. Многом евреям во всем мире эта книжка понравилась - Сол Беллоу, нобелевский лауреат, назвал ее "одной из важнейших книг века". Одобрил ее и Эли Визель, нобелевский лауреат мира. Еще бы, она предлагала полную реабилитацию, полное моральное оправдание тем, кто лишил миллионы палестинцев дома и крова. Так бурам нужно доказывать, что черные оказались в Южной Африке уже после прихода голландских колонистов.
В сионистской мифологии временности, недавности прихода палестинцев отводится центральное место. Палестинцы - "арабы" - завелись в Святой Земле, когда та лежала в запустении после изгнания евреев. Как мы уже сказали, этот миф неоснователен - приезжайте в Абуд, посмотрите на его древние дома и церкви, посмотрите на его крестьян, ивы поймете, что перед вами - потомки древнейшего населения Палестины. Палестинцы - мусульмане и христиане - прямые потомки Двенадцати колен Израиля, подданных царя Соломона, римских кесарей, багдадских халифов.
Иными словами, евреи и палестинцы происходят от общих предков, но их история была весьма различной.
В истории Святой Земли не раз возникал перед жителями выбор - земля или вера. Так, во времена Крестовых походов тысячи мусульман бежали из Палестины перед лицом христианских воинств - в частности, бежали благородные арабские семьи, пришедшие с Омаром ибн Хаттабом. После победы Саладина сотни колонистов-франков бежали на Побережье. Но масса крестьян, народа, оставалась на месте в любом случае, иногда придерживаясь старой религии, иногда, с годами, меняя ее. Иудеи, самаритяне, христиане и мусульмане Святой Земли - это разные части того же народа, по-разному решившие для себя дилемму: земля или вера. Крестьяне предпочли землю, священнослужители предпочли веру. В Абуде и прочих селах Святой Земли живут выбравшие землю.
История Святой Земли и ее населения не началась в дни арабского завоевания VIII в Она уходит далеко вглубь веков. Чтобы понять ее настоящее, обратимся к ее прошлому. Пройдем не только по пространству, но и по времени - от эпохи древнего Ханаана и до прихода воинов Омара. При этом возьмем за образец персидские и арабские хроники с их "прелестной смесью легенд и сплетен. Они начинают с Сотворения мира, а кончают последним дворцовым скандалом" (Артур Кестлер).
ГЛАВА V. ИСТОРИЯ ХАНААНА НАЧИНАЕТСЯ
В глубокой древности в Святой Земле жили западно-семитские племена. Одни из них создали замечательную городскую цивилизацию, следы которой видны по сей день в Шхеме, Хацоре, Гезере, Аи и других местах. Другие сохраняли кочевой или полукочевой образ жизни. Когда города крепли и господствовали над своей округой, крестьяне смирялись или срывались с места и откочевывали на окраину, в горы, в полупустыню на востоке. Когда города ослабевали - после налета очередного фараона, во время засухи, от перенаселения или эпидемий - кочевники продвигались поближе, садились на землю, а иногда брали города штурмом и водружали над ними знамя крестьянской вольности. Время от времени в конгломерат местных племен Ханаана история забрасывала другие народы, вытесненные крушением дальних империй или затянутые вакуумом окраины: так пришли хетты с севера и филистимляне с запада. С веками и они растворялись в ханаанском просторе.
Памятником тем древним временам стоит Хирбет-эт-Тель, библейский Аи (Гай). Этот внушительный курган находится между двумя селами - Бейтин (Бет Эль, Вефиль), древним культовым центром Нагорья, где стоял главный храм Израильского царства, и деревней Дейр Дибуан, "Медвежьим монастырем" (в память о пророке Елисее и чуде с медведями и отроками). На холме, поросшем колючкой, сохранились траншеи, обнажающие циклопические стены города и мощной крепости. Древний храм Аи погиб от землетрясения в 2720 г. до н.э., в дни постройки больших пирамид Египта. Аи был основательно разрушен в 2400 году до н.э., и в более поздние времена в его руинах жили люди, но город толком отстроен не был. Иисусу Навину и его "сынам Израиля" удалось добиться того же, что и воинам ислама. Хотя его отряды были невелики численно, прошло триста лет - и все обитатели Нагорья возводили свою родословную к "сынам Израиля", стали "израильтянами" - как их потомки стали "арабами" после победы Омара.
Удаче Навина способствовала общая разруха и запустение конца эпохи поздней бронзы в тринадцатом веке до н.э. Города опустели, власть ослабла - и вакуум Нагорья втянул приграничных кочевников, беглых крестьян и горожан Ханаана, боевые дружины хеттов и данайцев. Со временем эта вольница стала племенной конфедерацией Иуды и Израиля и основным населением Нагорья по сей день. В его коллективной памяти - Библии - сохранились обрывки старых легенд: одни предки пришли с юга с кенитами, другие - с Навином с востока, третьи - с севера, как Авраам. Но большинство было здесь и до перелома, и для них и был рассказ о патриархах-шейхах кочевников, живших в этих местах в древности.
Вторжение израильских племен под водительством Иисуса Навина было типичным проникновением кочевников с востока, проникновением, которое продолжается и по сей день. Кочевые племена понемногу оседают на краю пустыни, понемногу проникают в села Нагорья, затем продвигаются повыше и со временем смешиваются с местным населением и утрачивают кочевые привычки. Но этот процесс не прост - кочевники приносят с собой новую культуру, влияющую на оседлое население. Хотя по языку и по крови жители Ханаана и израильтяне были крайне близки - переводчика им для общения не требовалось - культурно они были различны. Местные жители были оседлыми, пришельцы-евреи - кочевниками. Достаточно перечитать историю Каина и Авеля, чтобы понять - ее сочинили кочевники. Каин, оседлый землепашец, и Авель, кочевник-скотовод, спорили о том, кто угоднее Богу. Бог предпочел Авеля, и Каин убил своего брата. Конфликт между кочевниками-бедуинами и оседлыми феллахами вековечен, как Святая Земля, и библейская притча призвана напомнить, что они - братья. Жители Ханаана поклонялись местным богам - Баалам ближайших высот и Астартам своих полей. Израильтяне склонялись к вере в своего племенного бога - или к монотеизму, на более высоком уровне. Конфликт между ними был плодотворным, а не только кровавым.
Приход израильтян Навина был не последним вторжением кочевников с востока. Через две тысячи лет после Навина Омар ибн-Хаттаб вел кочевников Хиджаза на покорение Палестины под знаменем Пророка. Вновь кочевники несли чистый монотеизм и чистый заряд семитской культуры из пустыни. Но и Омар ибн-Хаттаб был не последним Иисусом Навином. На восток от Аи, на самом краю пустыни, стоит село эль-Мураир, куда можно попасть по почти непроезжей дороге, отходящей к западу от дороги Алона. Эль-Мураир ("Пещеры"), одна из интереснейших деревень - дикая, оторванная от внешнего мира. Ее населяет гостеприимный народ, ведущий родословную от племени Таи из Хиджаза. В лотерее, имя которой - посещение дальних деревень, там трудно вытянуть пустой билет. Путника встретят, пригласят и на кофе, и на обед. С жителями легко договориться по-испански: многие из них, так же как и жители соседней Турмус Айя, ездили на заработки в Колумбию и Венесуэлу. Село построено на руинах старинных домов и на вырубленных пещерах византийского периода, но найти эти пещеры нелегко - местные жители, недавно отстроившиеся, скрывают, что раньше жили в пещерах.
Вождь племени Таи шейх Джарах, живший в XI веке, воспользовался борьбой суннитского халифата Аббасидов из Багдада с шиитским халифатом Фатимидов из Египта и овладел всей Святой Землей. Он правил в Рамле, столице мусульманской Палестины тех времен. В его честь назван самый роскошный квартал Восточного Иерусалима, где находятся консульства. По одной из легенд, он похоронен в Иерусалиме, по другой - в селе эль-Мураир, жители которого считают себя потомками шейха. Власть Джарахов была уничтожена сельджуками. Шейх Джарах напоминает Иисуса Навина и Омара ибн-Хаттаба - племенного масштаба.
Интересно, что жители соседнего села Хирбет Абу Фалах считают себя потомками заклятого врага шейха Джараха, фатимидского халифа Джафара ибн-Фалаха или его полководца Али ибн-Фалаха (X век). Так, тысячу лет враждуют жители этих двух сел - в память о вражде между Джарахом и фатимидами.
Если уж вы доберетесь до этих мест, подойдите к святыне Хирбет-Кулайцун, где сохранилась маленькая роща - одна из немногих к пустынному востоку от водораздела, пыльная, без признаков травы, только привязанные к деревьям ленты вьются. Местные жители приходят сюда со своими просьбами: женщины просят сына, мужчины - здоровья и заработка, все - дождя.
Эти места, восточная окраина поселений на краю пустыни, всегда первыми принимают бедуинов, приходящих пограбить, или поселиться и сесть на землю. Пришельцы с востока запросто вписываются в жизнь страны, в отличие от пришельцев с запада. Здесь же, на восточном краю Нагорья, можно увидеть и тех, и других. От южного отрога горы Гризим, что на шоссе Иерусалим - Шхем, отходит на восток дорога на Аварту и Акрабу. Эта дорога пустынна, километры невысоких холмов, негусто засаженных оливами. В конце дороги - Акраба, где в период вавилонского вторжения в VI-\/II ее до н.э. поселились эдомитяне с юга - при Хасмонеях они были обращены одним махом в иудаизм, со временем стали христианами, а потом - мусульманами.
На полпути к Акрабе - крохотное, почти не существующее село Янун. Оно стоит на холме и получает воду из источника Эн-Янун, находящегося в километре к северу. Янун - пример поселения "с запада". Здесь поселились босняки, выходцы из мусульманской Боснии, теперь - одной из республик Югославии, а тогда, более ста лет назад - турецкой провинции. Босняки поселились в Януне - преградой бедуинам, опорой туркам. Еще десять лет назад в селе оставалось несколько семей, но сейчас не осталось ни одного босняка - последняя женщина доживает свои дни в Наблусе, мужчины разъехались - кто в Америку, кто в Кувейт. Знаменитые красные черепичные крыши Януна - привезенные с Балкан - рухнули. Остался только один комплекс домов, напоминающий крестьянскую крепость с солидными стенами, внутри - сусеки для олив, запертые комнаты, в которых пылится мебель. На развалинах села поселились выходцы из Акрабы, основавшие здесь "новое поселение". Один из уроженцев Януна, Мустафа Босняк, в довоенные годы стал палестинским националистическим лидером. Такова судьба пришельцев с Запада - ассимиляция или эмиграция, второе - вероятнее.
Эмиграция не всегда бывает добровольной, как мы увидим впоследствии. Чтобы понять, в чем была особенность вторжения Навина и его израильтян, отправимся в другое село Нагорья, к западу от водораздела, неподалеку от Рамаллы - эль-Джиб, библейский Гивеон. Эль-Джиб торчит, как шишка на ровном месте, посреди просторной долины, чуть ли не единственной в этом горном краю. С Джибом происходит тоже, что и со всеми селами в период процветания - более зажиточные крестьяне строят себе дома подальше от старинного городища, и оно остается древней руиной, впечатляющей, но безлюдной, и село лишается центра. Логическое завершение этого процесса можно увидеть в селе Абу-Гош, у старой дороги Иерусалим-Яффа, где старая часть села, исторический Абу-Гош, совершенно обезлюдела, а новое село распространилось на многие километры в округе. Во времена войны, когда учащаются налеты кочевников, этот процесс реверсируется, и жители возвращаются жить на холм, друг рядом с другом.
Джиб, славящийся по сей день своими керамическими горшками, может служить образцом типичного села на вершине холма, каких немало в Святой Земле (другой хороший пример - Суба). На самой вершине, в центре старой части села -масса развалин, следы центрального строения. Жители называют это руинами "церкви или синагоги", и надо думать, на этом удобном месте стояла и крепость, и церковь, и местная святыня. По крайней мере верхний слой строений - развалины деревенской крепости времен мамелюков. В этих развалинах жители Джиба держат осликов. Подземная река - она же источник Джиба-Гивеона - течет куда ниже - почти у основания холма. Склоны холма стоят неспешной прогулки с одним из селян - многие из них работают в городе и в свободное время охотно покажут, где растут гранаты, виноград, оливы, смоквы и грецкие орехи. Десятки капельных источников прорываются у основания холма - вода сочится повсюду, и только в нескольких местах жители врезали в скалу водосборный канал - горизонтальную шахту источника. Изобилие воды превращает основание холма в цветущий сад, в то время, как вершина, где стоит село, довольно суха. Можно себе представить, как это огорчало добрых старых гивеонцев - спуститься с вершины означало потерю стратегической позиции, но на вершине во время осады не было воды.
Проблему доставки воды во время осады они решили самым капитальным образом. На вершине холма можно увидеть и по сей день одно из колоссальнейших гидравлических сооружений Нагорья, не соответствующее нынешним размерам села. Это высеченная в скале яма тридцати метров глубиной, похожая по своей форме на вывернутую наизнанку башню. На ее плоское дно спирально ведут ступени. Там, внизу, уходит круто в землю подземный ход к источнику - в наши дни он завален камнями. Водоем Гивеона славился в древности и пророк Иеремия говорил о "великих водах Гивеона" (41:12). Точное время сооружения неизвестно - раньше отодвигали его на эпоху расцвета Гая, сейчас приближают к временам израильской монархии. Он похож на гигантские котлованы и тоннели в Хацоре, Мегиддо, Гезере. Но это не единственная гидросистема города. Видимо, воды в источнике супер-ямы не хватало для нужд города. В мирное время можно было послать женщин по воду к любому другому источнику у подножия холма, но на случай осады следовало найти лучший выход. И он был найден. В одном из мест на склоне гивеонцам удалось, врезав длинный тоннель, нащупать сильную подземную реку. Обычно в Нагорье этим и ограничиваются - врубаются в скалу по ходу карстовых расселин водоносного слоя и стараются увеличить выход источника, минимизировав распыление воды. В Гивеоне создали у источника подземный резервуар, а затем вырубили еще один подземный ход. Он начинался под прикрытием крепостных стен города, а кончался у подземного резервуара. И сейчас можно найти верхний вход этого тоннеля, но он завален камнями. "Мирный" доступ к источнику, к тоннелю и к резервуару находится внизу, обнаружить его нелегко - он замаскирован зарослями. Около него крутятся мальчишки Джиба, и они помогут войти в пещеру. Она быстро разветвляется - вверх ступени ведут в город, к заваленному входу, а вниз - к резервуару и тоннелю источника, к сильной подземной реке, где можно искупаться даже в конце лета.
Вообще любая хорошая прогулка должна включать купание в источнике - ключевая вода летом освежает и очищает. Не случайно по-арабски такая вода называется "майя мин алла" - Божья вода, а на иврите - "маим хаим" - живая вода. Плавать практически ни в одном источнике. Нагорья не представляется возможным, но само погружение восхитительно и напоминает японские секию. Гивеон интересен, как модель колонизации и ассимиляции. Когда полки Иисуса Навина появились в горах, жители Гивеона, хивиты, заключили с пришельцами союз (Навина, 9). Навин предпочитал капитуляцию союзам, и, чтобы договориться, гивеонцы пошли на хитрость: они пришли к нему в поношенной одежде, запыленные, с черствым хлебом в руках, и сказали, что они живут очень далеко - поэтому зачерствел хлеб и сносились одежды. Навин поверил, союз был заключен, а потом уже выяснилось, что гивеонцы живут в самом сердце Нагорья. Рассказ об гивеонском обмане слишком уж идеологически выдержан и целенаправлен, чтоб в него было легко поверить - рассказчик явно хотел доказать, что гивеонцы больше нуждались в союзе, чем пришельцы. Как бы то ни было, союз этот был сразу испытан в бою - местные правители во главе с царем Иерусалима пошли войной на Гивеон. Гивеонцы позвали на помощь Навина, который стоял в Гилгале. Израильтяне марш-броском дошли до Гивеона, пошли по дороге на Бет-Хоров, и там, где горы выравниваются и образуют долину Аялона, разбили силы местных правителей. Там и сказал Иисус Навин свои знаменитые слова "Стой, солнце, над Гивеоном, а луна - над долиной Аялона".
Гивеонцы остались в своем городе и после того, как израильтяне овладели большей частью Нагорья. К началу исторического периода гивеонское святилище стало одним из важнейших для всего Израиля, и царь Соломон здесь молился и просил мудрости. В Гивеоне стояла скиния, здесь приносили жертвы, и даже первый царь Израиля, о котором еще пойдет речь - Саул - был родом из гивеонцев. Вписались в новый порядок и другие три города хивитов - Кирият Яарим, нынешний Абу Гош, приютил со временем Ковчег Завета; Беерот, нынешняя эль-Бире, стала родиной дружинников Давида. Кфира стояла на холме, сохранившем это древнее имя по сей день (Хирбет эль Кафире), но ближайшее поселение наших дней основалось не на горе, а внизу, в вади, у источника - село Катане. Его жители служат в наши дни "водоносами и лесорубами" у кибуцников Маале ха-Хамиша.
Завоевания бывают разные. Можно найти пустую страну и нетронутую целину и обработать ее - это чистое завоевание трудом. Можно завоевать с оружием в руках - это самый обычный способ. Так завоевали Святую Землю воины Иисуса Навина и Омара ибн-Хаттаба. Израильтяне Навина, завоевав Страну Обетованную, переделили ее виноградники и пашни, смешались с местным населением, да так, что через несколько сот лет и следа не осталось от отдельных старых ханаанских включений. Библия содержит и ужасные рассказы о массовой резне ханаанского населения при вторжении 12 колен, которые, казалось бы, опровергают это. Но современная историография доказала, что эти кровавые вымыслы были сочинены через сотни лет после прихода израильтян, в дни Второго храма, во время неудачной реставрации древнего израильского царства, под влиянием идеологии расовой и религиозной чистоты, возникшей во время Вавилонского пленения. Внимательное чтение Библии, - в частности, сравнение завоеваний израильтян по книге Иисуса Навина и по книге Судей - показывает, что большинство местного населения Палестинского Нагорья осталось на месте и со временем растворилось в массе пришельцев, близких им по расе и языку. В результате ассимиляции возникла конфедерация племен Израиля и Иуды.
Ассимиляция была двусторонней - новый народ поклонялся Богу Израиля в святых местах Ханаана, и лучшие мотивы старой языческой литургии вошли в Библию. Терпимость и ассимиляция - таков был народный подход к "национальной проблеме" в дни Судей. Чтобы понять это, поезжайте в дни праздника Пятидесятницы - Шевуот, в дни уборки урожая, в одно из самых идиллических мест в Иудее - в долину Бет-Сахура. У евреев есть обычай поминать в этот праздник, наступающий через семижды семь дней после Пасхи, царя Давида, и мы всегда отправлялись в Шевуот в эти края.
За Вифлеемом дорога круто спускается вниз, к краю пустыни. Внизу стоит христианский городок Бет-Сахур с его роскошными виллами и садами - богатый пригород Вифлеема. Вдоль дороги, прямо за городком - маленькие поля. Местные крестьяне засевают под хлеб свои небольшие участки, и обработка производится, как и в древности - жнецы с серпами выходят в поле, и их жены вяжут снопы. В Шевуот легко найти еще не снятый хлеб. Мы перелезаем через каменную межу и оказываемся в поле желтой пшеницы, запыленной ветрами из Иудейской пустыни, поле, не похожем на пшеничные просторы России или Америки. Трактору тут не проехать, все надо делать вручную, что позволяет сохранить ощущение стародавней идиллии. Мы срываем колоски и нежно жуем их - хлеб, елей и вино - три кита, на которых покоится Святая Земля.
Эта поля за Бет-Сахуром связаны с прабабкой царя Давида, с моавитянкой Руфью (Рут). Руфь вышла замуж за одного человека из Вифлеема у себя в Заиорданье. Он там умер, и она пришла со своей свекровью в эти места. Когда наступила пора уборки хлеба, Шевуот, Руфь вышла в это поле собирать колоски за жнецами богатого родича своего покойного мужа, Боаза (Вооза). Он приютил ее и женился на ней. "Боаз родил Оведа, Овед родил Вешая, Иешай родил Давида", - сообщает хроника.
Моавитяне - народ, родственный израильтянам, язык их близок к ивриту, но жили они далеко - в Южном Заиорданье. Местные хананеяне были еще ближе к евреям по языку и обычаям. История Руфи показывает, что браки межплеменные были делом обычным, и что таким образом с годами была решена проблема национальностей. Брак Руфи и Боаза был заключительной главой книги завоеваний Иисуса Навина. "День поссорит, ночь помирит" - говорит русская пословица об уникальном сакральном таинстве, способном соединить двух людей в единый союз. Можно сказать, что выход соития - иногда единственный выход из тупика в отношениях между людьми - и между народами.
Майке, посетивший несчастный Кипр в пятидесятых годах, задолго до раздела и гражданской войны, указал на источник его бед в излишней добродетели дев и жен. Там, где люди слишком серьезно относятся к девичьей невинности, мужчины неизбежно занимаются войной, писал этот остроумный венгр. В этом что-то есть. История с Руфью указывает возможный выход из столкновения двух общин, и именно этот выход был найден в дни Судей. Преклонение перед невинностью и честью характеризует статические, застывшие общества; и наоборот - половая свобода отличает общества в состоянии динамического развития и революции. Так, рыцари Средневековья преклонялись перед невинностью и ценили честь превыше всего, но Возрождение с его Бокаччио и Рабле увлеклось сексом, как "дети цветов" шестидесятых годов нашего века.
Пуританизм и застой против секса - тому свидетели Эзра, королева Виктория, Сталин и нынешняя реганистская Америка (если бы не было СПИДа, они бы его придумали). Революция и динамика - за секс, и тому свидетели Руфь из Моава, Александра Коллонтай и Америка шестидесятых годов. Точнее всех выразил это Джеймс Джойс в "Финнегановых поминках": "and the world is maid free", точностью каламбура: освободить мир - значит, освободить его от девственниц. Не случайно в Южной Африке в самый темный период ее истории секс между белыми и черными был запрещен законом, не случайно "Палестинка" Соболя, намекающая на возможность полового сожительства между евреем и палестинкой, вызвала бурю. В странах, где любовь между общинами была возможной, история складывалась более мягко - на Таити, где люди с частью таитянской крови называют себя таитянами, в Новой Зеландии, где практически не осталось чистокровных маори, в Бразилии, где возникло смешанное общество. Англичане в Африке и Индии провалились именно потому, что не смешивались с местным населением - в отличие от португальцев Мозамбика и Бразилии.
В современном Израиле нет не только смешанных браков между израильтянами и палестинками - практически нет даже случаев изнасилования палестинских женщин. Казалось бы, на это грешно жаловаться - но, видимо, общины разуверились в возможности человеческого восприятия друг друга. Как и на Кипре, немалую роль в сексизоляции играет религия, порядком изменившаяся со времен Руфи. В традиционном обществе Судей, в палестинской идиллии еще не исчезли "кдешот", жрицы любви, соитием служившие Астарте, а не Мамоне. В полнолуние Ава деревенские девушки выходили в виноградники искать счастья и свободы - как северянки в Иванову ночь. Молодоженов не звали в народное ополчение в те годы любви и вина, от которых остались у нас самые древние мотивы "Песни Песней".
ГЛАВА VI ИЗРАИЛЬСКАЯ ИДИЛЛИЯ
Дорога Иерусалим - Рамалла проходит к западу от высокого холма, на вершине которого стоит огромный каркас недостроенного дома. Местные жители скажут вам, что это вилла короля Хусейна, которую так и не достроили, когда вспыхнула война 1967 года. Грунтовая дорога подымается на холм, прямо к небольшой военной базе, откуда открывается прекрасный вид на холмы, на Иудейскую пустыню вплоть до Мертвого моря и до Иордана, и на запад до самого Средиземного моря. Этот холм Тель-эль-Фул Гиват Шауль, Гева царя Саула, отвоеванная им у филистимлян и ставшая столицей вениаминитов.
Колено Вениамина было малым, но географически находилось в удобном месте - в центре Святой Земли, между двумя большими племенами Иуды и Эфраима. По происхождению оно было ближе к колену Эфраима, но в конце концов воссоединилось с коленом Иуды. Первая крупная неудача Вениамина была связана именно с поселением Гиват-Шауль. Сюда как-то пришел один левит по пути из Вифлеема, и местные жители изнасиловали до смерти его наложницу (Судей, 20). Прочие колена возмутились такому нарушению законов гостеприимства, вышли на войну, разорили Гиват-Шауль и убили почти всех вениаминитов, кроме шестисот, что бежали на скалу Риммой. Но и от этого оправилось колено Вениамина благодаря своему чудесному центральному положению, и именно из этого колена, из этого села вышел первый царь Иуды и Израиля, предтеча царя Давида - царь Саул.
Если посмотреть с холма на запад, можно увидеть напротив, в 10 км, высокую гору с минаретом на вершине. В старину гору называли Mont Joie, Горой Радости, ибо с нее паломники впервые видели Иерусалим. На ней зажмурил глаза Ричард Львиное Сердце, чтобы не увидеть Иерусалима - взять который ему было не суждено. Здание на вершине - гробница пророка Самуила, вели Неби-Самуэль, важная местная святыня, возможно, стоящая на месте древней святыни Гивеона. В здании - большой сенотаф, внизу - погребальная пещера, у основания горы - несколько источников (По другой легенде, Самуил был похоронен в селе Рама, нынешнем эр-Раме, чуть к востоку от дороги на Рамаллу. По третьей село Рама - это нынешний Рантис.) Эти два человека - Самуил и Саул - положили конец израильско-ханаанской вольнице и основали государство. Самуил, чудесное рождение которого напоминает (более поздний) рассказ о рождении Иоанна Крестителя, помазал Саула на царство. До коронации Саула наши предки, двенадцать племен ("колен") Израиля и Иуды, обходились и вовсе без царя. Жизнь их была основана на обычае обычном племенном праве Торы, которое существовало еще со времен прихода их кочевых предков в Ханаан. Около двухсот лет разделяют Саула и Иисуса Навина, и за эти годы народ осел на земле, и добрый старый патриархальный обычай равенства стал казаться людям старомодным. Израильтяне хотели обзавестись царем по примеру оседлых народов района. Царя выбрал пророк Самуил, его избранником стал Саул.
Надо отдать должное Самуилу - он понимал, что выбор царя и отказ от свободы - шаг противоестественный и глупый. Если б он знал басню Эзопа о лягушках и царе-аисте, он рассказал бы ее. Он пытался переубедить народ, говоря, что царь возьмет у них часть урожая и сыновей в армию, и дочерей в свой гарем. Речь Самуила (Сам.,8) - один из первых еврейских крамольных антигосударственных документов - особого влияния не имела. Народ ответил, по словам летописца, что он хочет быть, как все народы, с царем, тем более, что так оно на войне сподручнее.
Библия осуждает это решение пожелание "быть как все народы" в те языческие времена было худшим, что мог вложить автор Библии в уста отрицательного героя. Не убедительна и мотивировка "внешней угрозы" - этим доводом пользовался и Сталин, чтобы не идти по пути отмирания государства. Действительно, война с филистимлянами была затяжной и опасной, но был ли необходим царь для ведения войны, была ли необходима постоянная армия, которой раньше тоже не было?
Судя по Библии, конфедерация племен Израиля прекрасно обходилась без царя и во время воины. Войско вел пророк или полководец, которому присваивалось звание "судьи" (шофет). После окончания войны судья возвращался к себе домой и государственной властью не пользовался. Войну вело всенародное ополчение, которое после боя расходилось по селам, к своим домам и виноградникам. Регулярная армия появилась у израильтян только с возникновением монархии при Сауле. Тогда же появляется и "полиция", и прочие органы государственного принуждения. В моей любимой книжке Ленина, "Государство и революция", разбивается миф о том, что регулярная армия и полиция лучше, прогрессивнее всенародного ополчения. Обывателю непонятно, пишет Ленин, что такое всенародное ополчение (Ленин пользуется термином "самодействующая вооруженная организация населения").
Отвечая на вопрос о том, почему нужна постоянная армия - отряд вооруженных людей, отчуждающих себя от общества - обыватель сошлется на усложнение общественной жизни, на дифференциацию функций и т.п. Обыватель времен Саула ссылался на пример прочих народов и на внешнюю угрозу. Ленин отметает эти "научные" ссылки и пишет, что в цивилизованном, развитом обществе "самодействующая вооруженная организация населения" (народное ополчение) отличалась бы своей сложностью и технической оснащенностью от примитивной организации стада обезьян, но такое ополчение было бы возможно. Такой организации нет не потому, что она устарела, но потому, что она не устраивает правящую элиту.
Действительно, до возникновения государства Израиля в 1948 году в кибуцах действовало народное ополчение - ПАЛЬМАХ (сокращение от "плугот махац", "ударные роты", "штурмовые батальоны"), вооруженная организация населения, или, по крайней мере, еврейского населения. После 1948 первый глава правительства Израиля, Давид Бен-Гурион, провел тонко спланированный переворот, распустил ПАЛЬМАХ, основал регулярную армию и установил про-западный режим. Регулярную армию можно было использовать для различных авантюр вроде злосчастной Суэцкой кампании 1956 года или Ливанской войны 1983 года, где ПАЛЬМАХ отказался бы воевать.
Регулярную армию можно использовать против палестинских крестьян - последних ведь не берут в армию. В наши дни ни одна израильская партия не требует роспуска армии и создания всенародного ополчения вместо нее победило обывательское мнение, что армия следующий шаг развития общественной самозащиты после ополчения.
И не только армии не было в счастливые годы до Саула. Не было и тюрем и полиции. Если обывателю трудно представить себе общество без регулярной армии, то уж без тюрьмы просто невозможно. Тем не менее обычное право Торы не знало таких "странных и жестоких наказаний", как тюремное заключение. Чтобы была тюрьма, в обществе должны быть тюремщики, полиция, охрана, центральная власть. Во времена Судей (как называется период от Иисуса Навина до царя Саула) виноградари и пастухи не хотели и не могли быть тюремщиками или содержать преступников. Излишки продукта шли не на строительство новых тюрем, но на посадку новых оливковых деревьев и разработку источников и оросительных систем.
Люди не были ангелами и тогда. За преступление, - а такое случалось, - провинившийся платил добром или жизнью или бежал в города-убежища. Тора установила несколько городов, куда мог бежать совершивший неумышленное убийство, и там его не могла достать рука мстителя. В наши дни либералы борются повсеместно против смертной казни, принимая тюремное заключение за норму. Смертная казнь представляется варварским обычаем. Никого не удивляет, когда один судья в сегодняшнем Иерусалиме за полдня работы лишает людей нескольких сот лет жизни, хотя по простой арифметике это равносильно убийству двух-трех человек.
Судьи до Саула приговаривали к смерти чрезвычайно редко, и способ исполнения приговоров предполагал народный контроль. Казнь исполняли всем миром, забрасывая виновного камнями. И это представляется сегодняшнему обывателю вар-барским обычаем. Обыватель предпочитает платить наемному убийце-палачу, чтобы тот свершил за него кровавое дело. Во времена Судей народ голосовал за смерть - не поднятием руки, не выкриками, а прямым участием в казни. Не сомневаюсь, что это удерживало многих. Одно дело -осудить оппозиционера на партсобрании, а другое - взять камень и собственноручно убить его.
На общинности исполнения казни сыграл Иисус, спасший согрешившую женщину словами: "Кто без греха, пусть первым бросит в нее камень". Когда казнь исполняется авторитарно, палачом во имя царя, а не народом во имя справедливости, спасения ждать не приходится (в этом убедился Иисус, когда его распял римский палач, состоявший на зарплате у прокуратора. Народ, конечно, мог кричать: "Распни его", но сам за камни не взялся бы - иначе не было б нужды обращаться к прокуратору).
Убийство было делом редким еще и потому, что работал механизм естественного возмездия. Месть предпочтительна хотя бы потому, что она позволяет обойтись без палачей и дорогих и аморальных формальностей. Закон Торы ограничивал возмездие виновным (а не его семьей), и так евреи избегали затяжных корсиканских вендетт. В наши дни феллахи и бедуины, у которых этот обычай действует, прибегают к сульхе, межклановому примирению, когда возникает опасность большого кровопролития.
Современное государство старается сохранить за собой во что бы то ни стало монополию на убийство, даже когда это очевидно противоречит здравому смыслу и морали. Несколько лет назад в Германии женщина застрелила убийцу и растлителя своей малолетней дочери, который смог отвертеться от правосудия. Она угодила в тюрьму, хоть в глазах народа она была героиней. Во времена Судей, да и в любой палестинской деревне наших дней, ее поступок считался бы естественным. Я не боюсь признаться, что мне месть убийце по закону Торы и Корана кажется более человечной, чем государственная машина лишения свободы. И если даже - предположим на минуту - у этой машины есть свои преимущества, цена ее содержания все равно слишком велика для общества: за нее платят ущемлением свободы для всех.
Летописец завершает описание вольных дней Израиля словами: "Тогда не было царя в Израиле, человек правое в глазах своих творил". Последующая привычка к государству и к его руководству привела к переосмысливанию этой фразы и выражение правое в глазах его творить стало в современном иврите синонимом анархии и смуты. Но, если вспомнить проповедь Самуила и последующий опыт "государственного строительства", можно понять, что слова эти правильнее произносить с ностальгической дрожью в голосе.
Величайшее открытие марксизма, лаконично сформулированное Лениным в "Государстве и революции" сводится к тому, что государство не всегда было и не всегда будет. Измена социалистов марксизму заключается в том, что они отказались от ликвидации государства - когда в их руках оказалась эта великолепно смазанная машина угнетения, они воспользовались ею, вместо того, чтобы уничтожить ее.
Поэтому никто сейчас и не помнит слов Самуила, слов Маркса и Ленина. Самый бедный еврей, живущий в муниципальной крошечной квартире в трущобах, все же считает, что Израиль - его государство, а палестинец из села мечтает о своем государстве в Палестине. И тому и другому невдомек, что любое государство - не их, но против них, и за их счет.
Немногие "положительные" функции государства - помощь бедным, образование (как и дело обороны) - лучше были бы исполнены "самодействующей организацией населения". Функции эти внове государству, но именно они привели к нынешнему ренессансу этатизма. Государство старого типа, государство Саула и Давида, не претендовало на заботу о благоденствии: царь брал мужчин в армию, а женщин в гарем. В наши дни государство, заведомо тратящее все деньги на ракеты и атомные бомбы, не вызывало бы энтузиазма, поэтому "для отмазки" государство взяло на себя полезные функции.
Власть исходит от денег. Государство наших дней куда сильнее, чем государство Саула. Оно взяло себе в руки новую власть, взяв в свои руки деньги налогоплательщиков. Власть стала побочным продуктом создания "государства всеобщего благоденствия". В XVIII-XIX в.в. идеалом государства было государств о - "ночной сторож", охраняющее общественный порядок. Мы уже заметили, что, по мнению Ленина и Маркса, для этого нет нужды в государстве.
Победа социал-демократии в странах Запада привела к созданию системы медицинской помощи, социальных льгот, всеобщего бесплатного образования. В блистательные шестидесятые годы идея "государства всеобщего благоденствия" дошла до кульминации, а с ней пришли и высокие налоги. Государство стало выполнять роль предпринимателя и покровителя, которой у него не было с времен Древнего Египта: в речных цивилизациях государство, как в современной Америке или Израиле, было главным предпринимателем и собственником. Налоговая система производит передел доходов, иногда, как в Швеции, налоги так высоки, что только льготы спасают. Из "ночного сторожа" государство стало покровителем и властелином. И рост налогов, и развитие системы социальной помощи были выгодны государству: первый давал в руки чиновникам реальную власть, а второе создавало дымовое завесу, прикрывающую ответ на вопрос: куда же идут деньги? Сторонники гуманистического развития человечества, социал-демократы и лейбористы шестидесятых-семидесятых годов выдали человечество головой государству, когда они возложили на чиновничий аппарат исполнение функций, связанных с благосостоянием, вместо того, чтобы требовать передачи этих функций самодействующей организации населения - коммунам.
Народу инстинктивно не понравилось усиление власти государства, и на этом сумели сыграть правые. Под знаменем ограничения налогов и власти государства в Америке победил Рональд Рейган. Только после этого выяснилось, что правые хотят ограничить налоги только за счет сокращения полезных функций государства. При Рейгане расходы на образование упали, но зато фантастические суммы были направлены военно-промышленному комплексу на создание системы космического оружия. Бюджет не был сокращен - как, впрочем, и в Калифорнии, во время губернаторства Рейгана.
Итак, социал-демократы способствовали усилению государства, а правые использовали новую мощь аппарата для своих традиционных идей: поддержания "закона и порядка" и развития военно-промышленного комплекса. Дважды за последние десятилетия два ведущих политических направления Запада провели избирателей: сначала социал-демократы, облегчившие положение бедных руками государства и давшие власть бюрократии, а затем правые, урезавшие все, кроме военно-полицейских расходов, и раздувшие их до бесконечности.
Последние годы показали, что и понижение налогов не приносит плодов. При сокращении штатов в израильских больницах и в калифорнийских школах в первую очередь увольняли медсестер и учителей, а чиновный персонал почти не страдал. Когда Министерство просвещения Израиля перестало получать деньги, оно платило зарплату чиновникам, а не учителям. До тех пор, пока просвещение, медицина, социальная помощь не перейдут в руки людям, не помогут никакие реформы в рамках государства. В Израиле налоги идут на оборону и возврат долгов. Помощь на детей, по болезни, по старости так мала, будто основной налог 4%, а не 40%. Если есть страна, где у людей нет никакого смысла платить налоги и содержать государство - это Израиль. Израильтяне понимают это и стараются не платить. Видимо, это предчувствовал пророк Самуил, когда отговаривал евреев от избрания Саула на царство.
ГЛАВА VII. ВОЙНА НАГОРЬЯ С ПОБЕРЕЖЬЕМ
Одновременно с приходом племен Израиля с востока в Святую Землю, с запада пришли народы моря, занявшие приморскую долину и торговый путь Египет-Междуречье. Это положило западную границу распространению израильских племен практически нигде им не удалось добраться до равнины и моря за исключением коротких периодов времени. Иудея и вовсе не имела выхода к морю, потому что к западу от нее было пять городов "народов моря" - филистимлян.
В дни Саула филистимляне пытались завоевать Нагорье и покорить израильско-иудейскую конфедерацию. Для этого, повторяя путь Иисуса Навина только наоборот, с запада -они попытались перерезать Нагорье в районе колена Вениамина, в центре страны. Борьба с ними и была основной задачей Саула, первого полулегендарного царя Иуды и Израиля. Можно предположить, что эта война вениаминита Саула с филистимлянами на территории Вениамина шла еще до его коронации Самуилом. Так или иначе, действие происходило в уделе Вениамина, на его восточном диком и прекрасном краю, нависающем над пустыней. Эта восточная окраина - глубинка, где и население, и села не изменились с незапамятных времен.
Возле Тель-эль-Фул столицы Саула - свернем к востоку, на Анату (названную так в честь ханаанской богини Анат, кровожадной сестры Баала), родное село пророка Иеремии. Аната не очень красивое село и оживает только зимой и весной, когда зеленая трава покрывает голые холмы. Во времена Иеремии Аната-Анатот стояла, видимо, на холме Рас-Харуб, неподалеку. В страшные времена разрухи, когда вавилоняне осаждали Иерусалим, пророк вернулся сюда и купил здесь поле (Иер. 32). Надо думать, что его потомки живут и по сей день в Анате и пашут то же поле. От Анаты дорога ведет на Хирбет-Илмит (Хирбет-Амит), где стоял в библейские времена городок Алмон или Алемет или Бахурим (Нав. 21). Этот холм достойная недостопримечательность, и на нем гробница шейха Абд-эль-Салама. У гробницы видны лоскуты, привязанные к косяку и воткнутые веточки знаки обетов.
Отсюда ведет дорога на Хизму - Азмавет, село, где жили (и живут) потомки царя Саула и его сына Ионафана. В те времена село стояло, видимо, западнее, на холме Рас-Дукер. Хизма село небогатое, диковатое, как и Аната. Местные жители колеблются между кочевым и оседлым образом жизни, как и повсюду на границе пустыни. Стада свои они пасут у очень красивого источника, находящегося на грани между достопримечательностью и недостопримечательностью - Эн-Фара. Еще дальше - глубокое и дикое вади Сувенит. С двух сторон вади друг на друга смотрят два села Джаба (Гева) и Мухмас (Михмаш). Они стояли здесь и в дни недолговечной династии Саула. В этих местах Ионафан, сын царя Саула и друг Давида, один из самых прекрасных и трагических героев Библии, совершил свой славный подвиг. Я люблю этот рассказ хотя бы потому, что он указывает нам на масштабы царств и военных действий в те дни.
В вади Сувенит торчит пара крутых скал с двух сторон вади: Боцец и Снэ, по Библии, Басса и Дамусие, в современной речи Свет и Тьма. В Геве, над утесом Боцец, стояли израильтяне во главе с Саулом и Ионафаном, а в Михмаше, над утесом Снэ, стояли филистимляне (I Царей, 13 - 14).
Филистимляне, жители Побережья, были народом технически развитым у них были колесницы, кони, мечи, копья. У них были заморские контакты, порты, прекрасные земли равнин, цивилизация и богатство. Израильтяне, к тому времени ассимилировавшие некоторые горные племена (хотя процесс ассимиляции продолжался и при Давиде и его потомках), жили в селах Нагорья, где растет лоза и маслина. Своей техники у них не было, а филистимляне старались избежать утечки военных секретов. На все израильское войско было два меча - у Саула и Ионафана - израильтяне еще не владели искусством ковки металла.
Дихотомия Побережье - Нагорье была и осталась основой для понимания Святой Земли. На Побережье легче обосноваться развитому, динамичному государству с современной техникой, но в возникающем противостоянии победа остается за жителями Нагорья, коренными крестьянами-горцами. Джон Глабб-паша, основатель Арабского легиона, сравнивал крестьян Нагорья с шотландскими горцами, стойкими и упорными воинами. Действительно, на Побережье правили филистимляне, финикийцы, эллинистические полисы, римские имперские наместники, крестоносцы, но в Анате и Хизме, в Джабе и Мухмасе сидели все те же горцы, входившие когда-то в ополчение Ионафана.
Чтобы понять подвиг Ионафана, лучше прийти с "филистинской" стороны, со стороны Мухмаса-Михмаша. На отшибе стоит школа для девочек, а за ним - место старинного Михмаша. Дальше за ним - очень крутой спуск в вади: скала Снэ (Дамусие). Напротив - чуть менее крутая скала, меж ними пропасть. С той стороны, в Геве, стояли воины Саула и Ионафана. Можно понять, что филистимляне не опасались атаки с этой стороны. Но оставив войско в селе, Ионафан со своим оруженосцем
спустился в вади. Филистимляне стали дразнить его: "Ну-ка, подымись". К их изумлению, он вскарабкался - руками и ногами, вверх по круче Снэ. Не ожидавшие атаки филистимляне были разбиты. Попробуйте повторить подвиг Ионафана даже без помех со стороны филистимлян - дело очень нелегкое.
О войнах израильтян с филистимлянами можно прочесть в историческом романе "Самсон", написанном Владимиром Жаботинским, блестящим журналистом и переводчиком, основателем "ревизионизма", более националистического крыла сионизма. Когда этот роман вышел в новом переводе на иврит, критик газеты "Давар" заметил любопытную параллель: Жаботинский, писавший в дни английского мандата и боровшийся против него, осовременил исторический материал (у него Самсон наступает на палестинский кактус, сабру, хотя кактус появился в Палестине куда позднее), и подразумевал под филистимлянами англичан, под израильтянами евреев. Однако для современного израильского читателя этот роман воспринимается, как апофеоз борьбы палестинцев: развитые филистимляне, пришедшие из-за моря, владеющие современной военной техникой, живущие на Побережьи и оккупирующие Нагорье напоминают сегодняшних израильтян, а коренные жители Нагорья, уверенные в завтрашнем дне, в том, что их привязанность к земле пересилит технику пришельца, напоминают сегодняшних "палестинцев" - жителей Нагорья наших дней.
Сегодняшние палестинцы как называет себя коренное население страны предпочитают звуковое сходство смысловому и считают себя потомками филистимлян. Это не так: филистимляне в горах не жили. В глухих селах Нагорья, в глубинке Иудеи, от Мухмаса до Яты в горах Хеврона, живут потомки воинов Саула и Ионафана, хотя бы потому, что там большого смешения населения никогда не происходило. Мухмас маленькое процветающее село. Огромные новые каменные дома, набитые новой мебелью, настоящие виллы, о которых евреи и мечтать не могут. Откуда изобилие? Тут, на краю пустыни, урожаи не могут его принести. Процветание, как выясняется, пришло из Америки мухмасцы едут туда на время, шлют домой каждый заработанный доллар, и своими силами строят дома на своей земле. Принимавший нас Хасан, местный паренек, приехал домой в отпуск он моет тарелки в рыбном ресторане в Лос-Анджелесе и шлет домой в Мухмас 300 долларов в месяц.
Мухмас стоит посещения это милое место, со старомодным шармом и новыми домами. Отсюда же можно отправиться и к двум скалам, и к двум другим недостопримечательностям вади Сувенит, но легче пойти туда из села Джаба, с другой стороны вади. Из Джабы-Гевы тропинка, отмеченная черным, идет вдоль вади на довольно большой высоте. Она ведет прямо к этой жемчужине, источнику Эн-Сувенит, но его не так-то легко найти. Прямо на тропе на большом камне на иврите написано - "К источнику - 5 м". Если хорошенько поискать, вам удастся найти крохотный ключ, бьющий в маленькой пещере, круто уходящей под землю в расселине между скал. В пещере хватает места для одного человека, и ключ образует крохотное озерко на дне. Вкус воды райский, и искупает все муки поисков. Это один из моих любимых источников, хотя бы потому, что добраться до него трудно, людей там мало, пока найдешь его, можно умереть от жажды, и потому он представляется мне идеальным "родником в пустыне", как Эн-Тапуах - идеальным "Деревенским родником"
В этом вади до персидского нашествия жили монахи, но от тогдашней лавры св. Фирмина практически ничего не осталось, кроме нескольких камней с северной стороны вади, напротив родника, в месте, теперь называемом Элъ-Алейлиат. В пещерах в вади можно заметить следы жилья - камнями заложенное устье пещеры, опоры, печи, углубления в стенах, - и некоторые из них, видимо, остались от монахов св. Фирмина. Самая большая пещера находится по продолжению той же тропы, недалеко от Эн-Сувенит: в ней водятся нетопыри, и местные жители считают, что она ведет до Тверии, или до Иерусалима. В ней тоже следы монахов, как и меж скалами Снэ и Боцец, где в русле вади вырыта огромная яма, возможно, оставшаяся от дней Саула и Ионафана.
Но победы Саула не помогли ему. Один из его воинов пастух Давид из Вифлеема - со временем затмил его после победы над Голиафом. Пророк Самуил также перешел на сторону Давида. Обычно в этой истории современные израильтяне сочувствуют Саулу: представляется, что пророк предпочел Давида потому, что Саул был слишком самостоятелен, веревки из него вить было трудно, а Давид был отроком. А раз это конфликт между клерикализмом и светской властью, то ясно, что симпатии израильских интеллигентов отданы светской власти - особенно в современном Израиле с его побеждающим клерикализмом.
Похождения Давида связаны с Иудеей с Зифом и Кармелем, где он скрывался на краю пустыни и жил грабежом сел, Циклагом, где он заключил мир с филистимлянами и стал их вассалом, с Хевроном, куда он вернулся царем Иуды. После гибели Саула на высотах Гильбоа Давид стал царем Иуды и Израиля, а потомки Саула остались деревенщиной в уделе Вениамина. Впрочем, правление Давида над Израилем оказалось таким же непрочным, как правление Саула над Иудой, и уже после смерти Соломона, сына Давидова, Иуда и Израиль вернулись по своим шатрам. Центром Иуды стал Иерусалим, центром Израиля - Самария.
Так, в течение нескольких поколений, выяснился главный недостаток единой власти. Пока не было царя, монархии, государства, различные племена Святой Земли могли жить мирно. каждый на своем месте, и лишь время от времени помогать друг другу. С возникновением государства у одного колена появилась возможность править другими. Давид и Соломон, несмотря на претензии всенародного представительства, были царями из колена Иуды. Поэтому при сооружении храма, когда Израиль был обложен тяжелыми налогами, Иудея не страдала от налогов. Это и привело к расколу между северными и южными коленами.
Из библейских историй можно извлечь урок. В создании многонационального государства самое проблематичное - контроль национальных групп над государством. В наши дни идет упорный спор между различными группами населения Святой земли за власть. Этих групп вовсе не две (евреи и палестинцы), как кажется постороннему наблюдателю, а с десяток - христиане и мусульмане, феллахи и бедуины, "израильтяне", восточные евреи, новые группы европейских евреев и другие. Пока власть во всей Палестине к западу от Иордана находится в руках одной группы "израильтян" (довоенных колонистов и их потомков), но ее дни сочтены. Идеальным выходом было бы не создание уравновешенного центрального правительства, но восстановление веселой мешанины времен Судей. Этот путь был обрисован Марксом в "Парижской коммуне". Коммуна была диалектическим возвратом к местному самоуправлению и отказом от центральной власти.
Если бы в Палестине не было центральной власти, но лишь конфедерация малых коммун - местных советов, не было бы и спора о господстве в стране. Тогда марокканцы Катамонов, христиане-палестинцы Бет-Сахура, русские иммигранты Неве-Шарета смогли бы сами решать свою судьбу и только свою судьбу. История древнего Израильского царства показывает, что в условиях многонационального государства нет возможности создать долгосрочный баланс между народами, нет возможности править другим народом в течение долгого времени - каким бы близким ни был другой народ. Один выход раздел - был опробован после смерти Соломона, и сейчас он все чаще стоит на повестке дня Ближнего Востока.
Но у раздела есть альтернатива - переход не к крупным племенным объединениям Израиля и Иудеи (или Израиля и Палестины наших дней), но к малым местным объединениям, занимающимся своими, местными - единственно важными делами.
Идея национальных государств, победившая в Европе прошлого века и сейчас дошедшая до дальних уголков Третьего мира, не смогла решить проблемы Кипра, Палестины, Ирландии. Зато она смогла породить нацистское государство. Социал-демократы и социалисты не поняли главного и неожиданного урока Коммуны решение национальных проблем лежит на пути решения проблем социальных, учреждение местных коммун снимает и вопрос, чьим - турецким или греческим - должен быть Кипр, чьей - еврейской или арабской должна быть Палестина.
До Саула не было государства, не было и вопроса о господстве Севера или Юга. После Соломона население Святой Земли не вернулось к прежней идиллии, но создало два более однородных государства. Но вот беда они часто воевали друг с другом, редко объединялись перед лицом общего врага и в результате оба погибли. Если нужно искать причины раздела, их можно найти в Шхеме и Самарии.
ГЛАВА VIII. СЕВЕРЯНЕ
Первенец Эфраима, Шхем, ароматной ладанкой лежит в ложбине меж двух гор, Гризим и Эйваль, по сказанному (П. П.1): "Как мирра мне милый мой спит меж моих грудей". Меж грудями гор проходит дорога, расходясь на Калькилию к западу, Дженин к северу, Джифтлик и Амман к востоку и Рамаллу и Иерусалим к югу.
Шхем (Сихем), он же Неополис греков и Наблус арабов, один из древнейших городов Нагорья, стал столицей Северного царства после развала державы Соломона. Слишком гордый и древний, чтоб покориться Иерусалиму, он обладал своими святынями и своим храмом. Вавилонские пленники, произведшие реставрацию в Иерусалиме, не смогли вернуть его в свою орбиту, да и не пытались. И по сей день иудеи редко рискуют зайти в город, и обычно проскакивают его на рысях, наглухо закрыв окна своих японских машин, чтоб граната или камень не залетели.
Центр Старого Шхема огромный базар, касба, как магрибским, североафриканским словом - называют этот район израильтяне. В отличие от Иерусалимского базара, тут не бывает туристов-иностранцев или израильтян. Даже солдаты, торчащие на перекрестках Шхема, побаиваются зайти в его узкие улицы и говорят: "Как зайдешь в касбу, тут тебе сразу воткнут нож в спину или гранату сверху сбросят". Для солдат или военных поселенцев оно может и опасно, но путешественник может совершенно безопасно и безбоязненно бродить по базару Шхема.
Новая история Шхема-Наблуса сложилась не очень удачно. Иностранные путешественники прошлого века ругают характер его жителей, в наши дни в устах палестинцев "наблуси" - синоним мужеложца. Промышленности в городе почти нет, отношения с военными властями - самые неудовлетворительные. И базар не так привлекателен, как иерусалимский - купить на нем нечего, в основном дешевая пластмассовая дребедень из Гонконга лежит на бесконечных прилавках вперемешку с тряпками прямо из кемеровского сельпо. Забегаловки и обжорки шхемского базара еще хуже, чем хевронские. Но подлинная атмосфера живого, невеселого арабского города, живущего своей жизнь, стоит визита.
Более новый район Шхема - Рафидие, к западу от касбы, где в просторном саду когда-то вертелись мельницы, а сейчас стоит кафе, единственный приют путника. Все прочие рестораны Наблуса не стоят внимания, но в этом саду можно провести жаркие пополуденные часы.
В касбе три важных мечети: Большая мечеть, бывшая церковь крестоносцев, Мечеть пророков, где по легенде похоронены десять сынов Иакова, предки Северных племен Израиля, Зеленая мечеть, где показывают подземелье, в котором Иаков выплакал себе глаза после инсценированного братьями "убийства" Иосифа. Но войти в эти мечети не всегда легко.
Подлинные древности Шхема находятся в трех километрах к востоку от касбы, там, где торчит полураскопанный курган Тель-Балата. Холм зарос сорной травой, в траншеи, прорытые немецкими археологами, местные жители из близлежащего села Балата набросали консервные банки и мусор. Археология в Шхеме остановилась с Шестидневной войной и с установлением израильского военного правления. Израильтяне предпочитали раскапывать места побезопаснее и более тесно связанные с еврейской традицией, вроде Масады.
И все же, несмотря на банки и мусор, руины древнего Шхема, современника Гая/Аи, потрясают. Это подлинный свидетель расцвета ханаанейской цивилизации, существовавшей и пришедшей в упадок задолго до выхода израильских племен на историческую арену. Самое внушительное огромная стена циклопической кладки, возведенная всухую, без строительного раствора за две тысячи лет до н.э., задолго до Авраама. По словам археологов, стену укрепили в 1750-1650 г. г. до н.э., когда Шхем процветал и его сыны или его родичи гиксосы - цари-пастухи, правили Египтом. Сохранившийся кусок стены находится у северо-западных ворот древнего города. Сохранились и восточные ворота, и в них можно войти и сегодня. В центре холма - площадка с колоннами, где, видимо, стоял древний храм Шхема Бет-Баал-Брит, Храм Господа Завета. Храм был огромен, стены его в тридцать метров длиной, пятиметровой толщины, должны были производить внушительное впечатление. В центре рос огромный священный дуб предок священных деревьев наших дней, о которых мы уже вели речь. У этого дуба - Элон-Морэ - по библейской традиции Авраам построил алтарь. Эта традиция указывает на то, что в библейские времена храм Шхема считался священным и был принятым местом поклонения и у евреев; значит, была надобность "узаконить" эту святыню, связав ее с именем Авраама. Самое название шхемского божества Господь Завета напоминает о Завете Авраама и его потомков с Господом. Шхем отсутствует в списке городов, завоеванных Иисусом Навитом, и это упущение кричит громче иного упоминания. Действительно, почему сынам Израиля не пришлось завоевывать Шхем? Видимо, в Шхеме жили во время Исхода родственные израильтянам племена, и завоевывать их не было нужды. Некоторые историки считают, что в Египте побывали лишь немногие израильтяне из колен Иосифа и Леви, оказавшиеся там во времена царей-пастухов, гиксосов, и для них возврат в Страну Обетованною был возвратом домой, к своим единоплеменникам. Прочие же колена всегда жили в Ханаане или пришли иным путем. Сама история о патриархах - Аврааме, Исааке и Иакове, живших в Святой Земле, уже указывает на традицию, связывавшую израильтян с Ханааном в древние времена. Поэтому, видимо, у израильтян Навина были корни в Ханаане, и отсутствие рассказа о захвате Шхема могло свидетельствовать о том, что шхемцы были сродни воинам колена Иосифа, получившим эту часть страны в удел.
На важность Шхема для израильтян может указать и рассказ о Дине (Быт. 33). Защищая ее честь, Шимон и Леви напали на Шхем, за что были прокляты Иаковом и лишились права первородства и даже своих уделов: у левитов-священников удела не было, а племя Шимона жило на землях Иуды и практически растворилось в нем. Видимо, Шхем был в союзе с предками израильтян во времена гиксосов и ранее, во "времена патриархов", т.е. в XVIII веке до н.э.
Может, Шхем стал бы в конце концов столицей объединенного царства - все же он был самым большим городом в уделе Эфраима (Ефрема) и Менаше (Манассии), дома Иосифа. Его храм, связанный по традиции с Авраамом, мог бы стать центральным храмом еврейства. Этого не произошло по вине Авимелеха, сына женщины из Шхема и князя Гидеона из колена Менаше. После смерти Гидеона он назвался царем Шхема и казнил семьдесят своих единородных братьев на одном камне в Офре (нынешняя Тайба, где мы уже побывали). Шхемцы взбунтовались против него, и он разрушил и сжег город с его жителями. При раскопках на Тель-Балате нашли пласты древесного угля - следы "того" пожара. В течение многих лет Шхем был заброшен и, таким образом, не стал столицей племен. К началу исторического периода, когда конфедерация племен стала превращаться в государство, возникала парадоксальная ситуация: из номинальных 12 колен важны были только два племени: Иосифа (или Эфраима и Менаше) на севере Нагорья и Иуды на юге. Они были примерно равны по удельному весу, но "политика" делалась на юге, потому что царь Давид был южанином. Давид шел на уступки северу - потому и был выбран столицей Иерусалим, что он лежал меж уделов этих двух крупных племен. Компромиссом был и выбор Саула члена самого маленького племени, Вениамина. И все же после смерти Соломона Север откололся - он не мог покориться власти южан навечно.
Сам по себе раскол не был трагедией - два царства, со столицей в Иерусалиме и со столицей в Шхеме (а потом в Тирце и Самарии) иногда враждовали, иногда жили мирно. Северное царство было более развитым, оно поддерживало постоянные отношения с финикийцами, сирийцами, Месопотамией. Юг - Иудея - был более отсталым. Север заслонял его и от торговых и культурных контактов. Все же пророки свободно ходили по Иудее - как стало называться Южное царство и по Израилю, то есть по Северному царству.
В 722 г. до н.э. ассирийцы разорили Северное царство и выселили его знать, ученых и ремесленников. Они основали поселения колонистов из Месопотамии, но в целом общий этнический состав Северного Нагорья вряд ли изменился - и здесь лишь тысячи из сотен тысяч были уведены в плен. Пока в 586 году до н.э. не рухнуло и Южное царство, южане не сомневались, что к северу от их границ живут потомки колен Эфраима и Менаше из дома Иосифа. Во времена царя Хезекии, после падения Севера,
южане звали северян к поклонению в Иерусалимском храме (II Хроник, 30, 10), явно не считая их иноземцами.
Только после возврата вавилонских пленников и реставрации Иудеи раскол между Севером и Югом принимает новую форму и становится окончательным. Возвратившиеся из Вавилона уже считают северян потомками не колен израильских, но переселенных Ассирией колонистов, "кутеянами". В более поздний период прививается название "самаритяне".
Увидеть сегодняшних самаритян, этих "коптов Северного Нагорья", можно в самом Шхеме, в квартале Сумара, и на вершине священной для них горы Гризим. Другая колония самаритян живет в Холоне, среди рижских и виленских евреев. Когда-то все население Самарии - как называется Северное Нагорье - считало себя самаритянами, но затем, под давлением извне произошла их декультуризация. Иоанн Гирканский, кровожадный хасмонейский владыка Иудеи, разрушил и перепахал Шхем во втором веке до н.э. Город возник вновь, как греко-римский, эллинистический Неаполис (Новгород) в двух километрах от пепелища старого Шхема.
Самаритяне несколько раз восставали против Рима, что кончалось плачевно. И все же они протянули, как крупная община, вплоть до XIV-XV веков, когда большинство самаритян перешло в ислам. Когда-то весь Шхем был самаритянским, и даже Зеленая мечеть была самаритянской синагогой. Рядом с ней, в касбе, самаритяне жили до недавних времен, но несколько лет назад они вышли из касбы и поселились в западной части города, в квартале Сумара в зеленом пригороде вилл Рафидие. В Сумаре они живут дверь в дверь и окно в окно, образуя нечто вроде просторной касбы. Войти внутрь можно через ворота синагоги, и тогда открывается лабиринт переулков в два метра шириной между вполне современными двух-трех-этажными домами.
Самаритянская синагога очень похожа на мечеть, и богослужение напоминает мусульманское (как еврейское богослужение в Стокгольме похоже на богослужение в лютеранской кирхе). Мы встречали субботу у самаритян в Рафидие - мужчины в красных фесках сидели, скрестив ноги по-турецки на молитвенных ковриках, обратившись лицом к молитвенной нише не то к священной горе Гризим, не то к Мекке. В нише лицом к молящимся сидел хазан, но все пели в один голос молитву, ничуть не напоминавшую иудейскую. Время от времени все падали ниц, как поступают мусульмане ежедневно и евреи в Йом Кипур.
Мне было очень приятно сидеть меж ними в этой мечетеобразной синагоге - "туземные евреи" (как называют их шхемцы) были недостающим звеном между мной и палестинцами, дружелюбным Ближним Востоком. Ведь религия обычно отделяет сидящих на полу и носящих чалму от сидящих на стульях и носящих шляпы. Здесь и теологически было что-то, связующее меня и Шхем.
Отношения между евреями и самаритянами исторически сложились неудачно, и обе стороны старались как можно больше нагадить друг другу, не гнушаясь обращениями к имперской власти. Когда при царе Антиохе на иудеев обрушились гонения, самаритяне живо отмежевались, и послали Антиоху (который распинал евреев сотнями, принес свинью в жертву на алтарь в Иерусалиме и казнил за соблюдение субботы и совершение обрезания) следующее послание: "Богу Антиоху Эпифану от сидонцев, живущих в Шхеме... нас винят, что мы сродни гнусным евреям, которых постигла справедливая кара, но мы на самом деле выходцы из Мидии, Персии и Сидона. Мы чужды евреям и их обычаям, и просим, чтобы наш храм на горе Гризим, который в настоящее время не имеет имени, был посвящен Юпитеру Эллинскому". Эти слова приводит Иосиф Флавий и заключает: "Таков уж нрав самаритян: когда иудеи в беде, они отрицают всякое родство с ними, но когда фортуна улыбается иудеям, они сразу говорят о своей связи и напоминают, что и они израильтяне и ведут свою родословную от Иосифа, Эфраима и Менаше".
Евреи, со своей стороны, устроили праздник, когда Иоанн Гирканский разрушил храм самаритян. Но гораздо важнее для нас понять, что происходило ранее, в туманный период возврата из Вавилона, когда было положено начало вражде. Как увидит читатель, конфликт пятого века до н.э. удивительно напоминает нынешний еврейско-палестинский конфликт.
В 586 г. до н.э. вавилоняне разрушили Южное Царство - Иудею - и увели священников, ремесленников и знать в Вавилон. Священники и знать - вавилонские пленники - вернулись на родину через без малого сто лет, наподобие тому, как возвращались освобожденные рабы из Америки на Западный берег Африки, в Либерию. И хотя вавилонское разорение не повлияло на этнический состав населения 95% населения осталось на месте - после возврата уже все было иным. Реставрация была романтической идеей и как и многие романтические идеи, обернулась полной неудачей. Она увековечила отдельное существование Самарии и Идумеи, открыла путь эллинистическому влиянию и подавила живые силы народа -на многие сотни лет.
"Новая политика" реставраторов стала видна сразу. Когда вернувшиеся из Вавилона получили разрешение персидских властей отстроить храм в Иерусалиме, население Самарии также хотело принять в этом участие (Эзра, 4). Во времена Древнего царства, до разрушения Иудеи, такая просьба была бы с восторгом уважена, и жителей Севера, лишенных образованной верхушки, постигла бы судьба иноплеменных включений - от племени Калеба до гивеонцев они были бы абсорбированы и ассимилированы. Ведь этнически, лингвистически, религиозно и культурно жители Самарии были куда ближе к жителям Иудеи, чем, скажем, хетты, прекрасно ассимилированные еще до установления монархии. Но реставраторы Иудеи были не похожи на основателей страны от Иисуса Навина до Соломона. Среди их первых актов было массовое изгнание "жен-иностранок" - Руфи повезло, что к тому времени она умерла. Следующим шагом было изгнание северян и отказ от их приношений.
Библия и последующие историки пытались объяснить этот конфликт теологическими разногласиями или этническими различиями, но, по-моему, подлинно мудрым является объяснение историка профессора X. Тадмора. Но его словам, вернувшихся из Вавилона отделяла от остававшихся в Палестине жителей страны не религия и не кровь, но травма Изгнания. Остававшиеся в стране израильтяне, на севере и юге Нагорья, не очень изменились за прошедшие сто лет. Как и до вавилонского пленения, они поклонялись Богу Израиля и местным богам на своих высотах, пахали землю, сажали оливы, давили виноград и жили, как могли. Священников и знати в стране осталось мало, а поэтому, видимо, народное образование пришло в упадок - хотя и в древности оно не было на высоком уровне. По крови больших изменений тоже не было и быть не могло - колонистов было мало, и их можно было легко ассимилировать. Но если местное население не изменилось, вавилонские пленники изменились.
До пленения знать и священство Иудеи не были оторваны от народа - страна была слишком мала и слишком бедна. Верхушка прекрасно знала обычаи народа и как-то жила в соответствие с ними. Во время пленения еврейская эмиграция в Вавилоне прошла через знакомые всем эмигрантам изменения - эмигранты варились в собственному соку, спорили о своих делах, старались доказать друг другу, кто более верен иудейским идеалам. Возврат эмигрантов в обозе победившей персидской армии был столь же катастрофическим для Иудеи, как для Франции возврат роялистских эмигрантов в обозе союзных армий после поражения Наполеона.
Травма эмиграции породила сепаратизм и манию чистоты крови и веры. Меньшинство на чужой земле, эмигранты в Вавилоне должны были, чтобы сохраниться и уцелеть, соблюдать сегрегацию. Сегрегацию они принесли с собой в Палестину. Тогда-то и произошел трагический раскол между пришельцами и местными жителями. В те дни возникло выражение "ам ха-арец", "туземец", "мужик", и по сей день означающее "невежда". Так называли вернувшиеся из Вавилона эмигранты местных, палестинских евреев. Вернувшиеся даже не роднились с туземцами и в Талмуде сохранилось выражение: лучше отдать дочь на растерзание льву, чем выдать ее за туземца. Со временем отношения в маленькой общине вокруг Иерусалима несколько сгладились, туземцы смогли как негры во Французской Африке приобщиться к культуре пришельцев как, например, сделал много веков спустя рабби Акива, рассказывавший о своей лютой ненависти к "талмидей хахамим" - "ученым", преемникам эмигрантской элиты. Население Северного Нагорья осталось вне сферы влияния иерусалимской общины.
Местные жители, оторванные от элитарной религии эмигрантов из Вавилона, требовавшей от них лишь приношений в Храм, выбрали после появления Македонского на Ближнем Востоке массовую эллинскую культуру. Построенное на эмигрантской идее чистоты общество не могло абсорбировать колонистов и пришельцев, близких по расе и языку, вроде финикийцев, или удаленных, вроде македонцев. Провал интеграции местных жителей Севера указывает на неудачу реставрации Иудеи.
Реставраторы смогли изолировать абсолют чистую субстанцию единобожия, которая подспудно существовала в творчески более насыщенные времена до вавилонского плена. Эта чистая субстанция стала источником всех религий Западного мира и повлияла на ход человеческой истории. Но цена за извлечение абсолюта была самоубийственной мертворожденное общество. Описывая египетскую цивилизацию, Тойнби пишет, что возрожденное Египетское царство имитировало свой древний образец и уже поэтому было мертворожденным. Реставрированная Иудея имитировала не существовавший никогда идеал монотеизма и чистоты, практически создала по-смертно высшее достижение своей цивилизации, как Юстиниан создал самый совершенный свод законов погибшей Римской империи. Подлинное религиозное творчество было до плена, его кодификация, формализация, абсолютизация - после возврата из Вавилона.
Желание "найти злодея", на котором основываются авторы детективов, вполне универсально. Мой дядя, здоровенный фермер из села Беер-Тувья, с руками толще ляжек Брижит Бардо, совершенно серьезно считает злодеем еврейской истории царя Соломона, а непонятым спасителем Авессалома. "Авессалом не стал бы разорять страну во имя создания гигантских сооружений, он был солдатом, а не изнеженным принцем, как Соломон. Победил, бы Авессалом - Север не отделился бы", - говорит мой дядя.
В супердетективе еврейской истории, в моей версии я бы избрал на роль злодея Эзру, который оттолкнул жителей Самарии, изгнал "иностранных жен" и детей смешанных браков и создал мертворожденную теократию, основанную на чистоте крови и веры. Создатели Второго Храма подготовили и его разрушение. Иными словами, трагедия заключалась не в отделении севера от юга (после смерти Соломона), но в неприятии северян и южного простонародья - южными реставраторами. На юге шел подобный процесс в период вызванной вавилонянами разрухи в Иудею проникли родственные израильтянам племена эдомитян (идумеев), поселившиеся к югу от Бет Дура - в Хевронских горах. Там они смешались с местным иудейским населением ведь в вавилонский плен было уведено только 4600 человек (Иеремия, 52, 30), знать и ремесленники, а масса народа осталась на своем месте. Но после реставрации Идумея так стала называться Южная Иудея - осталась вне влияния Иерусалима, до тех пор, пока через четыреста лет Хасмонеи не обратили всех в иудаизм, но это было несколько поздно, и впоследствии Идумея сохранила свою особенность, отдельность. На севере процесс самостоятельного развития шел более бурно, он был связан с религиозными реформами, в центре которых стояла священная гора Гризим.
ГЛАВА IX. ТРИ СТОЛИЦЫ
Гора Гризим - двуглавая вершина длинного хребта, круто обрывающегося над иерусалимской дорогой, менее круто над дорогой на Калькилию, и тянущегося вдоль и между этих двух дорог. На плоской главной вершине груды камней, следы раскопок, проволочные заграждения. Вершина пониже- маленький холм красивой и правильной формы Тель-эль-Рас, подымающийся за неглубокой седловиной. На малой вершине руины древних сооружений.
Самаритяне - это маленькая община, насчитывающая около пятисот человек - считают гору Гризим исключительно святой и Пупом земли. Многие горы Святой Земли святы для ее обитателей, о чем свидетельствуют многочисленные вели. Но претензии на исключительность той или иной горы редки. В свое время евреи верили в центральность и исключительную святость горы Мория, Храмовой горы в Иерусалиме, но в Северном царстве, видимо, такого обычая не было. Когда, после раскола, северяне прекратили совершать паломничество в Иерусалим, они стали поклоняться Богу Израиля в храмах Бет-Эля, Дана (и, возможно, в других местах). В Библии не говорится о сооружении храма на горе Гризим в дни Северного царства. Значит, казалось бы, нужно признать, что культ горы Гризим - поздняя копия культа иерусалимской Храмовой горы, возникшая уже значительно после Эзры.
Но у самих самаритян есть более хитрый ответ на этот вопрос, основанный на каламбуре. Самария - на иврите Шомрон, название города и всего Северного Нагорья. Соответственно самаритяне на иврите "шомроним". Самаритяне называют себя "шомрим", "Хранители (Завета)", а не "шомроним", "самаритяне", а не "самаряне". По их версии, самаритянская секта возникла еще задолго до объединения и раскола царства, в XI веке до н.э., и существовала, как отдельная группа, и при Соломоне, и при северных царях. Когда израильские племена во главе с Иисусом Навином, пришли в Землю Обетованную, они несли с собой передвижную святыню - скинию и Ковчег Завета. Там, где находилась скиния, находился и религиозный центр израильской конфедерации племен. Самое первое место, где покоилась скиния в Нагорье, находилось в районе Шхема, что лишний раз указывает на связь Израиля и Шхема, не завоеванной столицы дома Иосифа. Где именно покоилась скиния - неясно.
По еврейской Библии скиния и жертвенник стояли на горе Эйваль, по самаритянской - на горе Гризим. Есть логика в словах самаритян - гора Эйваль называется Горой Проклятия, а гора Гризим горой Благословения (Нав.8), и, казалось бы, гора Благословения больше подходит для скинии. Самаритяне утверждают, что иудеи исказили подлинный текст. Решить наверняка трудно - возможно, существовали две традиции, южная и северная, а может, одна из сторон ошиблась. Археологи обнаружили на горе Эйваль нечто, что могло бы быть жертвенником Иисуса Навина, но самаритяне, естественно, это оспаривают. По еврейской Библии в любом случае скиния была перенесена в Шило еще при Иисусе Навине (Нав. 18) и не осталась в Шхеме. Но по самаритянской версии, скиния стояла на горе Гризим, пока (в XI в. до н.э.) среди потомков Аарона не возник спор, кто должен быть первосвященником, Узн бен-Буки из дома Элеазара, сына Аарона, или его родич. Зли (Илии) из дома Итамара, сына Аарона. Старший по возрасту Илий победил. первосвященство перешло к младшей ветви ааронидов, потомкам Итамара, для закрепления победы Эли перенес алтарь и скинию в Шило. Самаритяне, по их собственной версии, это те, кто остался верен горе Гризим и дому Элеазара, когда все, и северные племена в том числе, смирились с переносом скинии. Ученым эта версия не нравится, потому что она отодвигает возникновение самаритян слишком уж далеко. И все же этот вариант основан на какой-то исторической традиции. Иосиф Флавий рассказывает, что дом Элеазара служил перед Господом вплоть до дней Узи бен-Буки, после чего первосвященником стал Эли из дома Итамара. Дом Элеэзара вернулся к первосвященству в дни Соломона. Но Вторая книга Эзры производит Эли от чресл Элеазара. Первая книга Хроник (Паралипоменон) и вовсе не упоминает о переходе первосвященства от ветви к ветви, но всех считает потомками старшего сына Аарона, Элеазара.
Ученым не нравится и ортодоксальная еврейская точка зрения, по которой самаритяне - это "кутеяне", потомки колонистов, переселенных Ассирией; не нравится потому, что в еврейской Библии самаритяне не упоминаются. Значит, самаритянская секта возникла позднее, уже после завершения Библии. Есть одно обстоятельство, которое позволяет датировать распространение идей самаритян.
Был период в жизни еврейского народа, когда вопрос о законности статуса первосвященника стоял очень остро, и было бы естественно предположить, что именно с этим периодом связано возникновение секты самаритян. Период этот очень поздний, после победы Маккавсев во втором веке до н.э. Последние аарониды были настроены проэллински, националисты-маккавеи прогнали их и взяли себе и корону потомков Давида, и мантию потомков Аарона. С тех пор любой пурист мог ставить под сомнение законность иерусалимского богослужения. Такую позицию занимала, например, секта Мертвого моря. Кумранцы (ессеи) предпочитали своих священников, которых они считали потомками Аарона и Цадока, хасмонейским царям-священникам. Поэтому, вероятно, нынешняя секта самаритян возникла именно тогда. Действительно, самаритяне впервые упоминаются в апокрифах II века до н.э.
С другой стороны, возможно, на севере, в районе Шхема, сохранилась древняя секта, которая смогла стать массовой и распространить свое влияние среди недовольных хасмонеями и ортодоксией во II в. до н.э. Ведь, по словам Флавия, еретики часто бежали из Иерусалима на север и примыкали к самаритянам. Эта секта смогла увлечь население Самарии, которое было оторвано от иерусалимского культа стараниями Эзры и Нехемии, и в результате жители Северного Нагорья приняли это учение с его очевидным параллелизмом религии южан -гора Гризим вместо горы Мория и т.д. На горе Гризим самаритяне построили в то время храм, который был потом превращен в храм Юпитера Эллинского, разрушен Иоанном Гирканским, отстроен Титом, украшен Адрианом и окончательно разрушен уже в 4 веке н.э.
Судя по книгам, храм стоял на малой вершине Тель-эр-Рас, а на главной вершине стоял жертвенник и алтарь. Самаритяне, с которыми я говорил, отрицают это. По их словам, самаритянский храм стоял на главной вершине, а храм на малой вершине и был храмом Юпитера Эллинского. Развалины на малой вершине внушительные и вообще малая вершина гораздо более привлекательна.
На главной вершине видны развалины построенной Юстинианом церкви Богоматери, сохранился фундамент правильной формы. Прокопий пишет, что церковь сооружена точно на месте жертвенника; самаритяне говорят: не совсем точно. Церковь была разрушена аббасидским халифом Аль-Мансором. Святое место пусто не бывает рядом с руинами церкви, к югу, типичный палестинский вели с крутым куполом, где по местной традиции похоронен шейх Ганним, уроженец местности и визирь грозы крестоносцев Саладина. Мусульмане посещают его могилу и дают тут обеты. Евреи почему-то считают, что это гробница Хаммора (Еммора) (Быт. 33), отца и градоправителя Шхема в дни праотца Иакова.
К северу от развалин церкви большая плоская скала. По самаритянской традиции, это Краеугольный камень мира, скала, на которой Господь воздвиг мир. Евреи считают, что Краеугольный камень находится в Иерусалиме, на Храмовой горе под Золотым куполом. Чуть к востоку - другая скала, где, по самаритянской традиции, Авраам приносил в жертву Исаака (евреи считают, что заклание происходило на Краеугольном камне, в Иерусалиме). Чуть к западу Двенадцать камней. Когда сыны Израиля под водительством Иисуса Навина перешли Иордан "как посуху", они взяли с собой двенадцать камней, в память о переходе и вступлении в Землю Обетованную. Эти камни, по еврейской Библии (Нав.4) были поставлены в Гилгале к востоку от Нагорья, а по самаритянской - тут и находится Гилгал. Хотя место обозначено, распознать камни нелегко.
Самый интересный день для посещения горы Гризим - канун самаритянской Пасхи (самаритянский календарь не совпадает с еврейским, христианским или мусульманским). В Пасху поездка на гору Гризим похожа на путешествие в машине времени. В день Пасхи на самаритян любо-дорого посмотреть, выглядят они парадно и экзотично. Молодежь в белоснежных праздничных одеждах, старики в халатах с оторочкой, первосвященник, одетый во все зеленое, с тюрбаном на голове мусульманские обычаи повлияли на самаритян. Практически вся община собирается в этот день на горе, приезжают и самаритяне из Холона. Они останавливаются в своих домах - незадолго до Шестидневной войны король Хуссейн подарил им землю на вершине горы, и они отстроили себе дачный поселок, где они проводят лето, или, на худой конец, время между Пасхой и Пятидесятницей. После Шестидневной войны израильские военные власти помогли и самаритянам Холона построить себе дачи рядом. Сейчас самаритяне думают построить целый городок на горе. В начале века на всем свете оставалось всего 130 самаритян, но сейчас эта маленькая секта отдышалась, возникла даже проблема жилья для молодоженов, - такой проблемы не существовало много сотен лет у этого угасающего племени.
Но и сегодня у самаритян следы вырождения видны. У многих заостренные птичьи лица идиотов - так Жан Гранвиль рисовал струльдбругов, бессмертных стариков, в Третьем путешествии Гулливера. Это следствие браков между близкими родственниками - явление, неизбежное для маленькой общины, в которой уже несколько поколений мало дочерей и много сыновей и не разрешается жениться на иноверках. Самаритяне Шхема не женятся на еврейках, в отличие от самаритян Холона. Все же все собираются на Пасху на горе Гризим. На маленькой площадке вырыты глубокие ямы, выложенные камнями, вроде колодцев - это печи, в которых пекут туши баранов. Только тут я понял, как выглядела библейская "пещь огненная". Когда печи раскаляются, в них закладывают освежеванные туши баранов на огромных деревянных вертелах, накрывают крышкой из травы и глины и оставляют на несколько часов, как в полинезийской глиняной печи. Но сперва первосвященник читает слова Торы, произнося их с древним самаритянским, малопонятным израильтянам выговором, и когда он доходит до слов "и заколет агнца", совершается заклание.
Дым костров и печей покрывает всю площадку, члены общины целуют друг друга в плечо. Женщины берут кровь и мажут ею косяки домов и лбы всех членов общины. Баранов потрошат и кладут в печи, и все самаритяне расходятся по домам, чтобы вернуться ровно в полночь. В полночь они открывают печи, вынимают баранов и едят с превеликой поспешностью, препоясанные в путь, готовые к Исходу. С иноверцами - включая евреев - они не делятся, так что и ждать не стоит.
У подножия горы Эйваль находится Аскар - и там погребальные пещеры и саркофаги самаритян римских времен. На них высечены библейские и греческие имена самаритян, эллинизированных не менее, чем евреи тех времен. Неподалеку от Аскара и Тель-Балаты находятся еще два места, святые для мусульман, христиан, иудеев и самаритян. Одно из них - гробница Иосифа Прекрасного, сына Рахили и Иакова, родоначальника племен Эфраима и Менаше. Иосиф умер в Египте всемогущим министром фараона, легендарный отголосок власти семитов-гиксосов над Нильской долиной. Легенда рассказывает, что тело Иосифа было набальзамировано, помещено в стеклянный гроб, а гроб опущен в Нил - для того, чтобы сыны Израиля не смогли покинуть Египет. Но в час Исхода гроб всплыл сам, евреи унесли его с собой и похоронили в Шхеме, на участке земли, который купил Иаков у сынов Хаммора (тогда в Святой Земле еще не было Земельного управления и Национального земельного фонда) и который достался в удел сынам Иосифа (Нав.24). Гробница Иосифа довольно новое здание, под которым глубокая, уходящая на 17 метров вниз пещера, где покоятся мощи. Доступа в пещеру нет. Сегодня гробница практически захвачена еврейскими религиозными поселенцами из Элон-Море, поселка "активистов" на горе Джабль-эль-Кабир, против Гризим и Эйваль. По субботам они вешают замок на гробницу, чтобы доказать свои права на место. Жители Шхема, потомки Иосифа, которые приходили сюда на поклонение в течение трех тысяч лет, вне зависимости от того, какая религия доминировала в Самарии, - иудейская, самаритянская, христианская или ислам, сейчас должны заходить в гробницу, как в комендатуру оккупационных властей. Молодые шхемцы, видимо, скоро будут считать Юсуфа, любимого героя арабских легенд, оккупантом. Самаритяне, у которых номинально больше прав на эту гробницу, чем у иудеев, не пробовали монополизировать Иосифа. Но самаритяне, в отличие от иудеев, осознают, что все жители Самарии - такие же потомки Иосифа, как и они, только перешедшие в ислам или христианство. Ведь процесс перехода самаритян в ислам произошел относительно недавно, лишь пятьсот лет назад, а евреи давно забыли о выборе между землей и верой, стоявшим перед их предками. К востоку от гробницы Иосифа - Колодезь Иаковлев. Он тоже находится на участке земли, купленном Иаковом, в глубокой пещере, а шахта колодца уходит на 40 метров вниз. Одно время колодезь почти забили паломники бросали камешки вниз, чтобы убедиться в его глубине. Сейчас, чтобы умерить пыл паломников, на краю колодца стоит кувшинчик с водой. Можно его наклонить и через долгое время услышишь всплеск. Вода колодца превосходит по чистоте и вкусу воды источников Аскара, замечает Смит.
Над колодцем удивительное здание, как будто построили развалины. Это огромное сооружение, с колоннами, проемами, стенами - но без пола и потолка. Царь Николай Второй собирался построить здесь церковь в подарок грекам. Русские успели возвести только "первый этаж" - треть запланированной высоты. Разразилась революция и церковь осталась недостроенной. Этим она напоминает недостроенную церковь русского Горнего монастыря в Эн-Кареме. Минувшие годы стерли клеймо новизны с церкви, и скоро ее можно будет выдавать если не за византийскую, то за творение рук крестоносцев. Она и впрямь построена на фундаменте двух более древних церквей.
Колодезь Иаковлев особо свят для христиан, потому что с ним связан рассказ об Иисусе (Иоанна, 4), остроумный и занятный. Иисус попросил у самаритянки воды напиться, а та, вместо того, чтоб налить воды, принялась допытываться: "Как это ты, еврей, просишь воды у самаритянки?" - ведь евреи не пьют из сосудов самаритян, опасаясь ритуальной нечистоты. Иисус ответил ей: "Если бы ты понимала, то ты у меня попросила бы воды живой".
Колодезь Иаковлев расположен в цветущем саду, подлинном оазисе, где можно провести жаркие полуденные часы. Присматривает за ним живой и разговорчивый монах-грек, хорошо знающий иврит и даже немножко говорящий по-русски. Выглядит он, как типичный американский хиппи шестидесятых годов, эдакий "фрик" в фиолетовой рясе, худой и жилистый, с бородой и горящими глазами. Как и подобает еретическому Шхему - во времена Второго Храма сюда бежали из Иерусалима нарушители субботы и сомневающиеся в Законе - монах разработал себе необычную концепцию.
По его словам, Пятикнижие Моисея, Тора, было переведено на иврит с греческого. Сначала Тора, как и Новый Завет, была написана по-арамейски, продолжал монах, переведена с арамейского на греческий, а тем временем арамейский оригинал погиб, и евреи перевели Тору с греческого на иврит. Выдумки грека прекрасно выписывались в шхемский этос.
Монах рассказал нам, что он был главным героем в деле поимки Ашера Рабо, фанатика-убийцы из близлежащего еврейского поселения Элон-Море. Хотя страшная история Рабо прошла по пятым и десятым страницам израильских газет, я не помнил, как именно его поймали. Рабо конкретизировал туманные абстракции идеологов еврейского религиозно-националистического фанатизма, - от Меира Кахане и до "Совета района Гило за искоренение миссионерства": он зарубил топором несколько монахов, священников и монахинь на протяжении трех лет. Суд признал его сумасшедшим, но в его сумасшествии была система. Убийца считал своим долгом очистить Страну Израиля от христиан и вернуть святые места евреям. По словам грека, убийца несколько раз приходил с топором под полой, стараясь застигнуть его одного. Однажды соседи сказали монаху, что странный человек бродит вокруг. Монах устроил засаду на Рабо, спустил на него собак, кинулся на убийцу, скрутил его и передал полиции. К моему вящему удивлению после рассказа о переводе Библии я сомневался в греке, - рассказ монаха был подтвержден полицией.
К востоку от иерусалимской дороги лежит село Ауарта, столица самаритян на протяжении веков. Ее жители перешли в ислам в период позднего Средневековья. Первосвященники самаритян жили в Ауарте вплоть до XVII века, когда скончался последний прямой потомок Аарона, Соломон бен-Пинхас. Тогда первосвященство перешло к левитской линии, и первосвященники переехали в Шхем.
Ауарта связана с израильско-самаритянской историей изначально: по традиции, здесь жил Авишуа, сын Пинхаса сына Элеазара сына Аарона, брата Моисея и первого первосвященника, и здесь он собственноруно переписал в Тринадцатом году по вступлении сынов Израиля в Ханаан (3400 лет назад) свиток Торы, хранящийся и поныне в самаритянской синагоге Шхема. (Ученые, как и следует ожидать, не верят в баснословную древность свитка и датируют его кто третьим, а кто четырнадцатым веком н.э. Но самаритянская Тора кажется более полной, чем еврейская, то есть составленной на основе большего числа древних свитков и более тщательно отредактированной.)
В Ауарте немало святынь: к западу от села - гробница Элеазара, сына Аарона. Мусульмане считают, что это могила Эзры-книжника, и называют ее Нэби-Узаир. В центре - могила Итамара, сына Аарона, по-арабски Муфадаль. К востоку, на кладбище, два вели: Пинхаса сына Элеазара сына Аарона и Авишуа сына Пинхаса, по-арабски Узират.
В Ауарте, как и в других селах Восточной Самарии, многие феллахи соблюдают и по сей день различные еврейские обряды. Один из израильских краеведов, Пик, обратил на это внимание и опубликовал пару статей на эту тему. Интересно, к каким выводам пришел Пик, интересно потому, что это показывает логику израильтян. Нормальная логика говорит, казалось бы: феллахи сохранили древние еврейские обряды и названия сел, значит, они потомки обитателей древней Палестины. Израильская логика, логика Пика обратна: то, что они сохранили древние обычаи, подтверждает право евреев на Палестину и доказывает, что у хранителей этих обычаев нет никаких прав на Святую Землю. Феллахи - потомки сынов Эфраима должны быть изгнаны, по такой логике, во имя вернувшихся потомков Иуды.
Два города делили со Шхемом славу и звание столицы Северного Царства. Один из них - Самария (Шомрон), переименованная Иродом в Себастию. Это - подлинная достопримечательность, город, в котором правил Ахав, одна из самых блестящих столиц Ближнего Востока. Самария возникла на пустом месте, когда Омри, царь Израильского (северного) царства, купил холм у человека по имени Шемер и построил на нем город. (III Цар.,16). Самария превращена в национальный парк, наподобие Кесарии, но рядом сохранилась палестинская деревня, и разрыва между древностями и нашим днем не ощущается. Древняя церковь Иоанна Крестителя (считается, что Иоанн был погребен в Самарии) плавно переходит в мечеть св. Иоанна (Нэби Яхия), и в ней молятся последние потомки жителей Самарии.
От более древних времен остались следы дворца Омри и колонны Иродовых сооружений, выстроенные вдоль новой дороги, прямо связывающей древности с иерусалимским шоссе. Гораздо приятнее проехать через деревню и выпить кофе на маленькой площади у мечети. Неподалеку интересное село Накура с красивым подземным залом источника: там праздновали "маюмас" жители римской Себастии.
Третья столица Израиля, или, точнее, вторая после Шхема и до Самарии Тирца. Дорога на Тирцу выходит из Шхема и ведет круто вниз, в долину Иордана, к Джифтлику, к мосту Дамия, который соединяет Циз и Транс-Иорданию. Через несколько километров вы увидите на излучине дороги водопады, ручьи, несколько кафе на открытом воздухе. Тут дорога пересекает води Бейдан, место совершенно фантастические и невероятное, мокрый и красивый оазис, такое чуди природы, что никто вас не упрекнет, если вы дальше не поедете.
Выпив кофе и закусив хуммусом с фалафелем посреди ручьев, вернитесь на тридцать метров в сторону Шхема по шоссе и подымитесь по ступенькам - там начинается тропинка, ведущая вверх по вади Бейдан.
Вся прогулка до самого верхнего источника занимает 15-20 блаженных минут. В русле вади стоят мельницы, текут потоки воды, прямо реки, ниагары, растут лимонные и апельсиновые деревья, тростники, бамбук, прямо "ган эден", то есть рай, то есть "орошаемый сад". Меж струй стоят хорошие, прочные дома поселившихся здесь жителей Талузы. Еще во времена мандата власти не разрешали здесь селиться, но после 1948 года талузцы понемножку превратили свои летние шалаши, в которых они проводили несколько жарких недель, в постоянные дома.
Туристов в этом оазисе не бывает, и если вы пойдете по утоптанной тропинке меж корней и ручьев, вас наверняка окликнут местные жители и угостят кофе и фруктами. Дома повыше выглядят, как в Африке, и жители сидят перед ними и плетут корзины из тростника, которые потом продают у дороги, гам, где находятся кафе. Мест. где вода свободно течет, в Святой Земле совсем мало, Я не уверен, что, приехав прямо из Европы или Америки, вы поймете и оцените несказанную прелесть Бейдана. Но стоит походить день-другой по выжженной земле Восточной Самарии, и вы поймете, почему все останавливаются на этом повороте дороги.
Воды Бейдана текут с Миндальных гор, Тур-Луза или просто Талуза наших дней. Туда стоит подняться на ханами - посмотреть на цветение миндаля в феврале, когда вся гора зелена и бела. Подъем к селу Талуза начинается немного дальше, там, где от шоссе Шхем-Джифтлик отходит дорога на Тубас. Между этими двумя дорогами круто вверх идет дорога на Талузу. Сама Талуза - живописное село, дома прочны, жители хорошо одеты, у них много коней. На джипе или коне можно проехать прямиком от Талузы на Асира-эль-Шмалие, и оказаться на самарийской дороге, таким образом окружив Шхем с севера. Весь этот район напоминает Альпы далекий, горный и вполне процветающий. До недавнего времени Талузу считали древней Тирцей, но сейчас археологи предпочитают другое место.
Спустившись с Миндальных гор, поверните на Тубас и со временем вы увидите справа солидное, британской постройки здание полиции, окруженное колючей проволокой. В нескольких сотнях метров от полиции, к юго-востоку торчит внуши-тельная башня постройки крестоносцев. На нее легко подняться - и по сей день ее было бы нелегко взять. Она окружена рвом и земляными укреплениями. С вершины башни - прекрасный вид на цветущую долину вокруг. Таких долин, как долина Тубаса, мало в Святой Земле. К югу от башни в зарослях тростника течет маленькая речка, она пересекает дорогу в бетонированном акведуке, и там можно искупаться. Сам Тубас (Тевец), маленький городок в долине, был важным центром в древности, и при его осаде был убит Авимелех, разоритель Шхема (Суд.9) женщина сбросила ему на голову кусок жернова. К югу от источников Эн-Фара и к западу от дороги лежит невысокий холм Тель-эль-Фара, - руины Тирцы. Тирца и ее сады в долине были образцом красоты и с ними сравнивал свою возлюбленную певец Песни Песней (6). Холм был раскопан, и, несмотря на посадки крестьян, можно увидеть уже знакомые нам циклопические стены и мощные ворота древней Тирцы - современницы Аи (Гая). Тирца пережила расцвет в XXVII веке до н.э., разрушена в XXV до н.э., отстроена в XX в. до н.э., но куда в меньших размерах, разрушена в дни Навина и отстроена вновь; в ней царил Иеровоам, Баса, Зимри и Омри. Последний и перенес столицу в Самарию, а Тирца полегоньку захирела и исчезла, оставив лишь курган на краю долины.
ГЛАВА X. ЕГИПЕТСКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ
"Хорошо жить в Палестине - можно проводить лето в Ливане, а зиму - в Египте", - пошучивали в те времена, когда еще шли по расписанию поезда из Бейрута в Каир, через старые финикийские города Тир и Сидон, сквозь тоннель под белой скалой Рас Накуры, мимо поселка немецких евреев Нагарии, по побережью через Акку, Яффу, Газу и Кантару - в долину Нила, в теплый Египет.
Самая холодная пора в Стране Израиля, когда стоит смотаться в Египет - между Ханукой, праздником Маккавеев, соответствующим Декабрьским идам, и одним из трех праздников Нового Года, в зависимости от того, какой год выпадет раньше. Новый Год- это первое дыханье весны, и в Китае и Японии его празднуют в новолуние Адара, в Персии - в полнолуние Адара - двумя неделями позже. До Вавилонского пленения евреи дотягивали до новолуния Нисана, когда был сотворен мир, а в Стране Израиля празднуют еще и Новый Год деревьев - за две недели до китайского Нового года, в полнолуние Швата, когда расцветает миндаль. В полнолуние Швата дети сажают саженцы и поют песенки о цветущем миндале, и у замерзших жителей Иерусалима появляются первые надежды на тепло. Но эти надежды неизменно обманывают - как и японская уме-но-хана, миндаль цветет в последние холода, которые могут застрять до персидского Нового Года - до праздника Пурима, праздника Эсфири, весенней катавасии с ряжеными, как на масленицу, с треугольными маковыми пирожками, "ушами Амана" вместо блинов.
Почему евреи празднуют персидский Новый Год? Евреи жили в Персидской империи (от падения Вавилона в 538 г. до победы Александра в 330, и от Индии до Нубии) очень хорошо и надеялись на лучшее. Тогда у иудаизма был настоящий шанс стать официальной религией в империи Ахеменидов главной ближневосточной империи, преемницы Соломонова Царства. Установление Пурима в персидский Новый Год могло бы перекинуть мост между иудеями и прочими подданными Суз, но пришел Александр, Персия перестала быть "универсальным государством Ближнего Востока", и идеи иудаизма смогли справиться с эллинистическим влиянием лишь через тысячу лет, через ислам. Пурим так и остался напоминанием об упущенных возможностях для самостоятельного развития Ближнего Востока под персидской державой и с еврейской верой.
Так или иначе, после пончиков Хануки и до пирожков Пурима, когда Святую землю заливают благодатные дожди, мудрые люди едут в теплый Египет. Так поступил и наш праотец Авраам, когда, то ли в поисках Бога, то ли от холода, он откочевал на юг, в уделы фараонов. С собой он взял лишь жену, Сарру, но дойдя до границы, испугался, не отберут ли ее египтяне. Комментатор Библии XI века шампанский винодел и мудрец р. Шломо Ицхаки (или РАШИ) задался вопросом: почему праотец раньше об этом не подумал? И объяснил так: Сарра была скромна, и до путешествия на юг Авраам ее толком не разглядел (отсюда и взялся обычай свадебного путешествия- в пути, мол, больше разглядишь, а поэтому негоже ехать человеку в Египет одному), и вообще, все дурнеют от дорожных передряг, а Сарра, кочевница по крови и по масти, лишь похорошела. А еще увидел Авраам, что египтяне куда чернее арамейцев, и слишком уж заглядываются на светлую, по их меркам, Сарру. Смутился Авраам и попробовал провезти жену контрабандой, в сундуке, но египетские таможенники заподозрили старого бедуина - а вдруг гашиш везет или беспошлинные французские духи - и открыли сундук.
Поездка в Египет поездка по туристским местам со своими недостатками, и в первую очередь - встречей с другими туристами. Хороших туристов вообще не бывает. Каждый настоящий путешественник мечтает о том, чтобы контора Кука и ее меньшие братья обанкротились, и чтоб банковские клерки ездили в отпуск на ближайшее взморье и не портили вида дальних экзотических стран. Туристы приводят к повышению цен, к возникновению ресторанов и гостиниц - обираловок, они развращают туземцев, общаются только между собой и практически не дают путешественнику повстречаться с интересными местными жителями. Как хорошо было путешествовать до первой мировой войны, когда белого путешественника - большую редкость - привечали вожди, султаны и паши. Сейчас вместо этого приходится торговаться с таксистами, в отелях и ресторанах.
Египет начинается с Эль-Ариша, где еще недавно израильские солдаты съедали последнюю порцию хуммуса, покупали бритвы и садились в зеленые автобусы с надписью "Спецрейс", чтоб отправиться в Тасу, Бир-Гафгафу, Фаид, Суэц. Сюда же возвращались по пути домой, заходили к Вильямсу (существующий и поныне ресторан) съесть "чипе", рыбы, довольные тем, что миновал снаряд на понтонном мосту или мина на Джабль-Атаке. Эль-Ариш был столицей Синая - глядя из Бир-Тмаде, или другой синайской дыры. Городок изменился с тех пор, как мы его оставили. Он разросся, "Шекем" стал мечетью, выпивки в магазинах не сыщешь - египтяне ввели в Синае "сухой закон".
Но самый большой сюрприз - все местные жители чуть не плачут от радости, когда слышат ивритскую речь. Таксист говорил с нами на чистом армейском иврите - жаловался на трудности заработка при новом режиме. Повсюду - в ресторанах, гостиницах, магазинах - местные жители объяснялись нам - бескорыстно! - в любви, слушали израильское радио и поминали привольную жизнь под нашей властью. Они как бирманцы в Мандалае и индийцы в Дели - тосковали по строгой, но справедливой колониальной власти.
Годы назад я видел, как здесь у "Шекема" поваренок из тель-авивских трущоб измывался над пацаном-бедуином, видел, как относились к бедуинам на строительстве в Синае, и все эти обиды забылись, как не были. Повсюду, от Эль-Ариша и до Кантары, помнят справедливых, мудрых, добрых, богатых и щедрых израильтян.
Дальше дорога проходит мимо лагуны Бардавиля, где некогда стояло военизированное поселение Нахаль-Ям. В древности тут было устье восточного, Пелузийского рукава Нила, но река давно ушла отсюда, оставив пески и ил. Лагуна окружена песчаной косой, похожей на косу Клайпеды или на Днестровский лиман, и по этой косе - как считают некоторые ученые - сыны Израиля бежали от колесниц Рамзеса II. Сначала ветер с юга отогнал воду и обнажил отмель, по которой прошли израильтяне, а затем северный ветер нагнал воду и потопил египетских преследователей.
В этих же местах 25-ю веками позднее (1118 г.) фатимиды остановили крестоносцев, но в современном арабском названии лагуны слышно имя побежденного ими Балдуина (ставшего Бардавилем, как Карантен - 40 по-французски - стало Каранталем - монастырем 40 дней Искушения на горе над Иерихоном). Сейчас в поселке Нахаль-Ям живут египетские колонисты, приехавшие из долины на "целинные земли". Они чем-то напоминают еврейских колонистов - народ образованней среднего, энергичный и динамичный иначе не поехали бы искать счастья в Синае.
Канал строился трижды - в далекие дни Древнего Царства, когда были воздвигнуты и пирамиды; при Новом Царстве, во времена Моисея, при персах - Ахеменидах его расчищали, затем он снова заглох, окончательно - после победы арабов. При Наполеоне его чуть было не стали рыть заново, но приглашенный эксперт дал маху по его расчетам, уровень Красного моря оказался на 40 м выше уровня Средиземного моря. Все же через полвека Лессепс прорыл канал, оказавшийся затем в руках Англии и Франции - когда правительство Египта обанкротилось, и так до 1956 года, когда Нассер национализировал его.
Прыжок на барку - и мы плывем. Это, пожалуй, самый волнующий момент путешествия - мирный возврат в те места, что назывались зимой 1973/74 года Страной Гошен. Тогда мы переправлялись на африканский берег сначала на надувных лодках, затем по понтонному мосту под непрерывным огнем, потом - по дамбе на автобусах, а затем стали и вовсе летать на "Боингах" из аэропорта Лод в аэропорт Фаид (снова ставший деревней к югу от Измаилии). Это было той зимой, когда мы обитали в сказочной Стране Гошен.
В Стране Гошен поселились израильтяне, когда засуха заставила их покинуть Ханаан и перебраться под твердую руку фараона - покровителя Иосифа Прекрасного. Прошли тысячелетия - и вдруг Страна Гошен вернулась к нам из легенд пасхальной
ночи.
Мы жили там, время от времени большие самолеты приносили нас в нашу гористую страну, а затем возвращали обратно, в край манговых рощ, в край забвения: живые забывали о нас, мы забывали о живых. Тогда Страна Гошен казалась мне чем-то вроде царства Аида, не христианского или еврейского ада и рая, но туманной страны теней у греков, где нет ни мук, ни наказаний, лишь тень существования. И вот - снова манговые рощи на берегу канала.
Измаилия - один из величайших сюрпризов Египта. В этом городке нет древностей, но нет и трущоб, нет пирамид, но нет и нищеты и грязи. Исмаилия - чистый, аккуратный городок, вроде Герцлии-Питуах с сильным французским прононсом. Ее построили французы, строившие канал, и в ней размещается и поныне штаб-квартира "Компании Суэцкого канала", поэтому тут полно денег и иностранцев. Есть даже молодежное кафе, которое напоминает советскую "Эврику" или "Аэлиту" 60-х годов. Оно именуется "Гропи", и там сидят и курят прекрасные сигареты "Клеопатра Супер" (по-местному "Клеобатра Собер", или просто "Собер") все достойные юноши и девушки городка. Они одеваются по французской моде и начинают беседу с иностранцем, как дети в Лаосе: "Mister, do you speak French?" Сами они по-французски не говорят, но мнимым знанием французского объясняют слабое понимание английского. Египтяне - народ вежливый и милый. Если вы ищете что-либо: гостиницу, ресторан, кафе, спросите любого местного жителя помоложе и поаккуратнее, и как правило, он сам отведет вас и не успокоится, пока не убедится, что все в порядке. Несмотря на обилие туристов, египтяне любят иностранцев и в отношении к ним почти не уступают японцам. Ласковость и мягкость обращения делает Египет особенно при-ятным.
Порт-Саид - странный город, город-призрак, живущий непонятной жизнью. Вход в Суэцкий канал. На берегу - огромный пьедестал, на котором стояла знаменитая статуя Лессепса, создателя канала. Сегодня статуи нет - ее свалили при Нассере, когда канал перешел в руки Египта. В те же дни, незадолго до Суэцкой кампании (войны 1956 года, англо-франко-израильской агрессии, операции "Кадеш"), изменилась судьба Порт-Саида, и его старое обличие остались, как улыбка на лице покойного, лишь воспоминанием о былом. Порт-Саид был европейским городом, столицей экспатриатов, англо-французских концессий, кварталов, пышных соборов, вилл в зеленых садах. Иностранцы уехали и город опустел, наполнился новыми людьми. Огромный католический собор в центре память о Франции - заперт на висячие замки. Замки и часовые стоят и у прочих церквей и соборов Порт-Саида - молящихся нет, они были изгнаны. Только одна коптская церквушка, в ней группа школьниц поет псалмы вокруг пианино. Солдаты не допускают туристов, не то берегут коптов от народного - мусульманского - гнева, не то хотят сохранить их в изоляции.
Европейский квартал города угнетает. Красивые дома пришли в запустение, их не ремонтируют. В центре - совершенно английский square, четырехугольная площадь, как в хороших районах Лондона. Грустно увидеть камень, переживший строителя; дома, жители которых были вынуждены бежать - как палестинцы из Лифты или босняки из Кесарии. И неважно, что англичане построили свой Порт-Саид лишь сто лет назад. Антиевропейский пыл, национализм жителей не начался и не угас в 56-ом. В апреле, когда весь Египет празднует День весны, в Порт-Саиде встречают особенный местный праздник - ночное сожжение чучела генерала Алленби, виконта Мегиддо, освободителя Иерусалима. Алленби правил Порт-Саидом как командующий британской армией в Египте и Палестине в дни первой мировой войны. Никто из жителей не смог объяснить, почему надо сжигать чучело Алленби, да и когда и кто был Алленби. Жители Порт-Саида голосуют за Вафд, националистическую партию, которую запретил Нассер. Когда Мубарак разрешил ее, порт-саидцы проголосовали за нее вновь.
В Порт-Саиде неприятно назваться израильтянином. В городе стоит музей, посвященный 1973 году, в котором египетская армия форсировала канал. В этом музее не хватает только набитого чучела израильского солдата или пары скальпов. На стенах висят картины, на них мужественный египетский солдат, сладострастно улыбаясь, полосует из автомата группу сдавшихся, поднявших руки, израильтян. Или тот же солдат втыкает штык до упора в женственного, безоружного израильского солдата. Интересная вещь, народная психология: если бы у нас захотели нарисовать националистическое полотно, то изобразили бы нашего солдата в борьбе с вооруженным врагом, что ли. Во дворе музея - подбитый танк, на котором крупно нарисован "щит Давида", - чтоб никто не ошибся. И все же, несмотря на ностальгию и национализм, Порт-Саид неплохой город. Сигареты дешевые, черный рынок действует официально, как в Восточном Иерусалиме, а не украдкой, как в прочих местах в Египте. Множество ресторанов, дешевых гостиниц, оставшихся от греков и итальянцев. Сотни магазинов, продающих сувениры и западные товары - окно в Европу. Во времена Раджа здесь начиналась Европа для возвращавшихся из Индии англичан. В кинотеатрах крутят западные фильмы. "С дамой" пускают только на балкон, внизу кипит совсем дикая толпа. Интересно, как они добиваются, чтобы и цвет исчез, и ничего видно не было?
Вход и выход из города - через таможню и полицию: для египтян Порт-Саид - это "свободный порт". Таможенники обыскивают и на выходе - удивительная вещь для всех, кроме выходцев из России.
Между Каиром и каналом - пустыня. В войну 73 года в сердце этой пустыни с вертолетов высадили бесшабашный батальон автора этой книги прямо в холмы к северу от трассы Суэц-Каир. Цель была ясна - перерезать трассу и не дать 2-й армии (под Каиром) возможность придти на помощь 3-й армии (под Суэцом). Египетские танки со стороны Каира попытались прорвать наш заслон, но напоролись на огонь, и отступили и стали нас обстреливать на расстоянии. Они не знали и не могли поверить, что у них было по танку на каждого нашего солдата, иначе, конечно, они прошли бы. Но, не привыкшие к нашей знаменитой израильской наглости, они верили, что перед ними дивизия, а то и две, а не сотня солдат.
Так мы и остались на этих холмах в 101 км от Каира, пока не подошли наши танки дивизии Брена. Они доставили нам воду, а египетских трофейных консервов и сигарет у нас было полно, только желтые собаки-трупоеды мешали, и мы лениво постреливали по ним - чтоб не разносили заразу.
Однажды, на месте, где возник город победы 10 Рамадана я наткнулся на подбитый советский БТР, а в нем - чудовищно раздутый оранжевый пузырь - тело убитого египетского солдата. Стенки БТРа защитили его от собак пустыни, но не от солнца. Хоть собаки были ужасны, они прокусывали оранжевые пузыри трупов. Аль-Кахира, "победоносная", столица арабского Египта, изменилась с 1727 года, когда его увидел и описал знаменитый путешественник Василий Григорович-Барский: "Каир есть град зело ветхий не зданием, но лоты, стоит на равном, веселом и добром месте над рукою славною Нилом. Обретаются ж в Каире многая капища, пространна Турецкая велика и лепозданна, имущая вне на верее главы возвышенные, а народ варварск и не брезглив".
Как бы вы ни приехали в Каир, обязательно окажетесь либо на привокзальной площади (Мидан Рамзис) с огромной статуей Рамзеса II либо на площади Мидан Тахрир. (Слово Тахрир соответствует ивритскому Шихрур - освобождение, а лингвист-любитель, идущий по стопам Сулейменова, сможет заметить и связь корня ХР со знакомыми словами: хер, Херр (господин), хором, "Херут" и т.д.). Тахрир - центральная автобусная станция и вообще центр Каира.
Среди местных интеллигентов немало нассеристов, сторонников "египетского социализма". На одного из них мы наткнулись в Хелуане, пригороде Каира, где Советский Союз построил в свое время металлургический комбинат. Раньше Хелуан был известным курортом с горячими источниками, и здесь стояли дворец короля Фарука и курзалы. В городе много красивых домов колониальной постройки. Но после революции 1952-го года Хелуан утратил свою прелесть богачи бежали (среди них было много евреев), бедные люди поделили их дома и довели до ручки. Горячие источники забылись, один превращен в народную баню, а другой - в казино с синим неоновым светом для саудовцев. Советские построили чудовищные огромные жилмассивы: четырехэтажные дома без единой травинки, но с помойкой вокруг, по которой бродят козы жильцов.
Наш хелуанский знакомый, инженер-химик со стажем, жалел, что со смертью Насера в Египте перестали придавать особое значение выплавке стали. Не только стали - вся тяжелая промышленность, которую пытался создать Насер в союзе с Хрущевым, не в чести. Эта проблема - сталь или потребительские товары - стоит перед многими странами Третьего мира. Нассерист не хотел понять, что тяжелая промышленность вырабатывает продукцию, не нужную большинству египтян-феллахов и даже горожан, что она порождает городскую бедноту, что рабочие живут в беспросветной тьме, что в стране, где нет двух исправных телефонов, не нужно лить сталь, тем более во время мирового кризиса, когда Америка и Япония не могут продать свою более дешевую сталь. Для него сталь была символом освобождения от колониальной зависимости. Опыт развития Третьего мира показал, что нигде тяжелая промышленность не помогла стране стать на ноги. Даже Китай не преуспел, когда занялся выплавкой стали. В то же время менее амбициозные планы - электроника в Сингапуре и Гонконге, туризм Берега Слоновой Кости и Кении, - принесли плоды. Было грустно беседовать с этим интеллигентным человеком, оставшимся в плену безнадежно устаревших идей о примате тяжелой промышленности.
Что смотреть в Каире?
Самое потрясающее зрелище ожидает вас в 10 км от Каира, в Гизе. Когда приедете, поверните голову и вы увидите одно из семи чудес света - пирамиды. Они так стары и так огромны, что умом этого не понять. Они были древними развалинами, когда наш праотец Авраам посетил Египет 3800 лет назад, и большинство этих супер-гробниц фараонов Древнего Царства уже были разграблены к тому времени. Когда их построили? В 4-м тысячелетии до н.э. в Долине Нила возникло государство, которому удалось решить главную проблему страны - проблему ирригации и распределения вод Нила. Древним египтянам все было по плечу. Как пишет Тойнби, "они могли создать общество всеобщего благоденствия, но предпочли воздвигать пирамиды". Строительство пирамид оказалось слишком тяжелым бременем для народа и Древнее Царство рухнуло. Пирамиды строились не для славы, как думали одно время - они были магическим средством для обеспечения личного бессмертия фараона. Египтяне тех времен верили, что подобная магия возведет человека - фараона - живым на небо.
Тойнби приводит современную аналогию: во Франции Людовик XIV был вульгарной версией "сына Ра" - версальский дворец был тяжек для Франции, как пирамида Гизы - для Египта. Хеопс мог бы сказать: "Государство - это я", а Хефрен: "После меня - хоть потоп". И что-то им удалось сделать. Возможно, пирамиды, эти безжизненные свидетели пяти тысяч лет истории, просуществуют сотни тысяч лет и даже переживут человечество, и когда сгинет человеческий род, по-прежнему будут вещать пескам: "Мы были здесь до Авраама" (Тойнби).
Древнее Царство создателей Пирамид рухнуло около 2424 г. до н.э. Усобица и войны длились триста лет, пока не возникло Среднее Царство со столицей в Фивах около 2070 г. до н.э. Среднее царство рухнуло под напором гиксосов, как Рим под натиском варваров, а Китай - под напором манчжур. Но если на месте Рима возникли новые государства варваров, а в Китае манчжуры окитаились, в Египте гиксосы были изгнаны и Фиванская империя была восстановлена. Эта восстановленная в XVI до н.э. империя просуществовала до V -го века н.э. более 2000 лет.
Рестраврация империи обошлась дорого: старое египетское общество знало два культа - фараонов культ бога солнца Ра и народный культ Озириса. Первый был мертв, второй - полон сил, так как он помогал ищущим бессмертия простым людям - не только фараонам. При реставрации культы Ра и Озириса были объединены в синкретическую религию, и в ней победила мертвая религия Ра, удушив живой росток Озириса. "Лучшим доказательством того, что восстановленная империя была мертворожденной, может послужить полный провал попытки Эхнатона пробудить ее к жизни. Эхнатон создал новую идею Бога и человека, жизни и природы и выразил ее в новом искусстве и поэзии, но мертвое общество невозможно оживить. Поэтому все два тысячелетия реставрации Египта были затянувшимся эпилогом, а не новым творением". (Тойнби). Но тяга к смерти была в Египте с самого начала. И здесь, в Некрополисе Гизы, можно понять, почему Библия запрещает жрецам Бога Израиля даже приближаться к мертвым, почему Писание старается пресечь всякую попытку возрождения культа мертвых после исхода из Страны Мертвых. Навряд ли Моисей стал бы молиться у гробницы праотцов в Хевроне.
Возможно поэтому знаменитый еврейский путешественник Вениамин из Туделы не упомянул пирамид, хотя князь Радзивилл Сиротка, побывавший там в 1583 году, предложил другое, ехидное объяснение и раскритиковал моего предшественника за умолчание: "Удивляюсь зело Жидовину Вениамину, что о тех пирамидах ни какова воспоминания в книжицы своей путешествующей не чинил. Я тако чаю, что Жид нарочно не вспомянул пирамид, понеже предки его Жиды, будучи в неволи Египетской, поставили их. И срам народа своего замолчав защитил". Так оно с путевыми заметками. От автобусной остановки к пирамидам Гизы легко подняться пешком. Египет полон пирамид (80 во всей стране), его первая - самая большая из всех - пирамида Хеопса. Построенная в 2800 году, за тысячу лет до Авраама, она возвышается на 146 м, сторона основания - 233 м. Хоть она и выщерблена временем, но осталась внушительной. Сбоку - вход в погребальную камеру, разграбленную более 400 лет назад. Рядом с пирамидой Хеопса - пирамида Хефрена, а у ее подножья - знаменитый
Сфинкс с удивительно женственным лицом, смотрит на Восток, в сторону Страны Израиля. Считают, что лицом он похож на Хефрена, фараона Древнего Царства - его черная скульптура с соколом Горем на голове стоит в Египетском музее. Египетский музей огромен. Здесь показано все развитие Египта. Вот зал Скульптур Древнего Царства с классическими и богоподобными лицами фараонов. Затем появляются толстогубые и скуластые лица гиксосов, "царей-пастухов", братьев-семитов, завоевавших Среднее Царство. Для неспециалиста самым интересным кажутся диковинные, как в волшебном зеркале, похожие на скульптуры Джиакометти или Мура, образы эпохи Эхнатона. Этот самый популярный фараон, "фараон-еретик", "первый индивид истории", "человек, научивший Моисея монотеизму" (Фрейд), муж Нефертити, взбунтовался против жречества, оставил Фивы и основал новую столицу, которая не пережила его.
Его изображали с широкими бедрами, толстыми ляжками и без мужской стати, а иногда в женской одежде, с болезненным и печальным лицом, - в отличие от божественного величия прочих фараонов. Египтологи - народ простой, и во всякий импрессионизм и в современное искусство они не верят, - хорошо, что они не раскопали Энди Уорхола или Мура, а то мы бы сейчас учили, что так выглядел сгинувший с земли род людской.
Стилизованные до гротескности фигуры Эхнатона были объявлены реалистическими, а сам Эхнатон сочтен не то евнухом из Нубии, не то переодетой женщиной (и такие бывали на египетском престоле). Затем нашли стеллу, на которой он изображен в противоестественных играх со своим молодым соправителем Сменх-ка-Ре (как Адриан с юным Антиноем), и так объяснили его неудачи: египтяне не одобряли однополую любовь и по Книге Мертвых покойник должен ответить Судье, что он не грешил задом. (Злой Сет, убийца Озириса, был мужелюбом).
Но автор английской критической биографии Эхнатона приходит к выводу: "Фараон был отцом шести дочерей Нефертити, а возможно - и ее внучек". На многих стеллах он изображен с этими своими дочками, девочками Нефертити, "маленькими и голенькими, как щенята". Странному декадентскому искусству времен Эхнатона пришел конец со смертью фараона, и зал в музее, где находятся эти экспонаты, остается самым интересным для нас.
Интересная надпись: "статуя некоего фараона по имени Шешонк". Этот "некий фараон" в свое время (в 980 г. до н.э.) разграбил Иерусалим и унес с собой сокровища Соломонова дворца. Этот ливиец немало накуролесил и в Библию попал, но остался "неким фараоном".
Стоит в Каире сходить и в Коптский музей. Само слово "копт" - искаженное "Египет" - намекает на древность коптов. Это христианское меньшинство считает себя подлинным преемником Древнего Египта, а мусульман - пришельцами из Аравии. Так ли это - неясно. В начале нашей эры египтяне перешли в монофизитское, как эфиопы, христианство, а после вторжения преемников Мухаммеда большинство египтян перешло в ислам. Возможно, мусульмане-египтяне чаще вступали в брак с арабами, чем копты, но с другой стороны, копты чаще вступали в брак с христианами-византийцами, греками, левантийцами. Если же считать чистокровными египтянами коптов Верхнего Египта, куда эллинизация не доходила, по цвету их кожи видно, что их предками были и черные нубийцы. Некоторые этнографы утверждают, что нет этнической разницы между мусульманами и коптами, другие - что она есть. Так или иначе, копты гордятся своим особым статусом, в знак которого они татуируют маленький синий крест у себя на руке.
Ученость у них не в большой чести, и когда наш знакомый попытался найти в патриархии теолога, чтоб поспорить с ним о монофизитстве и арианстве, ему ответили:
"Был у нас один теолог, да умер".
Египтяне - копты и мусульмане - никак не относятся к древностям: пирамидам, сфинксам и храмам. Прав Тойнби, писавший: "У Древнего Египта не было преемников". Современные египтяне так же чужды пирамиде Хеопса, как туристы из Лондона или Москвы.
Этим и отличается Египет от Святой Земли. Израильтяне ощущают и по сей день связь с Моисеем и Давидом, палестинцы и по сей день приносят обеты на высотах, где поклонялись Гидеон и Дебора, выращивают те же культуры почти теми же методами и лепят те же кувшины. Но египтяне несмотря на этническую связь с древним населением - не сохранили никакой памяти о древности. Их история начинается с фатимидов. Они напоминают американцев, для которых история Америки начинается с "Мэйфлауэра".
Этот абсолютный разрыв с традициями Хеопса или Клеопатры потрясает путешественника: никто не молится в храмах Ра и Озириса, никто не курит фимиам перед пирамидами и никто не стоит в профиль обеими ногами в одну сторону; все древ-кости Египта мертвы, как будто остались от марсиан. Для евреев все же этот визит похож на посещение могилы древнего старика, которого мы застали еще в живых, но которого не помнят его прямые потомки.
Неизвестно, многому ли мы научились от египтян: действительно ли Эхнатон научил Моисея монотеизму, как утверждал Фрейд, и в любовных ли песнях Нового Царства источник вдохновения Песни Песней, как утверждают некоторые. Все же и имя Моисея - законоучителя - египетское, и среди наших предков - Аснат-египтянка, жена Иосифа Прекрасного и мать Эфраима и Менаше (Ефрема и Менассии), и стоит до сих пор на краю Дельты город Раамсес, который строили наши праотцы. Поэтому еврею странно в Египте - он помнит веши, которые не помнят местные жители.
Знаменитый каирский базар Хан-эль-Халили огромен, и купить там можно все, что угодно. Лучше всего - ткани и платья из знаменитого египетского хлопка. Об этом базаре и о каирской торговле писал князь Радзивилл Сиротка в 1583 году: "В Каир кораблей таковых приходит много, которые из земель Саит и из государств великих пресвитера Иоанна, всякий хлеб, кинокефалии или люди с песьими головами, кочкоданы, попугали и разные иные птицы и звери и товары привозят". Но не единой торговлей жив Каир. Есть тут и вещи поинтереснее людей с песьими головами. Почему, вы думаете, в Каир валят валом богатые саудовцы и прочие шейхи? Конечно, цивилизация, виски, казино, но главное - пупы египтянок. Танец живота - вот гвоздь программы каирских ночных клубов, кабаре и баров. Танцовщицы, по арабским стандартам, должны быть рубенсовской стати, чтобы "если она захотела подняться, зад говорил бы ей: посиди немного" (1001 ночь).
Александрия. Летом, когда жители страны Израиля откочевывают на север, поближе к Ливану, в горы, жители Каира спускаются к морю, в Александрию. Летом в сердце Египта нечем дышать, и побережье - единственное спасение. Не в сезон город переживает обычную средиземноморскую зиму с дождями и ветром.
Приятно встретить дождь - как старого знакомого за границей. потому что в Египте в Долине Нила не бывает дождей. Только в Египте удается понять эти слова из книги Второзакония: "Эта земля (Израиля) не как земля Египетская, которую орошают, как масличный сад, ее сам Господь опояет дождем с небес". В Египте нет дождей, и единственный источник влаги и жизни - Нил - всегда находится в руках центральной власти. Именно это не понравилось нашему праотцу Аврааму - он предпочел землю, орошаемую дождем, потому что дожди от Бога, и царям их не перекрыть, а значит, в стране Израиля всегда будет свобода свобода бродить с овцами, куда вздумается. На современном языке Египет - как зарплата, а Страна Израиля - как гонорар. Зарплата идет из месяца в месяц, из года в год, а платишь за нее не только трудом, но и покорностью дающим ее. Гонорары - дело нечастое; но их получаешь вместе со свободой говорить и делать, что хочешь.
Египет многолик. Есть Египет пирамид, разглядывающий свой пуп. Есть Египет сфинкса, смотрящий на восток, Египет Элефантины, ограждающий себя с юга, и Египет греков и римлян, Египет Александрии, обращенный лицом к северу и западу. Древние правители не верили в существование иных земель, иначе не строили бы пирамид. Рамзесы создали военную машину, колоссы "без художественной ценности", но монументального размаха, и позарились на Ближний Восток. Александрийцы видели Египет как часть Средиземноморья, часть эллинистического востока, который дает и получает из-за моря самое важное для себя - чувство принадлежности к ойкумене. Можно сказать, что Нассер был наследником Рамзеса: он создал Асуанскую плотину, спас при этом колоссы Абу-Симбела, ваянные Рамзесом, он лил сталь, ковал оружие и зарился на Сирию и Палестину. Салат - александриец: при нем Египет отвернулся от ближневосточной заварушки, отказался от планов на империю до Иерусалима и до Дамаска и предпочел стать частью Западной ойкумены. Понятно, что при нем и его преемнике Александрия переживает новую весну. Город полон западных специалистов, делающих все - от новой телефонной сети до расширения порта. Они называют город коротко: Алекс. В Алексе приятно погулять по набережной, посмотреть на порт, на живые, левантийские улицы, выпить контрабандного виски на улице Заглюл, а затем пойти и прекрасно пообедать.
Обед в Александрии - достаточное основание для поездки в Египет. Местное блюдо - креветки, жаренные на решетке, шашлык из креветок, креветки в гриле. Креветки Алекса огромны, собственно, это даже лангусты. У оконечности мыса, в районе казино, недалеко от маленького рыбного магазина на набережной находится несколько "народных" ресторанов - места, где едят богатые египтяне (не саудовцы), из тех, что пьют "Амстель" и курят "Кент". Тут столики стоят под брезентовым навесом на тротуаре, большие деревянные столы, горы живой рыбы и креветок, на стол их подают на вес по вашему выбору. Мы взяли кило больших свежих лангуст, зажаренных на решетке и получили впридачу неограниченное количество свежей жареной и печеной рыбы всех сортов, не говоря о салатах, тхине, лимонах, питах. Рыбу продолжали подносить, пока мы могли есть. Счет за это пиршество богов был вполне божеский. Короче - это хорошее основание посетить Алекс.
Луксор - маленький, неприятный и грязный город индийского типа. Обойти его невозможно: здесь находятся два важных храма, развалины столицы и Долина Мертвых, но задерживаться в этом городе не хочется, тем более, что в нем нет сносных дешевых гостиниц. Улочки Луксора грязны и напоминают бедные районы Катманду. По дороге от вокзала к Нилу - десятки мелких шашлычных. Путешественники любят ресторан "Менза" на главной улице. С "нашей" стороны Нила в самом центре города - удивительный храм Луксора, с его колоннадами, сфинксами, огромными головами, цветной росписью - всем тем, что по вашим представлениям должно быть в Египетском храме, и тем, чего вы себе не представляете. На расстоянии двух километров (тут пригодится велосипед) - храм Карнака, побольше размером, размахом, хотя, по-моему, не такой красивый. В нем - бесконечные колонны, сфинксы-козероги и красивый водоем: Священное озеро.
Прочие древности на другом берегу Нила. Туда перевозит паром. Два сидящих колосса Мемнона стоят у дороги и их видно на расстоянии. Они удивительны, как пирамиды. Один из них как-то треснул и стал издавать дребезжащий звук с восходом солнца, и поэтому греки назвали его Мемноном, сыном Эос, Зари. Затем римские императоры починили статую, и звуки прекратились
Долина Царей направо от развилки до конца, около 6 км по вади. Пустыня вокруг выглядит совсем как пустыня Южного Синая.
Внутри - десяток гробниц самых блистательных фараонов Нового Царства, разуверившихся в пирамидах и понадеявшихся, что узкие гробницы в горах останутся в целости. И это не помогло - все они, кроме знаменитой гробницы Тутанхамона, были разграблены. Сама гробница Тутанхамона и сейчас привлекает туристов - в ней стоит саркофаг и копия золотой маски - сама маска находится вместе с прочей утварью в Каирском музее. В гробницах - необыкновенно яркая роспись: ее не удалось украсть. Асуан - чудесное место отдыха, которое должно истребить Эйлат из вашей памяти. В Асуане все хорошо - чистота, порядок, живописные острова, порог Нила, цветы, хороша еда и отели, приятный рынок и гениальная веранда отеля "Катаракт" ("Порог"). "Катаракт" старый солидный отель (его новый филиал называется "Нью-Катаракт") со всеми возможными удобствами. Он открыт только зимой, когда все стремятся в теплый Асуан. Отель этот недешев, хоть и недорог по эйлатским меркам, но его веранда стоит любых затрат.
Где бы вы ни останавливались в Асуане, предвечерние часы проводите на этой веранде со стаканом "збиба" - египетского арака. Кофе во всем Египте совершенно негодный для людей, пивших этот напиток в Иерусалиме у Дамасских ворот. Асуан возник как форт на нубийской границе, край цивилизации, граница - первый порог Нила. Обычно Египет правил Нубией и вывозил оттуда рабов. Но бывало и наоборот - в периоды внутренней смуты нубийцы правили Египтом. Преемник фараонов, Нассер, рассчитался с нубийцами и затопил половину Нубии своим "морем Нассера". Ведь нашему читателю Асуан известен не как модный зимний курорт или форт на нубийской границе, но как символ советско-египетского романа - здесь построена Асуанская плотина, огромное сооружение, под стать пирамиде Хеопса. До сих пор неясно, надо ли было строить плотину. Недостатки видны всем: сколько земли, домов, древностей затопило, экологический баланс нарушился, развелась билхарция (ужасный микрочервь, проникающий в организм человека через поры кожи), передохла рыба и т.д. К плюсам относят увеличение поливной площади и выработку электричества.
Желающие развлечься туристы посещают старинный монастырь Св. Симеона на другом берегу Нила да ездят по нубийским деревням. Нубийцы действительно достойны внимания. Аль-Идриси, знаменитый арабский путешественник XII века, так писал о них:
"Во всей Нубии женщины красивы, совершенны и хороши. Губы у них тонки, рот маленький, зубы белы, волосы гладки. Нет лучше их также и для совокупления, так как наслаждение с ними приятно, а красота прелестна".
Что же делать в Асуане, если махнуть рукой на нубийцев? Асуан создан для отдыха. Днем можно взять "фелюку" - парусную лодку и скользить между островами - от острова, подаренного Китченеру за его победы в Египте и Судане (на нем ботанический сад), до острова Элефантины, где в дни персидского владычества (помните "От Индии до Нубии"?) еврейские профессиональные солдаты, граждане вселенского ближневосточного государства, известные своей воинственностью и лояльностью подданные Ахеменидов, удерживали нубийскую границу. А вечером - сидеть на веранде "Катаракта" среди красных цветов, пить "збиб" и смотреть, как мерцают синие и розовые неоновые огни над порогом Нила и над Элефантиной - последним напоминанием о погубленном Александром шансе назависимого развития Ближнего Востока.
ГЛАВА XI. ПУСТЫНЯ БЕЗВОДНАЯ
Святая Земля лежит в самой середине мира, говорили в прошлом. Когда-то это было буквальной правдой, как то, что площадь Пикадилли - в центре Лондона. Под миром имели в виду обитаемый мир, ойкумену, от Вавилона до Египта, от Крита до Дуры Аравийской. За их пределами начиналась дикость, медведи, драконы, люди с желтыми волосами.
В середине Святой Земли стоит Иерусалим. Он стоит как канатоходец, на туго натянутой дороге вдоль горного хребта, на самом краю пустыни, места дикого и не совсем мертвого. Шаг в сторону - и свалишься в самое глубокое место в мире, в долину Иордана. Из любого места в городе запросто видна пустыня. "Иудейская пустыня - это делая страна, неуклонно спускающаяся до самой Иорданской долины, холмы, перевалы, то каменистые, то песчаные, кое-где поросшие жесткой растительностью, обитаемые только змеями, куропатками, широкий песчаный лог между холмами и в нем небольшой стан шатров из черного войлока" (Иван Бунин). Дорога Иерусалим-Иерихон отделяет безводную пустыню к югу от нее от пустыни с родниками к северу. Выедем на дорогу Вифлеем - Абу-Дис, огибающую город с востока, и свернем круто на восток, в пустыню, возле поселения бедуинов Хирбет-Заарура. Мы проедем мимо нескольких передвижных домов еврейских поселенцев у Хирбет-Джинджис, мимо шатров бедуинов, вокруг которых бегают светло-желтые собаки, и окажемся на перекрестке проселочных дорог. Продолжим прямо на восток, мимо траншей, вырытых австралийскими солдатами в 1918 году и израильскими искателями нефти в 70-х годах. Перед нами - пологий, плавный подъем на гору, кончающийся страшным обрывом. Это Джабль-эль-Мунтар. Внизу, в глубине, под обрывом, видна небольшая сопка, на вершине которой сохранились сожженные временем и пламенем руины - Хирбет-эль-Мирд.
Пожалуй, не найдешь места лучше этого, чтобы проследить историю эллинистической Палестины с 332 г. до н.э. и до 640 года, до прихода ислама. В 332 г. до н.э. с приходом Александра Македонского, этого военного путешественника древности, Святая Земля стала на тысячу лет частью эллинской ойкумены. Это были интересные годы. Страна была раздроблена, как и всегда - мы уже заметали, что единства в Ханаане не было и нет и по сей день, и даже нужды в нем нет.
В Галилее жили разные народы без особой культурной и религиозной традиции, кроме воспоминаний о племенной конфедерации Иудеи и Израиля, о волшебном "универсальном царстве" Давида и Соломона, и поэтому сориентировавшиеся со временем на Иерусалим. В Самарии жили потомки Эфраима с их сильной традицией соперничества с Иерусалимом. В долинах и на Побережье держались финикийские традиции, легко сочетавшиеся с эллинистическими. В горах Хеврона жили потомки Иуды и Эдома, со временем воссоединившиеся с крошечным Иерусалимским царством. На юге возникло Набатейское королевство, распространившееся по Араке, Негеву, Моаву, Эдому - от Переи до эль-Ариша.
Иудея была - благодаря пуризму Эзры - маленьким округом: от Рамаллы на севере, до Эциона на юге, от Иордана на востоке и до Латруна на западе - пользуясь современными названиями мест. И в ней большой дырой зиял эллинский Иерусалим. Она была меньше нынешнего "Западного берега", и она экспортировала население - евреи расселились в эти века по Египту и по Сирии, которым по очереди, после смерти Александра, подчинялась Иудея. Греки - наследники Александра - были мудрыми и справедливыми правителями, они несли с собой эллинскую культуру, и она влияла на жителей Нагорья. Но в 167 году Антиох Эпифан, царь Сирии и Палестины, попытался провести насильственную эллинизацию Иудеи. Справедливо говорил поэт: "Не следует торопить время, и без того деятельное". То, что могло получиться с течением времени, не имело шансов на успех в случае нажима. Более того, напор Антиоха пробудил население Нагорья после многовековой спячки. Так изменение климатических условий, бросающее вызов людям, приводит к возникновению цивилизаций.
Можно только гадать, что было бы, коль не безумие Антиоха Эпифана: исчезла бы Иудея в эллинском море или просто жила бы мирно; возникло ли бы христианство; какой была бы карта Ближнего Востока на сегодняшний день. Вспыхнувшее партизанское движение привело к возникновению местной династии Хасмонеев (или Маккавеев).
Царство Маккавеев зародилось к западу от вершин Нагорья, в пограничном районе низких холмов - Шфела. Там, невдалеке от моего любимого села Абуд, стоит маленькая деревня эль Мидия, носившая в древности название Модиин. Ее жители давят нежно-зеленый сок олив, служащий и для еды, и для умащения волос, и для освещения, и для натирания детей перед сном. Огромные бочки оливкового масла стоят в каждом дому эль Мидии. Крестьяне уживаются с оккупационными властями потому, что они реже задумываются об вещах абстрактных. Но оккупационные власти глупы по своей природе.
В наши дни израильские оккупационные власти вырубили сотни молодых оливковых деревьев на краю эль Мидии - для того, чтобы отдать землю новым поселениям и вынудить лишившихся пропитания крестьян работать на постройке этих поселений. Во времена Хасмонеев сирийские оккупационные войска собирали дополнительный налог на свои языческие храмы и запрещали крестьянам праздновать свои праздники - под страхом смерти.
Поднялся мятеж. Восставшие вырезали местную оккупационную часть и бежали в горы, в район Джифны-Бир Зейта, где сейчас стоит самый радикальный университет Палестины и где всегда был силен национальный дух. В этих местах и по сей день сохранились древние обычаи гор. Тут стоит одна из последних каменных ручных давилен масла маасера, тут даже мусульмане украдкой давят виноградную лозу в каменных гитах, как и их предки, и отмечают сельскохозяйственные праздники по домусульманскому календарю.
Военный губернатор района Рамаллы и Бир Зейта, Аполлоний, выступил против повстанцев, но он был разбит на крутом спуске в сказочную долину Левона, нынешний Луббан. Эллинистическое Побережье послало новый экспедиционный корпус в Нагорье. Корпус шел по главной дороге на Рамаллу, через Бет Хоров, нынешний Бет Ур. На перевале за селом на жителей Побережья напали партизаны Нагорья и разбили их наголову. После битв у Эммауса (нынешнего Амваса, уничтоженного израильской армией в 1967 году) и Бет Цура (рядом с Халхулом, к северу от Хеврона), партизаны взяли Иерусалим и восстановили порядок храмовой службы.
Так в вековечном конфликте Нагорья и Побережья снова победило Нагорье. Осуществилась мечта тогдашней Организации Освобождения Палестины. Но история немедленно показала всю тщетность этой мечты - победители-Маккавеи создали власть, столь же эллинизированную, что и власть их предшественников, но еще и более жестокую, маниакальную, кровавую. Если нужно было бы скомпрометировать идею независимости Нагорья - пример Хасмонеев был бы достаточным. Как и освобождение Гаити в 1802 году, как деколонизация Уганды и многих других стран, партизанское движение Маккавеев привело к крови и деспотизму.
Хасмонеи убивали друг друга и своих подданных. В сердце Иудейской пустыни, как бы заново открытой в те годы, они построили свои дворцы и крепости - вроде нынешней Хирбет эль Мирд, тогдашней Гиркании. "Гиркания была темницей и заслужила себе худую славу иудейской Бастилии" - пишет Хоуд.
На древней дороге Иерихон-Аи-Бет-Эль, по которой шли Иисус Навин и Глабб-паша, прямо над провалом долины Иордана, в русле вади эль-Мафджа стоят руины Тахунет-эль-Хаууа. Тут при первых Хасмонеях была воздвигнута крепость Дагон или Док, где Птолемей, "начальник Иерихонского военного округа", зять основателя династии Хасмонеев, злодейски убил своего тестя, царя и первосвященника Симеона (Шимона) и взял в плен двух его сыновей и вдову. Третьего сына, Иоанна Гирканского, он не смог убить - и тот вернулся с войсками и обложил Дагон. "Каждый раз, когда Птолемей был в беде, - пишет Иосиф Флавий, - он выводил мать и братьев Иоанна на крепостную стену пред осаждающими и пытал их всенародно... Затем он казнил их и бежал".
Последующие цари из рода Хасмонеев не уступали Птолемею: воцарившийся Аристобул убил своего родного брата Антигона в цитадели Иерусалима; Александр распял в середине Иерусалима восемьсот пленных бунтовщиков - евреев, как и он сам, а затем перебил их жен и детей на глазах у распятых. Сам он тем временем наслаждался этим зрелищем посреди своих наложниц с кубком в руке, пишет Флавий. К соседям они относились не лучше - Хасмонеи сожгли древний Шхем и храм на горе Гризим, перебили все нееврейское население Яффы, насильственно обратили в иудаизм население Идумеи, распространили свои границы до небывалых пределов - от эль-Ариша до Баниаса, от моря до пустыни. Эти завоевания были недолговечными - Помпей Великий занял страну и избавил Побережье, Самарию, Заиорданье и долину Изреэля от Хасмонеев. Потом часть земель снова попала под власть Иудеи при Ироде, но этнически еврейское большинство было только в Иудее, Идумее, Галилее и Перев в Трансиордании.
Преемником Хасмонеев стал Ирод Великий, сын идумейского владыки Антипагра и муж хасмонейской принцессы Мариамны. Ирод был мегаломаньяком под стать Рамзесу или Сталину, так же страдал паранойей. Он решил истребить всех потомков хасмонейской династии. 17-летнего брата своей жены, Ионафана, он утопил в бассейне в горах над Иерихоном, на краю Иудейской пустыни, собственных сыновей от Мариамны велел удушить в подвалах Себастии.
Одна из последних хасмонейских принцесс, сестра Антигона, бежала в крепость Гирканию и оттуда вела в течение нескольких лет партизанскую войну. В окрестностях крепости археологи обнаружили следы осадного лагеря и кладбища, где осаждающие
хоронили своих убитых. После победы крепость снова стала тюрьмой, и в ней Ирод сгубил многих "еси мудрых и сильных". Гиркания была только одной из нескольких крепостей в пустыне, возникших при Хасмонеях и Ироде. Жизнь в пустыне основывалась на грандиозной системе сохранения воды в самых безводных местах. Зимой, в дождливый период, мутные потоки несутся лавиной с Нагорья по всем вади Иудейской пустыни, все снося на своем пути и низвергаясь со страшной высоты в долину Мертвого моря. Чтобы сберечь эту воду, строители тех времен воспользовались разработанной набатейцами техникой: они перегородили узкие вади плотинами, вырубили в скалистом дне долин емкие водосборники, перекинули мостики акведуков к крепостям на вершинах гор. Так, к крепости Гиркания ведут два акведука - один из вади эль-Нар (Кедрон), и другой - с высоты Джабль-эль-Мунтар. Акведуки кончаются в огромной системе водосборников, объемом в 20 тыс. куб. м - достаточно на несколько лет для среднего гарнизона.
Самые внушительные водосборники остались в иродианских сооружениях, и в первую очередь в Масаде - дворце на скале над Мертвым морем. На скале Масады выдержали осаду близкие Ирода во главе с его братом Иосифом. Флавий расказывает, что они уже было собирались покинуть неприступную скалу и бежать, потому что у них кончилась вода, как внезапно пошел дождь редчайшее чудо в тех местах - и наполнил все водосборники. После этого Ирод всерьез занялся проблемой воды на Масаде, перекинул акведуки, вырубил ямы и резервуары и наполнил их дождевой водой из двух долин Масада и Армон. Эта водная система вмещала 40 тыс. куб. м, и благодаря ей на Масаде было больше воды, чем в вади Бейдан весной, цвели цветы, росли овощи, сменялась вода в роскошных римских банях.
Прочие чудеса Масады - красивые дворцы, древнюю синагогу, паровую баню, резервуары, мозаичные узоры, византийскую церковь - трудно разглядеть из-за масс туристов, пыхтящих под палящим солнцем пустыни и помнящих только о мрачном конце этой крепости, но не о ее мрачном начале.
Но именно гора, о которой мы говорили, с пологим подъемом и крутым спуском - Джабль-эль-Мунтар - символизирует ту гору. Она связана с огромным предприятием Ирода полной перестройкой Иерусалимского храма.
Храм, построенный возвратившимися из Вавилона пленниками, был так мал, что видевшие его плакали, глядя на него и вспоминая роскошь и величие Храма Соломона. Поэтому евреи мечтали о восстановлении империи Соломона. Храм должен был возвратить Мессия "Помазанник Божий", богоизбранный царь Иуды и Израиля. А тогда, говорила легенда, храм вавилонских пленников был бы чудодейственно перенесен в Негев.
Весь период хасмонейской реставрации связан с Храмом. Последние жрецы эллинистического периода были сторонниками эллинистической партии, и они были изгнаны Хасмонеями. Хасмонеи взяли на себя царский венец и посох первосвященника - причем, по строгой мерке реставраторов, они не имели права ни на то, ни на другое. Царем мог быть только наследник дома Давида, первосвященником - прямой потомок Аарона. Хасмонеи не были ни теми, ни другими.
Не признававшие прав Хасмонеев на богослужение ушли в Кумран, в Иудейскую пустыню, на пути из Гиркании к источникам Эн-Фешха, и там основали "монастырь" - общину ессеев-хилиастов. Но тем не менее большинство народа признало Храм, и богослужение в нем было особенно пышным. Главным днем в году был Йом Кипур, Судный день. Его праздновали на двух горах.
На Храмовой горе в Иерусалиме собиралось несметное множество народу и смотрело, как первосвященник входит в Святая Святых. У всех перехватывало дыхание - народ верил, что неугодного священника Бог поразит прямо на месте. Затем священник выходил и всенародно произносил священное и табуированное Имя Господа, Четырехбуквие, которое мы теперь даже не знаем толком, как надо произносить: YHWY, указывающее на его единственный известный атрибут - прошлое, настоящее и будущее существование. Откуда взялось это древнее Имя, неизвестно, но самая старая сохранившаяся запись его времен исхода из Египта была обнаружена на краю Аравийской пустыни, в Курайя, в 70 км к северо-востоку от Табука, 26 км на юго-запад от Бир-ибн-Хирмас, саудовской таможни на Хиджазской ж. д., в 60 км от Мудавары на иорданской границе, где находился когда-то культовый центр мидианитов.
Второй горой была Джабль-эль-Мунтар, называвшаяся горой Азазеля, демона, которому приносили жертву сыны Израиля. Азазель был сродни аравийской доисламской богине Уззе, храм которой стоял в долине Нахла на дороге из Таифа в Мекку. Мухаммад послал Халида ибн аль Валида ликвидировать идолопоклоннический культ. Герой разогнал священников, нашел самое Уззу огромную толстую негритянку и зарубил ее.
В Судный день израильтяне жертвовали агнца Господу, а падшему ангелу Азазелю жертвовали черного козла. На козла взваливали все грехи народа и торжественно вели в пустыню, на гору Азазеля. Там ему давали пинка и он летел вниз, расшибаясь о скалы - или убегая в пустыню, обитель демонов. После этого жрецы подавали сигнал, сигнал принимали на Масличной горе - и праздненства в Иерусалиме шли еще пуще.
Но, видимо, не все жертвы были угодны Господу. Господь, не разрешивший кровавому царю Давиду построить Храм, не разрешил и куда более кровавому царю Ироду перестроить Храм. Царь Ирод умер в 4 г. до н.э., попытавшись и перед смертью утвердить свою кровавую репутацию, как рассказывает Флавий. Вот эта история в сочном пересказе Рабле-Любимова:
"Ирод, жестокосердый тиран, царь иудейский, чувствуя приближение ужасной и омерзительной смерти (он умер от питириазиса, заживо съеденный червяками и вшами, как до него умерли Луций Сулла, Ферекид Сирийский, наставник Пифагора, греческий поэт Алкман и другие) и предвидя, что после его смерти евреи зажгут на радостях потешные огни, заманил к себе во дворец из всех иудейских городов, селений и поместий именитых и облеченных властью людей - заманил хитростью, под тем предлогом, что ему будто бы необходимо сообщить им нечто важное касательно образа правления в провинции и ее охраны. Когда же те собрались и самолично явились, он велел их запереть в помещении придворного ипподрома, а затем обратился к свояченице своей Саломее и мужу ее Александру с такими словами: "Я уверен, что евреи обрадуются моей смерти, однако ж, если вы пожелаете выслушать и исполните то, что я вам скажу, похороны мои будут торжественные, и весь народ будет плакать. Как скоро я умру, прикажите лучникам, моим телохранителям, коим я уже отдал на сей предмет надлежащие распоряжения, перебить всех именитых и облеченных властью людей, которые здесь у меня заперты. После этого вся Иудея невольно опечалится и возрыдает, а чужестранцы подумают, что причиною тому моя смерть, как если бы отлетела душа кого-нибудь из героев".
Этот план сорвался - но сорвались и другие планы Ирода. Прошло 70 лет со дня его смерти, и в Иудее вспыхнула война против Рима. Ее вели националисты-зелоты, верившие в исключительность судьбы Израиля и делавшие из этого практические выводы. И снова Иудейская пустыня стала местом действия - в Гирканию, на Масаду, в Иродион и другие крепости пустыни бежали зелоты для последних боев. Иерусалим и храм Ирода были сожжены, после чего наступил черед этих крепостей. Римляне брали их одну за другой, не жалея усилий. Последней пала Масада. Ею завершился кровавый эпилог кровавой хасмонейской реставрации.
В израильских школах и детских садах детей учат, что Святая Земля расцветала в дни еврейской независимости, зачахла с изгнанием евреев, с разрушением Второго Храма и подавлением восстания против римлян, и снова расцвела с возвратом евреев в наши дни. Возник даже культ хасмонейско-иродианской реставрации: всенародные празднества Хануки (в общем-то детского праздника, не случайно совпадающего с Рождеством), спортивные "Маккавиады" - вместо "Олимпиад", общества Маккавеев, культ Масады, клятвы "Масада больше не падет", присяга солдат на Масаде. Моше Шамир, популярный писатель, пришедший от псевдо-левого активизма к чистому национализму "Тхии", написал роман, восхваляющий кровавого хасмонейского владыку Александра Янная, распивавшего евреев сотнями и топившего неевреев тысячами (так его сверстники в сталинской России славили Ивана Грозного). Ведущий израильский археолог, раскапывавший Храмовую гору, восхвалял демократизм и народность хасмонейской монархии и привел в пример то, что народ забросал лимонами царя Александра Янная. Он не упомянул и не напомнил о том, что после этого царь Александр казнил шесть тысяч евреев, бросавших лимоны (Древности, XIII, 13). Однако, как мы увидим, подлинный расцвет Святой Земли произошел позднее, в византийский период. (Увядание началось после падения Омейядов и воцарения Аббасидов). Мы мало что знаем о византийском расцвете - это были спокойные годы, а история хранит в памяти бедствия и войны. В те времена более двух миллионов человек спокойно жили в Палестине, все поля были возделаны, акведуки вели воду к Кесарии и к Иерусалиму и в сердце пустыни к Умм-Дараджу, граница обрабатываемых земель доходила до источника Эн-Фара и далее. Тогдашним жителям Палестины приходилось не хуже, а куда лучше, чем в дни кровожадных царей хасмонейской династии и их преемников, иродиадов. Обидно, но правда - расцвет страны наступил, когда она окончательно утратила независимость, что указывает нам на тщету политических устремлений.
ГЛАВА XII. ИСТОЧНИКИ В ПУСТЫНЕ
Хороши деревенские источники, хороша и Иудейская пустыня, даже сухая и выжженная. Но нет равного чуду источников в пустыне. На севере, в Европе, каждая река больше всех наших речек сразу, но где там найдешь живую воду, бьющую в пещере в дальнем вади? Я люблю ходить в пустыню без фляги - с тем, чтобы умирая от жажды, едва дотянуть до ключа, припасть к нему и напиться всласть. Такой мне представляется и вся жизнь - пустыня, а в ней источники. Я и по жизни иду без фляги и, может быть, однажды не дотяну до источника - до источника воды, до источника денег, до источника любви. Этой роковой неуверенностью платишь за свободу от ноши. Но когда поддаешься искушению остаться у источника, ты вспоминаешь о прочих, еще не изведанных - и идешь дальше.
Вернемся в родные места пророка Иеремии, в село Аната, и пойдем оттуда вниз, на восток, к источнику Эн-Фара, бьющему в глубокой долине-вади Кельт. Во времена пророка "Кельт" назывался "Прат" ("Евфрат" в русских переводах Библии). Здесь, в расселине между скал, спрятал пророк по велению Божию свой пояс, а позднее нашел его испорченным (Иер., 13), а может, просто для примера рассказал это Иеремия. Спуск к источнику трудноват - к нему ведет кошмарная каменистая дорога, лучше приспособленная для ослов и тракторов, чем для машин. Она проходит мимо разрушенной насосной станции. Сам источник тоже несколько пострадал от цивилизации - неработающая водокачка еще не скоро исчезнет, бетонная запруда удерживает воду, образуя мелкий водоем, и в нем плещутся козы и овцы пастухов Хизмы и Анаты. В эти места лучше всего приходить зимой или ранней весной, когда вокруг источника цветут тысячи полевых цветов в таком убранстве, что и царь Соломон им бы позавидовал. А на травке сидят пастушки со свирелью у губ, - пастораль и идиллия. Но и осенью, когда созревают фиги и орехи, источник хорош, хотя воды в нем становится мало.
Жизнь здесь, на краю пустыни, не изменилась за тысячелетия. Несмотря на немногие посадки, народ в основном живет пастушеством, как и всегда. Здесь можно понять, как жили патриархи - легендарные предки Израиля. Основа Иудеи, ее глубокий, невидимый фундамент - не земледелие, но пастушество. Дж. А. Смит отмечает три основных черты Иудеи: преобладание пастушества, близость пустыни, отсутствие места для городов. Врожденное благородство пастухов, привыкших заботиться о своих стадах, легло в основу пророчеств, веры, духовной поэзии и политического устройства.
О царе Давиде Господь говорит (II Царей, 7,8): "Я взял тебя от стада овец, чтобы ты был пастырем народа Моего". Все цари величали себя пастырям пастухами; пастухом Своего народа был и Господь. Пастухи заботятся о своих овцах, знают их, и овцы знают своих пастухов. "В Европе часто оставляют овец пастись без присмотра, на Востоке я не видал стадо без пастуха. В ландшафте Иудеи с его неогороженным пастбищем, покрытым исчезающими тропками, где рыщут дикие звери, а рядом лежит пустыня - такой человек необходим. На горных пастбищах, где по ночам воют гиены, вы встречаете его, бессонного, зоркого, битого дождем и обожженного солнцем, вооруженного, с посохом в руке, осматривающего своих овец, хранящего каждую из них в своем сердце и понимаете, почему пастух из Иудеи стал в центре истории своего народа, почему они дали имя пастуха своему царю и сделали его символом Провидения, почему Иисус избрал его примером самопожертвования" (Дж. А. Смит).
Образы Иеремии из Анаты понятны и нынешним пастухам, его потомкам: "Был ли я пустынею для Израиля?", "Жгучий ветер несется с голых холмов пустыни" - ветер, который несется и в наши дни над Анатой.
Но не только вечное и неизменное заметно у Эн-Фары. Тут проходила дальняя граница земледелия, до которой не дотягивают феллахи наших дней. На северной стороне вади - Хирбет-Эн-Фара, где стояло село ха-Пара (Нав., 18), а может быть и Эфрата (Быт., 35), которая обычно отождествляется с Вифлеемом. Еще ближе к источнику - внушительные развалины монастыря св. Харитона (Паран), наш первый свидетель расцвета Святой Земли в III-VII веках.
Этот монастырь был основан св. Харитоном в 275 году. К тому времени монашество уже существовало в Египте, где и сейчас можно увидеть в вади эль Натрун, на берегах соленого, отвратительно-фиолетового цвета озера, - четыре древних действующих монастыря коптов. В Святой земле возникло два типа монастырей - общежительные, где монахи жили сообща, и анахоретские, где монахи жили в пещерах в вади и собирались по воскресеньям на общую молитву в церковь. К первому типу относился - и относится - монастырь св. Феодосия, на пути к Марсабе. Св. Харитон создавал монастыри второго типа. Кроме Парана, он основал лавру св. Харитона в Текоа и лавру Дука возле источника Эн Дюк. Все три достойны визита, все три прекрасны. Лавра в Текоа - Лавра Сука (или Сикс) находится в узком ущелье неподалеку от пастушьего поселения Тукуа, родины другого бедуинского пророка - Амоса. Эти места несколько напоминают родину Иеремии - тот же край пустыни, места простые, кондовые. Пророк Амос, пастух из этого села Текоа (Тукуа), сказал о себе: "Я не пророк и не сын пророка, я был пастух и колол сикиморы, но Господь взял меня от овец". (Маленькие плоды сикиморы, шикма, подобны смокве, но не так сладки, если не уколоть их вовремя. Уколотые плоды наливаются сладостью.) Жители Тукуа и по сей день живут пастушеством, но на юге от села стоит сельскохозяйственная усадьба, где обучают пастухов земледелию. Ее основал шейх племени таамре Мухмад-Салем эд-Дуэйб еще при Хуссейне.
В древности село стояло немного поотдаль, там, где сейчас Хирбет-Текоа. Жители села перешли в христианство и процветали в византийские времена. Христианский городок стоял и при крестоносцах, и от него остались руины церкви и монастыря Романуса. Монахи Текоа разделились в свое время по вопросу о богочеловеческой сущности Иисуса, как веками позднее разделились киббуцы на сторонников МАПАЙ и "Ахдут-авода".
Современная сионистская историография зиждется на теории катастроф, по которой нет прямой преемственности между жителями одного и того же места в разные времена. Так, христиане византийского Текоа не имеют ничего общего, по этой популярной точке зрения, с нынешними мусульманами или с иудеями времен пророка Амоса, не говоря уже о ханаанеях, живших здесь до Иисуса Навина. Откуда возьмется столько желающих жить на самом краю пустыни, чтоб народ сменял народи племя вытесняло племя? Хотя, бесспорно, в современном Тукуа немало бедуинов, казалось бы, недавно осевших на земле, возможно, в свое время жители Текоа стали кочевниками - бедуинами под давлением сельджуков и прочих завоевателей. Здесь, на самом краю пустыни, тонка грань между кочевником и оседлым жителем. Чуть меньше дождей - и крестьянин срывается с земли, чуть больше - и кочевник сеет хлеб. Дожди в районе Текоа - чистая катастрофа. Местные жители верят, что и монастырь Харитона был разрушен потоком, из тех бурных наводнений, что обрушиваются иногда по узким расселинам Иудейской пустыни, все сметая на пути.
Но обычно дождей нет, земля суха и выжжена, и только ранней весной окрестности Текоа нежно зеленеют. В наши дни Текоа стоит на краю безлюдья, но было время, когда здесь проходила дорога из Иерусалима и Вифлеема к Эн-Геди, по которой привозили соль. Еще при крестоносцах у жителей Текоа была монополия на транзит соли в Европу - дело прибыльное.
Дорога сохранилась, и ее частично заасфальтировали. По пути - Маале-Амос, новое поселение особо религиозных евреев. Поселенцы ездят на работу каждый день в Иерусалим - в отличие от пастуха Амоса, которого они почему-то считают своим предком, а не предком жителей Тукуа. На джипе можно доехать до высот над Эн-Геди, на обычной машине - до иорданского здания полиции Руджм-эн-Нака, где стояла в древности одна из крепостей, охранявших дорогу. Оттуда обычно идут пешком на Эн-Геди - что занимает целый день.
Сам монастырь св. Харитона, лавра Сука, находится к северу от Тукуа и от нового поселения Текоа. Туда легче пройти по тропинке, начинающейся у дороги Иродион-Текоа, в самом низком месте дороги. Узкое вади быстро становится каньоном с крутыми стенами, но тропа продолжает идти ровно, не теряя высоты. Через полчаса ходу - Хирбет-Харитун, руины лавры, основанной св. Харитоном в начале IV в. От нее остались стены, так и не обвалившиеся с 614 года, когда этот монастырь - как и все - был основательно разрушен персами. Среди развалин - много укромных пещер, где жили монахи, а прямо за лаврой стоит емкий водосборник Бир-эль-Анзие ("Козий"), сложенный из камней, напоминающих Стену Плача. В Козьем колодце не переводится вода дождей, стекающих вниз по вади.
Дальше к востоку капельный источник. Его выдает обнаженная водой каменная плита. Затем - два черных, в человеческий рост, камня, напоминающие по форме скрижали Завета. За ними прячется вход в самую большую пещеру Святой Земли - пещеру св. Харитона. Это настоящий лабиринт, и чтобы зайти поглубже, нужны сильные фонари или много свечей и нить Ариадны - веревка, ведущая к выходу, потому что в пещере легко заблудиться, а то и сверзиться в пропасть или в колодец. В ней жил св. Харитон, а по одной из легенд, здесь скрывался царь Давид от Саула. Во время налета сельджуков в 1139 году здесь нашли убежище христиане Текоа.
Русско-израильский писатель Эли Люксембург вывел эту пещеру в своем мистическом детективе "Десятый голод" под названием "Кровавой пещеры". Его герой выходит из этой пещеры, пройдя под землей несколько тысяч километров, от самой Бухары, испытав множество всяческих приключений.
Третий монастырь, Дука, учрежденный святым Харитоном в горах над Иерихоном, там, где стояла хасмонейская крепость Дагон (та самая, на стенах которой Птолемей пытал свою тещу, мать Иоанна Гирканского). Туда можно попасть прямо по "дороге Абу-Хинди", древней дороге из Иерихона на Бет-Эль, по которой шел Иисус Навин на Аи, Глабб-паша на Рамаллу и генерал Алленби - в долину Иордана. Эта дорога проселочная, но проезжая, а если с нее переключиться на дорогу "Абу-Джордж", улучшенную Глабб-пашой и асфальтированную (она идет через Тайбу), то можно подъехать к источнику Эн-Дюк, хранящему название лавры и крепости. Он бьет в долине Нуэма, по которой носятся табуны диких ослов и армейские джипы. Вода низвергается в глубокую бетонную купальню, стоящую в роскошном саду - армянском кафе "Севан". В купальне всегда много местных темнокожих жителей - потомков суданцев, привезенных Мухаммадом-пашой в прошлом веке.
Можно пройти вверх по акведуку, пересечь глубокое и узкое вали тут акведук разрушен и с другой стороны вы увидите бьющие из земли источники. Они образуют маленькое озерцо кристально-чистой воды глубиной по колено. Лечь и полежать в этом озерке, глотая его воду - такое блаженство, что можно понять монахов Дуки. Недалеко от Дуки находится внушительный монастырь Каранталь, бывший в древности "филиалом" Дуки. На этом месте по традиции Иисус постился 40 дней - в память 40 дней Моисея на горе Синай - а когда взалкал, дьявол предложил ему превратить камни в хлеб. Иисус не поддался искушению (Матф.,4,1).
Монахи освоили всю пустыню. Как бы замаливая грехи прошлых поколений, они превратили ее всю в огромную лавру, в систему монастырей, церквей и келий. Так возникли монастыри и церкви на Масаде; на руинах Гиркании - монастырь св. Евтимия, он же Кастельон, св. Евдокии - на вершине Джабль-эль-Мунтар.
Из безводных мертвых монастырей пустыни самый огромный и пышный находится прямо посреди нового еврейского поселения Маале-Адумим - там сохранился огромный мозаичный пол, колонны, стены. Самый удаленный и труднодоступный - монастырь св. Феоктиста в расселине Ог (Мукалик), на старом пути пилигримов между Хан-эль-Ахмар и долиной Гиркании. Пещера, где находилась эта лавра, врезана в крутой стене каньона, мимо идет по краю пропасти узкая тропа, не вполне безопасная.
В руинах монастырей видны следы работы кладоискателей - "Медный свиток" Кумрана содержит немало указаний типа: "В крепости в долине Ахор сорок локтей под ступенями, ведущими к востоку: сундук с деньгами, и его содержимое: семнадцать талантов" (Амусин, 86), - которые подходят ко многим руинам. Клада так и не удалось найти.
Монахи использовали прославленную византийскую и набатейскую системы сохранения воды для ведения сельского хозяйства. Они не ставили себе таких амбициозных задач, как Ирод на Масаде, но хотели разводить овощи и фрукты для пропитания. Это у них получалось. Даже малые монастыри умели полностью использовать влагу зимних потоков. Так, недавно был раскопан сохранившийся целиком монастырь IV века в среднем "течении" долины Аругот, в Шааб-ад-Дейр, неподалеку от уже известного нам села Бани Наим (где находится гробница Лота). Этот монастырь находится на перекрестке троп Вифлеем-Он-Гели и Хеврон-Эн-Геди, в узкой расселине, куда монахи смогли направить воду из вади, вырыли водосборник и яму для воды, посадили сад, перегородив каньон плотиной - чтобы землю не смывало потоками. Ямы для воды сохранились и по сей день (Бир-ад-Дейр). И вообще это трогательное место: там можно увидеть хорошо сохранившуюся мозаику, часовню в нерукотворной пещере, давильню, акведуки. Песок сохранил его от гибели. Археологи посадили там смоковницу и оливу.
Внушительные системы использования воды из долин можно найти возле Карм-ас-Самра, на пересечении дороги, идущей в долине Гиркании с вади Абу-Шаале, неподалеку от водосборника Бир-абу-Шаале. И у него примостился монастырь Сефалоника. Живой и прекрасный монастырь стоит и по сей день в теснине Кедрона, вади эль-Нар (Огненном). Это Марсаба, о которой Бунин писал: "Преподобный Савва избрал для своей обители страшную долину Огненную, нагую, мертвую теснину в Пустыне Иудейской". Он поражает, когда после долгого спуска по крутой дороге видишь его голубые купола в расселине Кедрона. Вход в него - маленькая дверь в огромной стене, которая могла выдержать - и выдерживала - налеты бедуинов, страсть любивших грабить монастыри. Женщин и всякую тварь женского полу - козу или овечку - не пускают в узкие ворота, и они могут заглянуть внутрь с высот башни, стоящей возле ворот.
В огромном монастыре - пещера со святыми мощами св. Саввы, и еще одна пещера с черепами монахов, погибших от рук персов, завоевавших Святую Землю в 614 году, когда наступил конец византийского правления: хотя византийские войска под командой Гераклия выбили персов, те успели разрушить почти все монастыри и церкви в Святой Земле. Евреи, видимо, поддерживали персов и, возможно, даже собирались отстроить храм в Иерусалиме. Ни персы, ни византийцы не знали, что через несколько лет они будут разбиты армиями ислама и что противостояние эллинов и семитов завершится семитской победой без персидской помощи. Византия обеспечивала в целом гуманный режим и покровительство меньшинствам и провинциям; к Палестине - Святой Земле - в христианской империи отношение было хорошее. Византия - Восточная Римская Империя - в отличие от своей предшественницы - Рима - была страной одной культуры - культуры Восточного Средиземноморья, сплава эллинизма и Востока, окрашенного ориентальным христианством. Ее гибель не была неизбежной - и она была позднее воссоздана усилиями турок. Ее существование отражало реальность - Побережье, Долины, частично Самария связаны с Средиземноморьем не меньше, чем с аравийским тылом.
Разрушенные монастыри - Каранталь, Марсаба, св. Харитона - были восстановлены только в конце прошлого века - усилиями России, считавшей себя законной преемницей Византии, из рук которой она приняла христианство. Большая часть восстановленных церквей и монастырей осталась под Патриархом православной церкви Святой Земли: Колодезь Иакова, Марсаба, Каранталь, Мар Джарис и др. Русские церкви и монастыри к западу от "зеленой черты" подвластны Московскому Патриарху, а к востоку от "зеленой черты" - эмигрантской "Белой" Русской церкви.
В "красных" монастырях мало монахов, а в "белых" (за исключением двух в Иерусалиме) и того меньше. Многие из них например, монастырь св. Харитона (Паран) превратились в безлюдные руины. Трудно поверить, что большая часть руин Парана - следы здания, выстроенного в XIX веке русской церковью. Старые и новые руины слились воедино, уничтожая историческую перспективу. Запустение к лицу Святой Земле. В руинах монастыря ночуют пастухи из Хизмы и Анаты, которых мы видали у источника.
Предпоследним обитателем монастыря св. Харитона был австриец Алекс Блюм, который обратился в православие после долгих духовных поисков. Блюм был "на ножах" с израильскими властями, которые он люто ненавидел, и как-то даже не впустил в монастырь военного губернатора. Вслед за ним пришел еще один австриец, о. Фотий. И он не ужился с местными жителями - его обвинили в попытке соблазнить пастушка из Хизмы, хотя, возможно, пастухи просто хотели его выжить, чтобы спокойно жить в руинах монастыря. С тех пор Паран пуст. Пещеры и ямы в руинах носят название "пещер разбойников", и пастухи рассказывают про них сказки из "1001 ночи".
Вади, в котором находится Эн-Фара - одно из самых привлекательных в Святой Земле, и спускающемуся по его руслу открываются источники, акведуки и монастыри, - как в сказке. К востоку от Эн-Фара бьют два мелких родника Эн-Фаджера и Эн-Джумеса, образующие естественную купальню в русле вади. Затем, при слиянии вади Эн-Фара с вади Сувенит, бьют источники Эн-Фауар, тоже подпорченные цивилизацией и заключенные в бетонный бассейн. Из бассейна выходит бетонный акведук, легкая модернизация древнего акведука. Древний акведук вел к Кипросу, хасмонейско-иродианской крепости над Иерихоном (где, видимо, был утоплен Ионафан, брат Мариамны, - за свою красоту и популярность), но теперь он кончается под Эн-Кельт и низвергается вниз водопадом. Следы старого акведука Эн-Фауар-Кип рос можно увидеть наверху. Самый заметный след - циклопический мост над вади Саба прямо у Эн-Кельт. Этот полуразрушенный мост с арками кажется следом какой-то древней и мудрой цивилизации, умевшей использовать дары природы и не жалевшей труда.
Насколько открытые акведуки прекраснее современных труб и насосных станций! Старые акведуки можно найти в пустыне, в дюнах, потому что где есть вода есть жизнь. Овцы могут пить по всей длине акведуков. Видно, что воды было мало, и за ней ухаживали, как за любимой женщиной. Новый стиль проще и ближе к изнасилованию - бурение, насосная станция, труба, водопровод, кран. Тут овцам нет места.
Конечно, акведуки с трубами - не новое изобретение. "Высокие" акведуки Кесарии или Тиры Кармеля несли воду в керамических трубах еще при Ироде. В Эн-Кельт стоит акведук старого стиля, подновленный одним из Хуссейни в 1919 году. По нему легко идти от самого источника до Иерихона. В верховьях мирно и спокойно живут бедуины, пасут черных коз и продают кока-колу туристам. Иногда удается встретить красивую бедуинку слишком юного возраста.
Источник Эн-Кельт, самый нижний в ущелье - одно из самых прекрасных мест в Святой Земле. Оно осталось таким же, как и раньше, не испорченным человеком. Водопад низвергается в естественные купальни, бьют ключи; в жару тут прохладно, весной берега потока окаймляют ковры синих и красных цветов.
Тут можно лежать на камнях, идти вброд по купальням вверх по "течению", лазить к пещерам, пить ключевую воду. А можно пойти вниз по бортику акведука, к монастырю св. Георгия и Иерихону. Эти места назывались в свое время "Страна погонь" - после 1967 года палестинские бойцы проникали в Израиль по этому вади. Погони прекратились в "черном сентябре" (1970 г.), когда король Хуссейн ликвидировал независимость палестинских боевых организаций на Восточном берегу. В одной из пещер в вади погиб в бою герой парашютистов, полковник Цвика Офер.
После двух-трех часов ходьбы открывается висящий над пропастью в теснине Кельта монастырь Мар-Джарис - св. Иоанна и св. Георгия. Голубые стены удивляют своей нездешностью. Так как св. Георгий идентичен пророку Илии, в нем находится пещера, где Илию питали вороны (III Цар. 17,1). Возникший в V веке монастырь ремонтировали не то Фридрих II в 1234, не то Комен в 1185 г., и точно русские в конце прошлого века, возвратившие ему былую красоту.
А за монастырем можно спуститься по старой римской дороге в Иерихон, - чудесный оазис в выженной Иорданской долине, лучшее место для зимнего отдыха, когда в Нагорье начинаются холода. Иерихон известен своими пальмами, экзотическими плодами, бананами, древним курганом, на месте которого, как предполагают некоторые археологи, стоял город за десять тысяч лет до нашей эры (во что трудно поверить). У подножия кургана с его циклопическими стенами - современницами древнего Аи, плодами ранней ханаанской цивилизации - бьет мощный источник Эн-эс-Султан, он же источник св. Елисея.
Когда-то, говорится в Библии, вода этого источника была нехороша, и земля бесплодна (IV Цар. 2,19). Пророк Елисей совершил чудо и исцелил источник. И по прочим свидетельствам не все было ладно с источником Иерихона - город был заброшен на многие годы и поколения. Библия пророчила гибель потомства тому, кто поселится в Иерихоне (до чуда пророка Елисея). Е. В. Халс (Е.V. Hulse) предложил объяснить это микроскопической улиткой Bulinus Truncatus, которая поражает мочеполовые органы, приводя к схистосомиазу. Эта болезнь понижает фертильность и способствует детской смертности. Следы этого ужасного паразита были обнаружены при раскопках возле источника.
В наши дни Иерихон славен своими ресторанами, слава, которую он делит с одним из прекраснейших городов Нагорья - Рамаллой. Если богатый и просвещенный эффенди из Иерусалима, Вифлеема, Джифны, Хеврона, Аммана захочет провести хоть один день в dolce far niente, летом он поедет в Рамаллу, зимой- в Иерихон. Особо мудрый эффенди проводит самые холодные месяцы года в Иерихоне, а самые жаркие - в Рамалле. Между этими двумя городами - полтора километра разницы в высоте над уровнем моря и сорок минут езды. Рестораны Рамаллы и Иерихона - это огромные сады со столиками меж цветочных клумб, тенистые, благоухающие, сказочные. Здесь сервируют знаменитую ближневосточную меззе - сразу подают на стол сорок-пятьдесят тарелок с закусками, наподобие индонезийского ристофель или шведского сморгасбурд. В меню вы это не найдете меззе скрывается за высокой ценой бутылки арака. Понятно без арака осилить меззе даже вчетвером непросто. В этих же ресторанах нежнейшая баранина идет на шашлыки и кебабы, и есть еще прекрасный цыпленок мусаххан, запеченный в лепешке с луком.
Самый бодрый день в этих ресторанах воскресенье, когда здесь собираются все состоятельные христиане Святой Земли, иностранные учителя, миссионеры, купцы и прочие остатки иностранной колонии в Палестине. В Иерихоне воскресенья более праздничные играет оркестр в саду, разукрашенные гирляндами и шариками машины гудят и едут вдоль по главной улице города меж ресторанов, съезжается немало израильтян, попадаются и туристы, - хоть и немного. В Иерихоне склонны обсчитать - в последние годы счет в ресторане так же отличался от предварительной оценки, "как клятва от простого "да". С этим приходится смириться, или требовать от официанта составить счет в момент заказа.
И того лучше праздник Эпифании его празднует вся православная Святая Земля около 18 января. В этот день из года в год съезжаются тысячи верующих из Рамаллы и Назарета, Яффы и Иерусалима в место, куда иначе и не попадешь на берег Иордана, где Иоанн крестил Иисуса. Там стоят четыре монастыря сирийский, эфиопский, греческий и руины эль Касаир, но из-за мин можно попасть только в греческий монастырь св. Иоанна. Этот монастырь стоит на высоком месте, а к нему ведет узкая дорога от Иерихона. В день Эпи-фании непрерывная змея людей и машин ползет по этой дороге. Водители устают от длинной пробки, ставят машины и идут пешком но это долгий путь. От монастыря дорога круто ныряет вниз, к часовне на высоком берегу Иордана. У часовни - массы людей, но нет ни давки, ни беспорядка. Это напоминает старые праздники Палестины паломничества к Неби-Муса, к Сидна Али, к Неби Рубин, которые почти исчезли.
С трудом можно спуститься и к реке. Иордан выглядит диким, немного страшным, как тигр в зарослях его тростников. Он вьется так, что это видно глазу, без карты, он течет быстро, как горный поток, вода его темна, как вода Ганга и Меконга, он неширок, совершенно не ухожен, шокирует своей наготой и рьяностью. Чувствуется, что он был здесь давно, очень давно.
А посмотрев на реку, справив недолгую молитву и поставив свечку в монастыре на горе (монастырь стоит на древних основаниях, но радикально обновлен в пятидесятых годах), все едут в Иерихон, в его рестораны, в "Омар Хаям" и в "Севен Триз" и в прочие, и тут уж играют оркестры, и сидят семьи древних христиан Святой Земли со своими чадами и степенно празднуют праздник зимнего паломничества в долину Иордана, как будто не было 1948 года.
В Иерихоне часто появляются и новые рестораны - спрос растет, конкуренция солидная, один ресторан восходит, другой гаснет: одно время сиял "Омар Хайям" с его котами и качелями, затем "Севен трииз" с оркестром и мишурой. Последнее время я предпочитал ресторан "ар-Рауда" на берегу "речки" Кельт, несколько на отшибе. Все прочие рестораны находятся друг рядом с другом, вдоль дороги на север.
Воскресенья в Рамалле поспокойнее хотя бы потому, что Рамалла, в отличие от Иерихона, настоящий, а не только курортный город. Но еда в Рамалле, в "Науме" и рядом с ним, нужно признать, куда лучше, чем в Иерихоне. Летним воскресеньем (да и не только воскресеньем) для счастья Рамалла, - таков мой девиз. Вместе с местным араком, чудно превращающимся в молочно-белую жидкость, когда в него добавляют ледяную воду, с меззе, а может, и с наргиле - кальяном, который вам немедля принесут, если спросите.
Евреи и туристы в Рамалле бывают редко - боятся, что расшибут стекло машины. Опытного путешественника это не остановит такие случаи редки, и обед в Рамалле стоит риска. Нападения на туристов (не поселенцев и не представителей властей) крайне редки. Все же израильские гиды массового туриста в Рамаллу не берут, не то что в Иерихон.
Назовем вещи своими именами: во всем Нагорье, да и во всей Святой Земле, с едой слабо. В нашей стране человек ест по необходимости, а не для удовольствия. В большинстве сел Нагорья нет ни кафе, ни ресторанов, селяне собираются или у мечети, или у лавочки, или друг у друга в гостях.
Дома палестинец питается чистым оливковым маслом, макая в него лепешку и посыпая ее заатаром. Осенью, когда наступает пора уборки маслин, жизнь прекращается, школьники не ходят в школу, чиновники не ходят в присутствие - все собирают маслины. Затем их везут на выжимку, в давильню. В наши дни - это современные машины, но в нескольких селах еще можно увидеть старые давильни, не изменившиеся с библейских времен. Такие давильни жмут масло в Бет-Джалле и Бир Зейте. В селе Бетуния возле Рамаллы сохранился огромный пресс работы крестоносцев.
Семье нужно на год литров семьдесят чистого полупрозрачного зеленого сока оливы. После этого палестинец уже не боится голода.
Из овечьего молока палестинцы делают два сорта сыра - мягкий, лабане, и твердый, белый, похожий на брынзу. Рис с фасолью - обычный обед. Только в пору созревания плодов крестьяне едят виноград, смоквы и фиги. В городских забегаловках, в Хевроне, Наблусе и крупных селах можно перехватить фалафель - сэндвич с тертыми бобами, запеченными в кипящем масле. Если палестинец выбирается в ресторан, он ест, как правило, жареное мясо на вертеле - шашлык или кебаб. Мясо обычно не Бог весть какое, и мудрый путник правильно поступит, если воздержится от него и ограничится самым дешевым блюдом страны - хуммусом. Хуммус - самая популярная еда Святой Земли. Это пюре из тертых бобов, в которое добавляют оливковое масло и тхину, едят его не вилкой, но круглой лепешкой - питой. В дороге обычно приходится есть хуммус минимум раз в день, запивая его кока-колоб. Еще более мудрый путник ограничивается свежей лепешкой и фруктами и водой из родника.
В еврейском секторе Нагорья также нет недорогих, хороших, аутентичных ресторанов, и в большинстве мест вам подадут хуммус из консервной банки, мороженую жареную картошку, истекающую кипящим маслом, жилистое мясо на вчерашнем рисе и еще сдерут немалые деньги. Ресторанов "еврейской", т.е. восточно-европейской кухни в Нагорье меньше, чем китайских. У всех народов есть свои достоинства и недостатки, в частности, евреи не умеют и не любят готовить. В еврейском Иерусалиме есть один приличный ресторан, "Финк", но он безумно дорог. Все остальные рестораны лучше пропустить, а если голод припирает, - есть там, где дешевле и проще, никаких яств все равно не будет, ни за какие деньги. В еврейских восточных ресторанах обычно сносный и сытный бобовый суп, ("марок шунт")или суп куббе, которые нужно заказывать в маленьких забегаловках со столами из "формаики".
В восточной части Иерусалима в нескольких ресторанах подают терпимую еду. В "Масуэде" умеют готовить печеную баранину, в "Национале" делают мансаф, лучшее палестинское блюдо, которое обычно в ресторанах не подают. Мансаф пахнет домом, бараниной, простоквашей с рисом, он абсолютно некошерен, т.е. запрещен еврейским религиозным законом, и поэтому его не имитируют, в ресторанчиках еврейского сектора. Если у вас есть время и силы, договоритесь с какой-нибудь почтенной деревенской женщиной, купите баранину, арабский йогурт, рис, отдайте ей, - она сварит. Если времени нет, можно заказать и в "Национале".
Приятнейший ресторан Иерусалима и всей Святой Земли находится в приятнейшем отеле Иерусалима, в "Американской колонии". "Колонию" основали проехавшие через Америку по пути в Святую Землю шведы-меннониты во второй поло-вине прошлого века, о чем Сельма Лагерлеф, знаменитая шведская писательница, лауреат Нобелевской премии и автор "Нильса с дикими гусями", написала длинный роман "Иерусалим". Шведы-основатели давно исчезли, растворились, смешались или уехали, но отель процветает. Самое счастливое и цивилизованное место в Иерусалиме в пять часов вечера - это маленький дворик "Американской колонии", где разбит сад, растут пальмы, благоухают цветы и сервис безукоризнен. Толковые люди знают об этом отеле и уважающие себя английские писатели непременно останавливаются здесь. С другой стороны, богатые туристы из Америки* остаются в одном из новых отелей Западного Иерусалима, напоминающих им о родном Чикаго. Хотя безупречный ресторан "Американской колонии" находится в "арабской" части города, он вполне европейский, и не претендует на представительство палестинской кухни. А теперь настало время испортить читателю аппетит. Источники в пустыне - да и во всем Нагорье - находятся на краю гибели по многим причинам. Одну причину можно обнаружить у единственного горячего источника Нагорья, эль-Малих, у дороги из Тубаса в долину Иордана.
Хаммам-эль-Малих - группа источников в русле вади эль-Малих, и несколько маленьких сооружений с куполообразными крышами, а в них бассейны для купания. Вода довольно горячая, и омовение там приносит блаженное облегчение. Вокруг заросли камыша, тростников, растут деревья, а выше на холме стоит большое здание, в котором обычно останавливается комполка, когда полк приходит в эти места на учения. Сел и людей в окрестностях нет, туристов - тем более, мало кто добирается до Хаммама, да в нем и нет места для групп, насчитывающих более четырех человек. Несколько лет назад ил затянул горячие источники, и теперь купальни пусты и безводны, вода прорезается во многих местах на дне вади. Поэтому, если не произойдет чудо, или не будет проделана тщательная работа, вам удастся только посмотреть на красоты вади, но искупаться не доведется. Земля вокруг и купальня принадлежит православной церкви села Таясир, а те не хотят заниматься очисткой ключей от ила. Еврейская полевая школа в Аргамане хотела сделать это, но, видимо, связывала проведение работ с туристской эксплуатацией источников. Если это так, то хоть и жаль, что источники не бьют, хорошо, что их не уничтожают путем туристской эксплуатации. Нет сомнения, что любая модернизация и расширение уничтожили бы уникальную прелесть этого дальнего источника, подлинной жемчужины Восточного Нагорья. Что получилось бы в случае победы прогресса, можно увидеть на горячих источниках Эль Хаммы. Эль-Хамма, группа горячих источников в долине Ярмука, была самым красивым и приятным местом на северо-востоке Святой Земли еще несколько лет назад. Воды Эль-Хаммы считались целебными с глубокой древности. Стояло там несколько прелестных каменных домиков, а в них - купальни, куда и вливались горячие серные ключи. Вокруг были заросли, настоящие джунгли, с пальмами, лианами, плодовыми деревьями. Приезжали сюда эффенди с женами, а после 1948 года и до недавнего времени Эль-Хамма практически пустовала. От наплыва отдыхающих Эль-Хамму спасали пограничные раздоры.
Долина Ярмука и Эль-Хамма была зажата между сирийским плато Голан и иорданскими горами Гилеада, и хотя номинально с 1948 года эта долина была под израильским суверенитетом, практически этот суверенитет не был реализован до 1967 года - попросту туда не было доступа израильтянам, как и на формально принадлежавшую Израилю узкую полоску берега (до прилива) на востоке озера Кинерет. Когда в 1967 году Израиль оккупировал Голанское плато, доступ в долину Яр-мука стал возможным, но затем, до "черного" сентября 1970 года палестинцы постреливали по израильским солдатам в долине с высот Гилеада. Только после войны 1973 года туда стало безопасно ездить, и немедленно три окрестных кибуца взяли Эль-Хамму в оборот.
Они разрушили все прелестные старые здания, сделали вместо маленьких купален большие открытые пруды, вокруг которых валяются десятки дохлых ворон, убитых серными испарениями. Здесь же стоят тесаные столы для культурного отдыха, где сотни трудящихся дружно наваливаются на привезенные из дому деликатесы, а потом гуляют по забетонированным краям прудов. Эль-Хамма утратила былую прелесть и была превращена в источник верной прибыли в пруд можно загнать больше людей, чем в отдельные купальни.
Прогресс губит купальни и источники во всей Палестине. Вместо того, чтобы использовать воду родника, тщательно расчищая его русло, в наши дни предпочитают пробурить скважину и брать воду прямо из глубоких водоносных пластов. Так, например, погиб один из самых полноводных и красивых источников Восточной Самарии, Эн-Самие. Он находился неподалеку от "дороги Алона", идущей по глуши и дичи севера Иудейской пустыни. Эн-Самие орошал долину Самие, зеленую и плодородную. В старых описаниях восхваляется краса этого источника. В наши дни от него мало что осталось - на его месте стоит водонапорная башня над глубокой шестидесятиметровой скважиной. Вода с глубины перекачивается по трубам наверх, к Рамалле. Так города, с их растущей потребностью в воде, создают пустыню и уничтожают мирную деревенскую среду. Люди, источники которых были "урбанизированы", урбанизируются и сами и перебираются в город, где они пополняют армию никому не нужного городского пролетариата, и, увеличивая число горожан, способствуют уничтожению новых родников.
В момент написания этих строк израильская компания водоснабжения "Мекорот" собирается пробуравить глубокую скважину в районе Текоа, которая, по мнению специалистов, приведет к уничтожению большинства источников Восточного Нагорья, Вода нужна для того, чтобы напоить созданное израильским правительством чудовище - полумиллионный Иерусалим.
Когда Дж. А. Смит писал, что Иудея не создана для больших городов, он говорил о том, что и так все знают: в Нагорье нет достаточно воды и нет хозяйственного расчета для создания большого города. Так, при Ироде, мобилизовавшем дальние источники для нужд Иерусалима, население города дошло до 70 тыс. человек. Для полумиллиона человек в Нагорье нет воды. Воду можно принести издалека - но зачем нарушать нормальный баланс города и села?
Ведь город не только пьет - он еще и извергает выпитое и съеденное.
Восточный Иерусалим сбрасывает свои отходы в Огненную долину Кедрона, худо пахнующую вплоть до долины Букеа в центре Иудейской пустыни. На западе, с израильской стороны "зеленой черты", эти процессы идут куда острее - там больше денег, больше ресурсов, больше людей и абсолютное пренебрежение страной и природой. Поэтому прекрасное вади эль-Нард, долина Роз на юго-западе Иерусалима, превращена в зловонную открытую клоаку, текущую мимо Эн-Хание и Батира. Но источники гибнут и по другим причинам вместе со своими селами.
ГЛАВА XIII. ЕВРЕИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ
Выедем снова на дорогу Иерусалим-Шхем, идущую вдоль горного хребта, и тронемся на север, мимо террасированных гор. Вскоре мы увидим уже знакомое нам село Дура-эль-Кари, а потом, к западу от дороги, удивительное крошечное село Эн-Синия, с красными черепичными крышами, с улочками, мощеными камнем, с ручьем, который по весне может вращать жернова мельниц, с большим хорошим господским домом на въезде в село.
Эн-Синия - почти единственное мусульманское село Нагорья с красными крышами, обычно считающимися отличительным признаком христианских сел. Она напоминает Джифну, но еще меньше и еще аккуратнее. Ее можно было бы без изменений пересадить в холмы Тосканы.
Тут, в Эн-Синии, чувствуешь, что находишься на развилке истории, сказочной развилке: направо пойдешь - коня потеряешь, налево - сам погибнешь. Именно здесь в начале века одна еврейская семья сделала попытку вернуться в Нагорье. Если бы эта попытка преуспела - история могла бы быть другой.
В конце прошлого и начале этого века в Палестину стали прибывать первые евреи-колонисты. В большинстве своем они образовывали отдельные колонии, где арабы-палестинцы появлялись лишь как поденные рабочие. Большой спор начала века сводился именно к тому, допускать ли палестинцев в колонии как поденных рабочих или не допускать ни под каким видом.
Но были и другие евреи - в частности, в Эн-Синии. В 1905 году здесь поселилась еврейская семья Шертоков. Шертоки жили в господском доме и арендовали мельницу, принадлежавшую знатному роду Хуссейни. Через три года возник конфликт между Хуссейни и Шертоками, эффенди выжил арендатора, и тот уехал в Иерусалим, где и вырос один из его сыновей, Моше Шерток (Шарет), ставший потом премьер-министром Израиля. В Эн-Синии знают об этом. Почтенный старик, живущий рядом с новой мечетью "Шейх Хуссейн" зазывает нас на чашку кофе к себе во двор, под сень растущего у колодца дерева. Он говорит на иврите "хавер шели Моше Шарет" и рассказывает о встрече с сиятельным земляком. Я ужасно завидую неродившимся молодым Шертокам, которые могли бы вырасти у этого ручья, в этой деревне, где даже мальчишки самого медведе-елисеевского возраста приветливы и благонравны. Здесь могли возникнуть евреи-палестинцы, которые встретили бы меня, молодого пришельца из Мускаба, и угостили кофием под своей смоковницей и под своей лозой.
В начале века евреи пробовали селиться на холмах Иудеи, Самарии и Галилеи рядом с палестинцами, строили себе дома, обрабатывали поля и жили в мире и гармонии с землей и людьми вокруг. Эти немногие поселенцы старались привить себе и своим детям "арабские" добродетели гостеприимство, мужество, умение стрелять и пахать, связь с землей. Они пили кофе с арабами, скакали на конях по горам и лугам, мстили за убийство близких и казались палестинцам новым сортом сынов Израиля, близким к ним и далеким от жителей городских гетто.
В Галилее возникло поселение Исраэля Бака в деревне на склонах горы Мерон, в другом галилейском селе Пекиин семья Зейнати жила рядом со своими мусульманскими соседями. Жили евреи в селе Джиш и Шфа Амр вместе с мусульманами и христианами. Идеал слияния с палестинцами во имя образования единой - израильской? ханаанской? - нации жил в еврейской общине и умер не скоро. В его гибели виновны обе стороны.
Еврейские колонисты скупали земли у номинальных, юридических владельцев и вытесняли арендаторов, обрабатывавших землю испокон веков. От этого пострадали крестьяне долины Изреэля, да и других мест. Они не ожидали, что сделка между евреями и феодальными владельцами в Бейруте приведет к сгону с земли. Это привело в ужас прочих крестьян Палестины: земля вырывалась у них из-под ног. Движение за еврейский труд не давало возможности палестинцам подработать в еврейских колониях.
С другой стороны, отдельного беззащитного еврея было слишком легко задавить, и этим воспользовалась арабская чернь, когда, например, в 1929 году были вырезаны мирные религиозные евреи Хеврона и Цфата. Арабская городская чернь под руководством мусульманского духовенства как нарочно старалась погубить самые светлые личности и группы в еврейской общине. Так, в 1921 году, на Первое мая, группа евреев-социалистов вышла на улицы Яффы с лозунгами: "Да здравствует еврейско-арабская дружба, долой империализм, да здравствует Советская Палестина!" Поднятая духовенством чернь напала на демонстрантов, а потом учинила всеобщий страшный погром в Яффе, когда были убиты десятки евреев, и среди прочих, писатель-социалист Бреннер.
Палестинцам надо было понять, что их будущее и будущее Палестины должно быть основано на сотрудничестве и содружестве с прогрессивными евреями, что, стоит задавить хорошего человека, вроде Шертока из Эн-Синии, как вместо него со временем явятся поселенцы другого типа. В некотором смысле появление нынешних поселений и нынешних поселенцев явилось возмездием тем, кто не мог смириться с мирным и ограниченным еврейским присутствием в Палестине.
Но война и резня не должны исключить содружества в будущем. Например, жестокие войны вели маори против английских поселенцев в Новой Зеландии; но в какой-то момент маори смогли понять свое положение, заключили мир с пакеха, - белыми колонистами и создали равноправное общество несмотря на расовые, культурные, языковые различия между англичанами и маори. Одна из проблем палестинцев заключалась в их неспособности идти на компромисс. Джон Глабб, командир Арабского Легиона, оценивая ход войны 1948 года, пишет в своих мемуарах: "Им (палестинским арабам) предоставлялось много возможностей для достижения спасительного компромисса. Но они безоговорочно упорствовали и в результате были разбиты".
Неспособность идти на компромисс довела палестинцев и в наши дни до трагедии в Иордании и Ливане. Яснее всего это видно по упорному отказу ООП признать право Израиля на существование. Яир Цабан, член израильского парламента от МАПАМ, разумно сказал в интервью "Журналу палестиноведения" (JPS): "Палестинцы говорят, что признание Израиля их важная карта, и они не могут ее выложить, не получив что-то взамен. Но карта, которой не играют никогда - это не карта". Конечно, не палестинцы в целом виновны в этом упорствовании. Погромы в Яффе, Хевроне, Цфате, ненависть по отношению к евреям Палестины, которая привела к изгнанию, не были делом рук крестьян Нагорья, но городской деклассированной черни, и тех людей, которые больше всего теряли от мирного проникновения евреев в Палестину и которых палестинский историк Абдул Уахаб-Кайяли называет "образованное и полуобразованное арабское среднее сословие".
Палестина двадцатых-тридцатых годов проходила знакомый по всем странам Третьего мира процесс перехода влияния в руки местной буржуазии. Как и повсюду в Третьем мире, буржуазия была слишком слаба, чтобы править с помощью экономических рычагов, как развитых странах; палестинская арабская буржуазия хотела власти государственной и военной. Она мечтала о власти, приносящей в Третьем мире деньги, славу, влияние - а не наоборот, как в развитых странах, где деньги, слава, влияние приносят власть. Она могла бы править Палестиной, облагать феллахов налогами, брать взятки, вести нормальную жизнь, как в Сирии. Она страдала от появления образованных евреев, которые не были склонны давать взятки и покоряться местным чиновникам и которые сами с большой легкостью могли стать правителями. Эти "образованные и полуобразованные" и вели борьбу до последнего дунама, до последнего феллаха.
Но мир так уж устроен: феллахов на протяжении долгого времени не интересовала борьба с евреями ("феллахам политика надоела"), замечает А. У. Кайяли), но они пострадали в первую очередь, лишившись своих земель. Спор между евреями и палестинцами в дни английского мандата шел и по вопросу происхождения палестинского населения. В ситуации "курица-яйцо" трудно найти подлинную причину евреи ли убедили палестинцев, что последние чистые арабы, или наоборот, но у палестинцев возникла концепция, отрицающая всякую связь евреев с Палестиной и с палестинцами. Началась борьба не только против евреев современных, но и против древних евреев, борьба, которая была страшной тактической ошибкой для палестинцев. Так, в "Арабской позиции по палестинскому вопросу" (1947 год) утверждается, что древние евреи пришли в Палестину, пожили и вскоре ушли, не смешавшись с коренным населением и не оставив следа. В этой и других палестинских книгах того периода содержится множество яростных выпадов против древних евреев - Иисуса Навина, Давида и Соломона. К полулегендарным правителям применяли выражения из сегодняшних газет и уголовного кодекса, доказывали врожденную бестиальность евреев, оспаривали законность первого израильского царства. Борьба с царем Давидом немало повредила палестинцам в глазах западного общественного мнения, признававшего право современных евреев жить в Палестине, не отбирая землю у палестинцев. Европейцы, выросшие на Библии, не могли понять палестинцев, оспаривавших это право не на современных доводах, но на незаконности захвата Ханаана в дни Иисуса Навина.
Сейчас многие палестинцы считают, что они ведут свое происхождение от филистимлян - хотя это может быть верно только в отношении жителей Юга Побережья, но не Нагорья. Так палестинцы приняли, не желая того, еврейскую концепцию, по которой древние евреи покинули Святую Землю бесследно. Палестинцы отказались от своих подлинных предков, от своего подлинного происхождения - и уступили его евреям. Только теперь среди просвещенных палестинцев возникло понимание этого. "В моих жилах еврейская кровь чище, чем у Менахема Бегина" сказал Сулейман Мансур, художник из Бир Зейта.
Отрицание кровного родства между палестинцами и евреями, двумя ветвями одного народа, было политически нецелесообразным, исторически неверным и морально порочным. С годами идеал братства погиб. Уже нельзя было увидеть еврея в джалабие, с кафией на голове. Еврейское общество стало все больше приобретать характер европейского про-западного, поселенческого, напоминающего французское общество в Новой Каледонии.
Трудно и обвинять палестинцев в недружелюбии. Самый недружелюбный по отношению к евреям и вообще к иностранцам район страны окрестности Наблуса, где жили родичи Иисуса Навина еще до Исхода из Египта. Благодаря своему жесткому недружелюбию этот район сохранил свой палестинский характер, и раздел 1947, 1948 и 1949 годов позволил им удержаться там, где более дружелюбные села вроде Дейр Яссина около Иерусалима - постигла иная судьба.
У евреев была своя динамика. Евреи во всех странах похожи на местных жителей и увлекаются теми же идеями, что и местные жители. Сионизм не был особо еврейским процессом, но частью более общих процессов, шедших в западном обществе. Австро-немецкий сионизм Герцля был близнецом германского колониализма, занимавшего в те годы Юго-Западную Африку и Самоа, с учетом опыта Британской Ост-Индской Компании. Сионизм русских евреев начала века был связан и с общерусским интересом к Святой Земле, и с идеями национального возрождения, бурлившими в Российской империи, и с идеями социальной справедливости, искавшими плодородной нивы. Русские иммигранты начала века бредили, как и русские интеллигенты и разночинцы, идеями справедливости, труда, возврата к земле, равноправия, социализма.
Они создали первые кибуцы, но и они читали в детстве книжки про Винету, вождя краснокожих и про Последнего из могикан. Все же - кто знает? они могли найти путь к совместной жизни с палестинцами. Но с первой мировой войны поток русских евреев с их социалистическими и толстовскими идеалами прекратился. Вместо них во второй половине двадцатых годов начался поток городских польских евреев, искавших убежища от дискриминации. Они меньше увлекались идеями несущего избавление труда, а еще меньше идеей дружбы народов хотя именно из этой группы вышли пламенные левые социалисты Гашомер Гацаир, единственной партии еврейского поселения, ставшей двунациональной и поддержавшей идею двунациональной Палестины. И все же "польский фон" сказывался. Польша Пилсудского увлекалась идеей колоний, созданием "заморской Польши" на Мадагаскаре. Была даже песенка "Мадагаскар, краина чарна" о прелестях колонизации. Сионистское движение в Польше было связано с польским колониальным движением, но польские евреи в Палестине успели больше, чем поляки на Мадагаскаре. По сей день польские евреи абсолютное большинство всех депутатов кнессета.
На польской почве расцвел и ревизионизм хотя его идеологом был начитавшийся Гумилева русский еврей Жаботинский. Ревизионизм проповедовал милитантный подход к арабам: "Железная стена", "кровь и пот", "красивый и жестокий" - эти эпитеты из ревизионистского этоса напоминают о правом фланге еврейского поселения. Ревизионизм не играл большой роли в истории арабско-еврейских отношений, но вписал в эту историю несколько особо грязных страниц.
Если бы в 20-е и 30-е годы европейцы больше увлекались толстовскими или "зелеными" идеями, если бы "почвенничество" не оказалось в плену правых националистов, а то и просто фашистов в Италии и Германии, если бы сионисты больше увлекались Азией и реальной Палестиной - идею братства можно было бы возродить. Но в ту пору не было ни "зеленых" идей, ни антиколониализма, ни понимания ценности других культур. Еврейское общество европеизировалось. Даже идея "еврейского труда" только способствовала сегрегации.
Идеал Эн Синий окончательно рухнул уже после создания Израиля, с появлением масс восточных евреев. Европейские евреи впервые оказались лицом к лицу со значительным восточным населением, которое они не могли по идеологическим соображениям сегрегировать, как раньше сегрегировали арабов. Встреча оказалась неудачной, стороны друг другу мало понравились. Подсознательно европейские евреи еще больше отшатнулись от палестинцев по логике известной шутки Хаима-Нахмана Бялика, "еврейского Пушкина": "Не люблю арабов, потому что они похожи на восточных евреев". Евреи-горожане стран Магриба не были похожи на феллахов Нагорья, но евреи знали палестинцев в основном по Яффе и Хайфе.
Когда в пятидесятых годах в Израиле возникло "ханаанское движение", бен-гурионовские органы безопасности расправились с ним беспощадно. С тех пор и до наших дней в Израиле не проявляли большого интереса к палестинцам. Одни им сочувствовали, другие их ненавидели, никто не видел в них - живой народ, сохранивший древнюю культуру Палестины, заведомо превосходящую поверхностную и американизированную культуру поселенцев.
Только сейчас, когда впервые с начала века в массовом сознании появились "зеленые" идеи, появилась и надежда возникновения братства между палестинцами и израильтянами - не на почве технического прогресса, но на почве общего обожания олив и источников Эн Синий.
Отказ от братства привел к ожесточению 1948 года, года, изменившего Западное Нагорье. До тех пор новые поселенцы евреи не селились в Нагорье вне Иерусалима и Эциона исключения, подтверждавшего правило. Нагорье оставалось тем же древним монолитом, с которым столкнулись римляне, византийцы и хиджазцы. Все изменилось в 1948 году.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СОСНА И ОЛИВА. ИЕРУСАЛИМСКИЙ КОРИДОР
ГЛАВА XIV. ИСТОЧНИК ЗЛА
Расстанемся с живыми деревнями Нагорья, расстанемся с оливковыми рощами, в которых крестьяне собирают осенью нежно-зеленые плоды, расстанемся с родниками, из которых крестьянки черпают воду и пастухи поят овец. Пересечем невидимую линию - "зеленую черту" - и окажемся у западного въезда в Иерусалим, там, где в город вступает Яффская дорога. Тут, где слева стоит главная автобусная станция, а справа, к югу - облицованные иерусалимским камнем дома религиозных евреев, у самого въезда в город бензоколонка, и за ней - крутой спуск в широкое вади. Это то самое вади, что начинается неподалеку от Гивеона с его древней гидросистемой, а потом превращается в Сорек, несущий к побережью сбросы Западного Иерусалима.
Окрестности Иерусалима - одно из самых красивых мест во всем Нагорье, и вади, в котором мы оказались, подтверждает это мнение. Слева от спуска - просторная пещера, где добывали камень, у входа в нее растет тенистое дерево. Сядем под деревом и глянем вниз. Мы увидим очаровательную деревушку Лифта. Ее дома гнездятся на крутом склоне вади. В складке горы бьет полноводный источник, называющийся в библейские времена Мей Нефтоах; вода его, выходя из красивого сабила, падает в просторный водоем. Внизу за водоемом, начинаются поля и сады Лифты. Здесь растут огромные смоковницы, оливы, яблони. Узкие тропинки ведут от дома к дому. Дома Лифты не роскошные, но просторные, вместительные, сложенные из крепкого иерусалимского камня, некоторые с балконами, с которых открывается прекрасный вид на долину, где меж кустарников бьют родники и растут гранаты.
Теперь подойдем поближе и увидим, что деревня пуста. Крыши домов проломлены, двери заколочены и схвачены пудовыми замками. Бассейн у источника разрушен и захламлен, и чистейшая живая вода гор исчезает в земле. Смоковницы не обобраны, оливы не обиты и не окопаны.
Перед нами - одна из деревень, обезлюдевших в 1948 году. Мы оказались на землях широкого клина, вбитого в Нагорье еврейскими армиями в 1948 году, во время арабско-еврейской войны за раздел Палестины.
На полях Лифты мелькают белые платы палестинцев, убирающих помидоры, но они убирают не свои помидоры и после работы возвращаются не в Лифту. Это наемные рабочие. Земли Лифты были переданы еврейским поселкам Кесалон, Гиват Яарим и другим, те наняли безземельных палестинцев работать на земле, которая еще недавно кормила их.
В одном из домов получше открыт ресторан - этот дом захватил отставной армеец, человек с влиянием. Но это исключение, не правило. Когда в 1970-х годах жители иерусалимских трущоб, восточные евреи, попробовали поселиться в Лифте, их живо выставила полиция. Чтобы другим было неповадно, израильские власти потратили немало средств - они аккуратно проломили крыши домов, взорвали некоторые динамитом, выкорчевали деревья бульдозерами, обнесли дома колючей проволокой.
Почему опустела Лифта? В километре от нее, по другую сторону Яффской дороги, находится причина бегства жителей Лифты: груды серых камней, поросших кактусами - руины села Дейр Яссин. Их прекрасно видно из окна, где живет бывший премьер-министр и бывший глава правой организации еврейских боевиков "ЭЦеЛь", Менахем Бегин. Ночью с 9-го по 10 апреля 1948 года отряды "ЭЦеЛь" и "Лехи" (главой Лехи был другой израильский премьер-министр Ицхак Шамир) напали на это палестинское село, которое славилось хорошими отношениями с еврейскими соседями. То, что произошло в Дейр Яссине, Давид Бен-Гурион, первый премьер-министр Израиля, назвал "кровавой бойней". 245 палестинцев, мужчин, женщин и детей, были убиты в Дейр Яссине.
Я помню, с каким недоверием я читал в Советском Союзе рассказы о Дейр-Яссине: "Советская пропаганда", - думал я и отметал описания резни, как вымысел. Понадобилось много лет, много книг, много документов, чтобы я понял: нет, Дейр Яссин не был выдуман Политбюро или Арафатом.
Подробнейшие описания того, что произошло в Дейр Яссине, можно найти в нескольких вышедших в Израиле и за рубежом книгах, в частности в про-израильской, но довольно объективной книге Доминика Лапьера и Ларри Коллинза "О Иерусалим". В ней приводят слова командира Хаганы Давида Шалтиэля, который назвал Дейр Яссин "одним из немногих мест, куда не ступала нога вооруженных бандитов извне". Когда боевикам ЭЦеЛя и "Лехи" удалось овладеть селом, они приступили к хладнокровному убийству. Коллинз и Лапьер пишут:
"Молодожены, вместе с 33 соседями, были среди первых жертв. Их выстроили у стенки и расстреляли... 12-летняя Фахими Зейдан, одна из выживших, рассказала: "Евреи поставили всю нашу семью к стенке и стали нас расстреливать. Я была ранена в бок, но большинство нас, детей, спаслись, потому что мы прятались за спинами родителей. Пули попали моей четырехлетней сестре Капри в голову, моей восьмилетней сестре Сами в щеку, моему брату Мохаммеду, семи лет - в грудь. Но все остальные были убиты". Халим Эл заявила, что видела, как "человек загнал пулю в шею моей сестре Сальхие, которая была на девятом месяце. Затем он распорол ей живот ножом"...
Нападавшие убивали, грабили, насиловали. Они рвали уши, чтобы легче было снять серьги".
Первым на место резни прибыл представитель Международного Красного Креста, Жак де Ренье, швейцарец. Он писал в своем дневнике: "Я увидел людей, врывавшихся в дома, выскакивавших из домов, они были с ружьями, автоматами, длинными арабскими ятаганами. Они казались полоумными. Я видел красивую девушку с окровавленным кинжалом в руках. Я слышал крики. "Мы подчищаем очаги сопротивления", сказал мне мой приятель, немецкий еврей. Я вспомнил эсэсовцев в Афинах. К своему ужасу я увидел молодую женщину, всадившую нож в старика и старуху, прибившихся к порогу своей хижины... Повсюду лежали трупы. Они "подчищали" ружьями и гранатами, а завершили работу ножами, это было видно всем... Я нашел труп женщины на восьмом месяце беременности, убитой выстрелом в живот - в упор".
Затем 25 пленных палестинцев были посажены на грузовик, на котором победители триумфально проехали по еврейскому базару Махане Иегуда, а затем пленные были отвезены в каменоломню Гиват Шауль и расстреляны.
Прибывший на место заместитель командира Хаганы Ешурун Шиф отметил: "Террористы ЭЦеЛя и "Лехи" предпочли убить все живое". Он видел, как тела жертв были отнесены в каменоломню, облиты бензином и подожжены. Элиягу Ариэли, прибывший в Дейр Яссин с отрядом "Гадны", еврейских пионеров, заметил: "Все убитые, за немногими исключениями, были старики, женщины и дети... никто не погиб с оружием в руках". Затем дома села были взорваны. В настоящее время большая часть руин находится за колючей проволокой больницы для душевнобольных. Британская полиция дело было еще в дни британского мандата провела расследование резни, и установила, кроме прочего: "Нет сомнения, что нападавшие евреи совершали зверства сексуального характера. Многие школьницы были изнасилованы, а затем зарезаны... многие младенцы убиты. Мочки ушей у некоторых женщин были порваны - чтобы сорвать серьги". Собственно говоря, и нападавшие отрицали только факт изнасилования и использования холодного оружия, но не сам факт массового убийства безоружных крестьян.
В изданном по-русски "сокращенном переводе" книги "О Иерусалим" вышеприведенных мест нет - вместо этого там содержится отсебятина переводчиков и редакторов официального израильского издательства "Алия", издающего книги для просвещения русских евреев. Символично что издательство, как и вся деятельность во благо русского еврейства координировалась до недавнего времени в руках д-ра Лапидота из Тель-Авивского университета, назначенного Менахемом Бегином на пост главы Русского отдела МИДа. В 1948 году д-р Лапидот был командиром отряда ЭЦеЛя, бравшего Дейр Яссин. Он лично брал село и ликвидировал очаги сопротивления - до последнего арабского младенца, до последней серьги в ухе арабской женщины. При Бегине он стал зам. премьер-министра и организовывал призывы к Советскому Союзу - во имя человечности отпустить отказников.
Резня в Дейр Яссине не была исключением. Так, во время нападения на деревню Саса в Верхней Галилее 14 февраля 1948 года пальмахники взорвали шестьдесят домов с мужчинами, женщинами и детьми. Пальмах видел отличие в том, что в Сасе гражданское население погибло во время битвы, а в Дейр Яссине - уже после битвы. Но если принять этот довод, и тогда Дейр Яссин был не исключением, но лишь рекордом. Нечто подобное произошло и на юге Нагорья, в селе Даумие, где десятки крестьян были убиты, а их тела брошены в водосборную яму 28 октября 1948 года. Расследовавшей эту, замятую в свое время историю, израильской журналистке Юле Хар Шефи удалось обнаружить в яме скелеты убитых, в том числе и детские скелеты ("Хадашот" 24.8.84). Убийство в Дауамие было произведено солдатами 89 батальона под командованием Моше Даяна и Ицхака Садэ, то есть не "правыми раскольниками", но основной, "проправительственной" военной группировкой. Поэтому власти постарались скрыть резню, село было стерто с лица земли динамитом и бульдозерами, и на его месте возник еврейский поселок Амация. Абба Эвен с трибуны ООН отрицал сам факт существования такого села.
Массовая резня мирных жителей производилась и в селах Ильбун, Сафсаф, Джиш и других. "Евреи совершали нацистские зверства, это не дает мне спать спокойно. Надо это скрыть от внешнего мира, но расследовать", - заявил министр сельского хозяйства от партии МАПАМ Аарон Зицлинг на заседании правительства 27 июня 1948 года. Расследование было произведено (генпрокурором Яаковом Шимшоном Шапира) и скрыто по сей день. (Кот. Раш. 24.9.86.).
Во многих селах слухов об этих ужасах хватило, чтобы крестьяне бежали в безопасные районы, ожидая конца боев. Но там, где жители не бежали, наступавшие еврейские войска проводили массовые изгнания и зачастую пристреливали тех, кто не хотел уходить. На протяжении десятков лет израильские власти отрицали, что многие палестинцы были изгнаны, хотя это считалось секретом Полишинеля. Но несколько лет назад Ицхак Рабин, бывший премьер-министр, рассказал в своих мемуарах о том, как находившиеся под его командованием войска изгнали тысячи арабов из городов Рамле и Лод на центральной равнине Палестины. После этого в израильской прессе началась волна разоблачений. Можно сказать, что они стали модой в более уверенном Израиле наших дней. С каждым днем детали картины становятся все яснее. Многие палестинцы в письмах в израильские газеты рассказывали о грузовиках, забиравших молодежь из арабских сел к границе или на расстрел, о методах устрашения с единственной целью добиться ухода палестинцев с территорий, отошедших к Израилю. Впоследствии Бен Гурион охарактеризовал массовый исход палестинцев как "чудо". Но это чудо было получено в результате упорной работы израильтян. Концепцию "чуда" окончательно похоронил - на страницах израильской прессы д-р Бенни Моррис, политический обозреватель "Джерузалем пост". Разбираясь в личном архиве Аарона Коэна, главы Арабского отдела МАПАМ в 1948 году, Моррис нашел "совершенно секретный документ" разведотдела израильской армии, который был передан Коэну неизвестным мапамником из разведки (или Генштаба). Документ носит название "Эмиграция арабов страны Израиля между 1.12.47 и 1.6.48", и он подтверждает горький рассказ об изгнании палестинцев.
Но сначала вернемся к более раннему, судьбоносному моменту, к 29 ноября 1947 г., когда ООН принял решение о разделе Палестины. По резолюции ООН Иерусалим должен был стать международным городом; Побережье, Долины Изрееля, Кинерета, Бет Шеана, Верхняя Галилея и Негев отходили к еврейскому государству, Нагорье, Западная Галилея, Финикийское и Филистинское побережья - к арабскому палестинскому государству. Резолюция о разделе была самой про-еврейской резолюцией ООН во все времена, она была просто идеальной для евреев. Все территории, на которых жили евреи, входили в Еврейское государство (за исключением нескольких оторванных и изолированных поселений - Эциона, Бет Арава, и др.) с его 650 тыс. евреев. На этих же территориях жило 350 тыс. арабов, которым принадлежало 80% земель даже в пределах будущего еврейского государства.
По резолюции о разделе в Еврейское государство были включены крупные арабские города Хайфа и Тиверия, в основном арабские Цфат и Бет Шеан, 219 арабских деревень. Палестинцы были против раздела страны, потому что они обладали значительным большинством в Палестине (1.100.000 палестинцев и 650.000 евреев). Они считали, что Палестина одна, единая страна, и что делить ее не следует. В целой же, неразделенной Палестине при любом демократическом процессе власть оставалась бы в руках палестинцев. Они сравнивали себя с подлинной матерью из легенды о суде Соломона, с той, что не соглашалась на раздел своего детища.
В настоящее время большинство израильтян - ставших тем временем большинством во всей Палестине - стоят против раздела Палестины. Иными словами, это - естественная позиция большинства. Но в те дни лишь немногие силы стояли за создание двунационального государства на всей территории Палестины, и в первую
очередь, левые социалисты - МАПАМ, получившие на первых выборах в парламент одну шестую всех мест. Прочие еврейские партии, поддерживавшие Бен Гуриона, предпочитали раздел и установление еврейского правления на части территории Палестины.
Резолюция о разделе была несправедливой по отношению к арабскому большинству Палестины, она была щедрой по отношению к еврейской общине. Насколько про-еврейским был план раздела ООН, можно судить хотя бы сравнив судьбы Хайфы и Иерусалима. В Хайфе жило сто тысяч арабов и сто тысяч евреев, рядом с ней был арабский массив Западной Галилеи, но с другой стороны рядом были и еврейские земли - и Хайфа отошла к будущему еврейскому государству. В Иерусалиме жило сто тысяч евреев и сто тысяч арабов (в границах ООН), город был окружен со всех сторон арабскими селами, то есть отдать город евреям было трудно и по плану раздела Иерусалим был интернационализирован.
План раздела отдавал 57% Палестины одной третей ее населения - евреям. Евреям отошли все территории, которые можно было отдать им, сохранив за ними большинство в новом государстве.
План ООН был "лучшим из возможных" для евреев. Он позволил бы им укорениться в облюбованных ими местах - на Побережье, в Долинах и в Верхней Галилее. Чересполосица арабских и еврейских владений могла вынудить обе стороны к мирному сосуществованию. Но руководство еврейской общины этот вариант не устраивал. Они мечтали о большем. "Лучший из возможных" вариант ООН был лучшим только в условиях уважения права человека жить в своем доме на своей земле. Он не учитывал возможности сталинских решений, апробированных на крымских татарах.
Во-первых, с территории еврейского государства в границах ООН было изгнано большинство арабских жителей. По израильским данным к июню 1948 года, то есть к моменту провозглашения независимости Израиля, совершенно опустели 180 арабских сел и три города - Тиверия, Цфат и Бет Шеан. В Хайфе осталось 5000 арабов то есть бежало 95% жителей. Изгнание палестинцев было ключом к овладению страной. Оно позволило "улучшить" границы ООН. И израильское руководство не остановилось, не пыталось стабилизировать границы - оно пошло вперед, изгоняя коренное население, нарушая все обещания, данные еврейскими представителями в ООН и прочих международных органах.
Несмотря на попытки ООН установить перемирие, израильтяне шли вперед и гнали перед собой мирное население. По плану раздела ООН, еврейскому государству должно было принадлежать 14 тыс. кв. км. Но в 1948 году израильтяне захватили дополнительные семь тысяч квадратных километров территории арабского государства Палестины. По израильским данным "территорию арабского государства, занятую израильтянами, покинуло 129 тыс. человек, опустело 70 сел и почти полностью три города (Акка, Дженин и Яффа), частично опустели Лод и Рамле" к моменту провозглашения независимости.
Всего к концу войны на 1 мая 1949 года ООН насчитала 726 тысяч беженцев. Израильская пропагандная машина пыталась - и пытается - поддержать миф об "организованном отступлении" беженцев, хотя для веры в этот миф нужно тотальное незнание палестинцев. Израильский военный историк полковник Меир Пеиль не видит резона в наукообразных поисках причины к бегству: "Беженцы бежали потому же, что и беженцы всех войн на свете спасая свою жизнь". Это верно в конечном счете. Уже упоминавшийся "секретный документ" израильского генштаба пытается указать влияние различных факторов и главным считает прямое вытеснение населения:
1. Прямые нападения еврейских армий на арабские поселения 55% беженцев бежало в результате этого.
2. Нападения групп ЭЦЕЛЬ и ЛЕХИ привели к бегству 15% беженцев. Особое влияние произвела резня в Дейр Яссине, похищение пяти арабских старейшин из Шейх Муниса и др. Дейр Яссин привел к паническому бегству арабов при приближении и атаке еврейских войск.
3. Психологическая война: "дружеские советы" арабским мухтарам, громкий и шумный обстрел холостыми залпами, "громкоговорители, вещавшие по-арабски, доказали свою высокую эффективность, особенно в Хайфе".
В книге "О Иерусалим" описывается "психологическая война": "По ночам отряды Хаганы производили налеты, отрезали телефон и электричество, бросали оземь ручные гранаты, стреляли в воздух, пытаясь внушить ощущение опасности. Так, в деревне Шейх Бадр, стоявшей у подножья холма, где со временем будет воздвигнуто здание израильского парламента, эта тактика применялась несколько ночей кряду. Наконец, арабы Шейх Бадра сложили пожитки и бежали".
Документ Генштаба считает, что психологическая война привела лишь к 2% эмиграции.
4. Ультимативные требования еврейских частей эвакуировать то или иное арабское село - 2%.
5. "Организованная эвакуация" по арабской инициативе, то есть то, что официальная израильская историография считает основной причиной бегства - 5%.
6. Страх и паника - 10%.
В документе Генштаба ощутима нота самодовольства и радости по поводу исхода арабов, отмечает Моррис в своей статье в "Мидл истерн стадиз" первой публикации этого документа.
Собирались ли евреи изгнать палестинцев? На этот вопрос нет однозначного ответа. Борьба против англичан началась еще в тридцатых годах - когда евреи были в малом меньшинстве причем ее целью было достижение независимости, то есть установление еврейского контроля в Палестине. Если бы эта цель была реализована, что сделали бы победившие евреи -изгнали бы палестинцев или превратили бы их в граждан второго сорта, иными словами, пошли бы они по пути 1948 года или по пути 1967 года?
И на это пока нет ответа. Но за исключением МАПАМ и ряда левых и миротворческих групп, никто не думал о возможности создания двунационального государства. После массового изгнания оставалась "проблема" собственности бежавших. Ведь на территории, занятой Израилем в 1949 году - 21.000 кв. км вместо 14.000 кв. км по решению ООН - 90% всех земель принадлежали палестинцам. И эта проблема была решена просто - власти конфисковали всю собственность беженцев - "отсутствующих лиц". Для того, чтобы охватить как можно больше людей и земель этим понятием, израильские власти ввели дополнительную, оруэлловскую категорию "присутствующих отсутствующих" под эту рубрику подходили палестинцы, бежавшие во время боев не "за границу", но в соседнее село или городок - как, например, жители Сафурие, бежавшие в соседний Назарет. И они лишились своих домов и земель. Там, где это не помогало, израильские власти использовали другой прием: поля и сады палестинского села провозглашались "закрытым военным районом", крестьянам не разрешали их обрабатывать, а затем эти земли конфисковывали, как необрабатываемые.
Только в одном 1953 году по израильским данным с помощью этого приема было конфисковано около одного миллиона дунамов земли, а всего с 1947 года по наши дни процент земель, принадлежавших палестинцам, упал с 90% до 15%.
Иногда возникли парадоксальные ситуации - жители села Эн Ход бежали в поля, но и они были признаны "отсутствующими". Они по сей день живут в лачугах на краю своих полей. Их земли были конфискованы и переданы Нир Эциону, а их дома стали "живописным поселком художников" Эн Ход, где живут, несомненно, либеральные израильтяне, социалисты и борцы за права человека.
За конфискованные земли израильские власти предлагали - и предлагают - компенсацию - примерно в сто раз ниже стоимости земли. Захваченные арабские земли были переданы Земельному управлению и Национальному фонду, которые передают их в аренду израильским поселениям при условии, что арабам к ним не будет доступа. Поэтому, хотя мы не знаем, каковы были планы и намерения израильских руководителей, мы можем сказать, что они действовали так, как будто с самого начала собирались захватить арабские земли и изгнать палестинцев. (Так парсы-зороастрийцы могли бы вернуться в Иран из Бомбея и изгнать всех персов-мусульман в соседний Ирак).
В апреле 1948 года еврейские армии прорубили в Западном Нагорье широкий Иерусалимский коридор для связи с городом. В нем были ликвидированы все арабские села, кроме чудом сохранившегося Абу Гоша и ликвидированного, но возникшего заново села Эн Накуба. Продолжительная борьба за Иерусалимский коридор была ужасной евреи боролись за контроль над Иерусалимом, но для жителей Западного Нагорья речь шла о своих домах и полях - и их они потеряли.
Памятником 1948 году стоит Кастель. Это самый трудный (808 м) перевал на Яффской дороге, в 10 км от Иерусалима. "Не заберется на Кастель", - говорят иерусалимцы о маломощных машинах. Холм Кастеля стоит к югу от нынешнего шоссе. У подножия разбит парк для детей поселка Маоз Цион, выходцев из Ирака и Курдистана, привезенных в 50-х годах. Они не знают, что было на вершине, хотя у начала тропинки стоят железные щиты с пояснительными надписями: "Здесь наши доблестные силы сражались с арабскими бандами и выкурили их из ихнего бандитского гнезда".
Подымаемся наверх. Наверху - обычное село Нагорья, немного более красивое, чем обычно: Кастель стоит на крутом высоком холме над вади, в русле которого проложена дорога на Иерусалим. В центре - основания римской крепости Кае-теллум. Крестоносцы построили на этих основаниях свой замок Кастеллум Бельвир. Дома крестьян, строившиеся поначалу вокруг замка, с веками захлестнули замок, как в Тайбе-Офре. Можно пройти из дома в дом; крепкие дома Нагорья выдержали атаку Пальмаха и выдержали атаку времени. Здесь они жили, арабские бандиты, и жены их бандитки, и дети бандитята, и бандитские ослы, и бандитские овцы в бандитских хлевах, и бандитские оливы и бандитские кактусы, и все это существовало тысячи лет, чтобы только мешать движению еврейских конвоев на шоссе.
На склоне Кастеля растет одинокий кактус "сабра", неизменный признак арабского села. Жители Кастеля лишились всего: домов, скота, земель, многие жизни, и даже кактус "сабру" взяли себе израильтяне, как символ своего молодого поколения. Ирония судьбы выдумавшие это прозвище для родившихся в Палестине европейских евреев возможно, не знали, что кактус был привезен в Палестину в недалеком прошлом.
Они не заметили, что "сабра" растет только вокруг арабских сел, или там, где были села. У евреев она не растет.
Не только пояснительные надписи у Кастеля - израильские книги и путеводители так же любят святую простоту. Как правило, они не видят этих руин. Известный краевед Зеэв Вильнаи, автор десятка книг и путеводителей, описывает район Латруна так: "Возле развалин арабской деревни - два римских камня" и дает подробное описание римских камней, даже не останавливаясь на судьбе арабской деревни. А ведь ему известно, что она не развалилась сама по себе - дома взорвали израильские саперы через долгое время после того, как отгремели бои Шестидневной войны, а жителей насильно вывезли на армейских грузовиках. Корреспондент израильской газеты спросил почтенного д-ра Вильнаи, почему он не упоминает об этом, и получил ответ: "Зачем вам надо копаться в грязи?". Русский путеводитель как и другие замечает живописные руины арабской деревушки Лифта, и упоминает, что в библейские времена здесь находился источник Мей Нефтоах. Он не упоминает о том, что жители Лифты по сей день живут в лагере беженцев, а крыши их домов были нарочно проломлены, чтобы в них никто не смог поселиться. Так советские книги стыдливо умалчивают об узниках, исполнявших великие сталинские проекты.
Если же об этих селах нужно упомянуть - их называют "кфар натуш", "покинутая деревня", или, более развернуто, как, например, израильский путеводитель пишет о селе, стоявшем на месте Кфар Сабы: "База бандитов... взят в бою... развалины видны на холме".
Битва за Иерусалим шла в районе Кастеля. Сейчас трудно сказать, была ли она неизбежной. Возможно, во время голосования в ООН была еще возможность интернационализировать Иерусалим с его смешанным населением. Но затем война стала более ожесточенной. Этому способствовали отряды "Эцель" и "Лехи", первыми приступившие к слепому террору против гражданского палестинского населения.
Сначала они терроризовали жителей Лифты и Ромемы, затем, 13-го и 29-го декабря 1947 г., они бросили бомбы в толпу покупателей на базаре у Яффских ворот, убили шестерых и ранили 40 человек. Но и "Хагана" не уступала 5 января 1948-го ее бойцы подорвали отель "Семирамис", причем убили 15 человек, среди которых не было арабских бойцов. 7 января 1948 года бойцы Эцеля бросили бомбу в толпу палестинцев, ждавших автобуса у Дамасских во рот и у били 17 человек. Палестинцы ответили взрывами на улице Бен Иегуда и у Еврейского Агентства (о которых, в отличие от актов еврейского террора, можно прочесть во всех книжках про войну 1948 года, изданных в Израиле или Америке).
В Иерусалиме уже была применена тактика изгнания мирного населения в Ромеме, в Катамоне, Шейх Бадере с одной стороны, в Эционе и Неве Яакове, с другой стороны. Палестинцы начинали понимать, что им грозит страшная судьба. Поэтому борьба была такой упорной, несмотря на вопиющее неравенство сил. Война за коридор завершилась до конца британского мандата, когда на территории Палестины еще не было войск арабских государств. Эти войска и потом мало что меняли - у них не было оружия, денег, солдат и желания воевать; "победа Израиля над армиями семи арабских государств" несколько напоминает знаменитую "победу Красной армии над Антантой" в гражданскую войну. Но ранее, в апреле-мае, у палестинцев вообще не было шансов удержаться.
По книге президента Израиля Хаима Герцога "Израильско-арабские войны" ко времени принятия резолюции о разделе в Пальмахе отборных частях еврейской общины состояло 4000 бойцов, а все еврейские вооруженные силы насчитывали 15 тыс. бойцов передовой линии и 30 тыс. бойцов территориальных отрядов. Кроме этого ЭЦЕЛЬ и ЛЕХИ располагали 4 тысячами бойцов. У палестинцев же, по тому же источнику, было две партизанских группировки "Армии Спасения", насчитывавших около тысячи человек каждая, несколько неорганизованных партизан-фанатиков на юге Палестины и Армия Освобождения под командой Каукджи, насчитывавшая на бумаге около шести тысяч человек. В районе коридора сражалась только одна из групп "Армии спасения" - практически народное ополчение из окрестных сел и из Иерусалима. У ополченцев не было ни оружия, ни боевой подготовки, заслуживающих этого имени: король Саудовской Аравии послал им партию примитивных ружей конца прошлого века, которые и использовать не удалось, да на "черном рынке" они смогли купить несколько ружей по безумной цене: старый ржавый "Маузер" стоил сто фунтов, в четыре раза больше, чем обычно. Подготовка была примитивной, импровизированой. Рекрут, умевший выстрелить пол-обоймы в цель и бросить ручную гранату, считался хорошо обученным солдатом ("О Иерусалим").
И все же крестьяне и ополченцы упорно сражались за свои дома, за свои поля, за свои села, где жили их предки из колена Иуды и Вениамина, избравшие землю, а не веру. Во главе ополчения стоял Трумпельдор и Панфилов палестинцев, Абд эль Кадир из рода Хуссейни, одного из трех знатнейших родов арабского Иерусалима. Боям не было видно конца - сколько ни напирали полки Пальмаха на село, крестьяне дер-жались. Дома села переходили из рук в руки, как в Сталинграде. Гибель Абд эль Кадира Хуссейни положила конец сопротивлению. Он погиб восьмого апреля 1948 года, случайной смертью. Он шел по полю, его окликнули двое из еврейского окопа, принявшие его за своего. Они окликнули его по-арабски: это были евреи из арабских стран, совсем недавно приехавшие в Палестину, и не знавшие иврита, эль Хуссейни принял их за англичан - неподалеку находились английские позиции, и до конца британского мандата было еще больше месяца и ответил по-английски "Хэлло, бойс". Его скосили одной очередью из пулемета.
Целый день тело эль Хуссейни лежало на поле битвы, пока палестинцы не поняли, что их вождь был убит. Яростной волной поднялись палестинцы и выбили евреев из Кастеля. Их контратака была столь мощной, что еврейские силы не смогли удержаться и откатились далеко от села. Через несколько дней Пальмах броском вступил в Кастель, но к изумлению бойцов в селе никого не было - Кастель был пуст. Горе захлестнуло Палестину, когда весть о смерти Хуссейни дошла до Иерусалима. Это было на Пасху, когда иерусалимские мусульмане обычно едут веселым поездом со знаменами, барабанным боем, громом литавров и стрельбой "фантази" на восток, в сердце пустыни, к древней крепости Нэби Мусса. Нэби Мусса лежит к востоку от дороги, идущей вдоль долины Букеа в Иудейской пустыне. Букеа - продольная складка на мятой и плешивой шкуре пустыни, неожиданно ровное место с лунным пейзажем. Чтобы посмотреть краем глаза на пустыню, если больше нет времени, нужно заехать в долину Букеа, к Нэби Мусса. С асфальта сходить и съезжать можно только в субботу и праздник, потому что в будние дни можно попасть ненароком под артобстрел: Иудейская пустыня -место зимних учений армии.
Нэби Мусса перл этой безводной долины. Судя по грудам камней кальколитической эпохи, это место считалось святым испокон веков. Мусульмане считают, что здесь погребен Моисей, хотя в Библии говорится, что Моисей погребен неведомо где на горе Нево, к востоку от Иордана. Это расхождение объясняют тем, что с маленького холма Нэби Муса видна гора Нево, и так это перепуталось с годами. Нэби Мусса - не скромная гробница шейха, но мощная четырехугольная крепость с многими куполами.
Ее воздвиг гроза крестоносцев, покоритель Кесарии, разоритель Арсуфа султан Байбарс. Он же завел обычай ежегодного праздненства в этом месте, когда десятки и сотни повозок устремляются из Иерусалима к святой гробнице Моисея. Тут праздновались свадьбы, гулялись гуляния, устраивались семейные пикники - и все это в Пасху, когда в Иерусалиме собираются многочисленные христианские паломники. Байбарс боялся, что однажды паломники захватят Иерусалим, и он хотел иметь под руками отмобилизованное мусульманское население. Этот праздник было особенно легко ввести потому, что мусульмане Святой земли когда-то были христианами и евреями, и склонны были отмечать весенний праздник Пасхи, вплоть до обычая красить яйца. Праздненство Нэби Мусса длилось 7 дней, а начиналось молебном на Храмовой горе.
Пасхой 1948 года окончился этот, продержавшийся семьсот лет, обычай. Траур по Хуссейни уничтожил радость весеннего праздника. Только в 1984 году, впервые за 35 лет, тысячи иерусалимцев выбрались в этот день к Нэби Мусса, к гробнице Моисея, на которого, как и на Палестину, у евреев нет монополии. После смерти Хуссейни положение палестинцев стало и вовсе отчаянным. Даже учитывая самого необученного феллаха с дедовским кремневым ружьем, они могли выставить в поле лишь несколько тысяч человек. На уровне организованных военных полевых частей - батальонов и бригад - у палестинцев были только отряды Каукджи, которые не могли сравниться с бригадами Пальмаха и Хаганы. Возможно, вся Палестина к западу от Иордана стала бы еврейской, и судьбу Лифты и Кастеля разделили бы Наблус и Хеврон, но в это время на помощь палестинцам пришел Арабский легион под командованием легендарного Глабба.
Глабб-паша, как его звали на Востоке, или сэр Джон Баггот Глабб, как его звали в Англии, был воином из того же теста, что и Лоуренс Аравийский и Орд Вингейт: европейским солдатом, подпавшим под очарование Востока. Но Лоуренса в наши дни считают выдумщиком, а Глабб доказал свое военное мастерство в настоящих боях. Орд Вингейт, английский офицер-десантник, выбрал сторону евреев в палестинском конфликте и стал первым наставником воинов Пальмаха. Глабб избрал арабов. Сын английского генерала, полковник Глабб отличился в Первой мировой войне, а после войны ускользнул от скучной казарменной жизни на Ближний Восток. Он научился говорить по-арабски, верхом на верблюде пересек в одиночку пустыню между Палестиной и Междуречьем, и в 1930 году получил важное задание от эмира Трансиордании, ставшее началом его карьеры.
В те годы оседлое население Восточного берега Иордана страдало от налетов воинственных бедуинских племен. Глабб был послан замирить бедуинов. Он пошел по необычному пути и вместо того, чтобы укрощать бедуинские племена огнем и мечом, он избрал подход Макаренко. Он понял, что бедуины гордятся боевой доблестью и сыграл на этом. Глабб создал отряды Разведчиков Пустыни (эль Бадрие), служба в которых стала высшей честью для бедуина. Он сколотил удальцов пустыни в дисциплинированные военные отряды и через два года налеты на города и села полностью прекратились, а свой боевой запал бедуины тратили в учениях и патрулях под командой Глабба.
"Я замирил бедуинов, не посадив ни одного в тюрьму и не потратив ни одной пули", говорил он о себе с гордостью. Эти отряды и стали основой Арабского Легиона. Президент Хаим Герцог писал: "Арабский Легион под командой генерал-лейтенанта сэра Джона Баггота Глабб-паши, ветерана Первой мировой войны, был наиболее действенной и хорошо обученной арабской армией. Свободно говоривший по-арабски Глабб преобразовал Легион из пограничных частей в пустыне - в современную армию. Глабб, душой слившийся со своими вольными и независимыми бедуинами, с его личным влиянием и авторитетом, смог создать внушительную воинскую силу, применив британскую дисциплину и организацию к бедуинам с их прирожденными боевыми качествами".
В 1941 году, когда в Ираке состоялся прогерманский путч, Легион шел в авангарде британской колонны на Багдад, по безводным пустыням, штурмовал оазис Пальмиру и отличился при взятии Багдада. Бедуины Глабба ходили в длинных "юбках" - галабие, волосы заплетали в косу, и английские бойцы прозвали их "девчонками Глабба".
В израильских учебниках и пропагандных изданиях всегда подчеркивается, что многие арабы сотрудничали с нацистской Германией. Это правда, но не вся правда. Были арабские лидеры, вроде муфтия Иерусалима хаджи эль Хуссейни, ставившие на Германию в борьбе с колониальной державой. Но были и воины Арабского Легиона, которые уничтожили германскую базу в Ираке и обезопасили Палестину.
В Ираке "девчонки Глабба" отличились в борьбе с прогерманскими повстанцами Фаузи Каукджи. Прошло несколько лет, и в 1948 году Глабб и Каукджи оказались невольно союзниками в войне. Получив приказ короля Абдаллы, Глабб пересек Иордан и пошел по трудным дорогам из Иерихона на Рамаллу - "по дороге Иисуса Навина", писал Глабб, склонный к библейским ссылкам, как и Орд Вингейт. С ним шли и палестинцы, "кряжистые горцы Хеврона, похожие на наших шотландских горцев, упрямые, стойкие, хорошие воины" (Глабб).
Глабб берег своих солдат, и не хотел бросать их в городские бои. Только под давлением короля он вошел в Иерусалим, но и там не очень старался взять западный, еврейский город. Война шла неудачно для арабов. Глабб пишет в своей книге, что денег ему не давали, обещанные суммы из Ирака и Египта так и не поступили, боеприпасов не было. Когда он объяснял королю, что армия не может воевать без патронов, его упрекали в том, что он продался сионистам. Деньги, как всегда, решали почти все: Голда Меир отправилась в Америку для сбора средств на войну и собрала 50 миллионов долларов. Это в три раза превышало годовой доход Саудовской Аравии от продажи нефти в 1947 году: в те годы у арабов не было нефтяных богатств, а то, что было, они не спешили потратить на палестинцев. (Военные бюджеты арабских стран того времени показывают, что, в конечном итоге, у Израиля было куда больше денег. Бюджет Египта составлял 8 миллионов фунтов, Сирии - 2,5 млн.ф., Ливана - 1 млн.ф., Ирака - 6 млн.ф. и Иордании - 7,5 млн.ф. Вовсе не все эти суммы предназначались для войны в Палестине). В распоряжении Глабба не было и десятой части той суммы, которую привезла Голда Меир. Поэтому он стремился к перемирию с израильтянами. Не из пацифизма, в этом старого вояку не стоило упрекать, не из трусости - из-за нехватки боеприпасов и денег. Все же Легион повоевал, и в тяжелых боях удержал Латрун и высоты за Маале ха-Хамиша, на пути к Рамалле. Поэтому крестьяне района Латруна - Ялу, Дейр Аюба, Имваса, Бет Нубы - смогли прожить под сенью своих смоковниц на 19 лет дольше, чем крестьяне ближней Абу Шуши - только в 1967 году, после Шестидневной войны, к ним пришли армейские бульдозеры, смели их дома с лица земли и превратили окрестности в заповедник горного сельского хозяйства, Парк Канады в честь пожертвовавшего на его создание канадского еврейства.
Для того, чтобы добиться перемирия с Израилем, Глаббу пришлось сдать без боя район "малого треугольника" в районе Вади Арра, от Кафр Касема до Тиры. Он оправдывал это решение тем, что удержать этот район было невозможно, и его сдача спасла жителей от изгнания. Возможно: в однообразном описании географических локаций вроде "село икс служило базой для бандитских шаек, было взято доблестной дивизией Пальмаха "Игрек". Сейчас его развалины видны к западу от замка Зед и т.д." село Тира выделяется. Она тоже служила базой и опорой, но доблестные части Пальмаха не смогли отбить ее у солдат Легиона, хотя долго пытались. Поэтому жители остались на месте, по условию о перемирии.
Все прочие силы арабских государств, которые так любят перечислять израильские историки-популяризаторы, не собирались проливать кровь за Палестину, которая досталась бы королю Абдалле. Арабские государства ненавидели друг друга, и вводили войска в Палестину лишь, чтобы присмотреть друг за другом. Только палестинцы - и Арабский Легион с Восточного берега воевали всерьез, но силы были неравны.
Глаббу и Арабскому Легиону удалось остановить израильтян, но отбить коридор они не смогли. Заключенный на Родосе договор о перемирии закрепил эту границу, а прошедшее время сделало ее священной в глазах самых прогрессивных израильтян, готовых поступиться более поздними завоеваниями. В этих местах можно призадуматься о странном повороте событий, приведшем к конфронтации. Если бы староверы России попытались выселить православных, утверждая, что до Петра вся Россия крестилась двуперстием; если бы копты Египта пытались изгнать мусульман в пустыню, если бы друиды Уэльса потребовали эвакуации Лондона, - возник бы исторический эквивалент происходившему в 1948 году. Палестинцы, жители Святой земли, были прямыми потомками древних обитателей страны. Они чтили ее святых от Моисея и Давида до Маккавеев и Иисуса, ее святыни от Храмовой горы до гробницы патриархов и Гроба Господня. Они возделывали поля, виноградники, оливковые рощи, ухаживали за ее родниками.
Пришельцы-евреи тоже были потомками древних обитателей страны, давно покинувшими ее в силу разных обстоятельств, хранившими древнюю религию страны. Объединившись, слившись в один народ, пришельцы и местные жители смогли бы исцелить древнюю шизофрению Палестины, стародавнее раздвоение личности, по которому оставшиеся в Палестине перестали считать себя евреями, а евреи за рубежом перестали считать себя палестинцами. Вместо этого две половины единого целого взялись за оружие, стараясь уничтожить друг друга. Погромы в Хевроне и Яффе показали, что и палестинцы готовы на погромы, на резню, на уничтожение мирного еврейского населения.
Говоря мудрыми словами Джорджа Бреннана (он писал про гражданскую войну в Испании): "В гражданских войнах больше крови проливает победитель". В войне 1948 года победили евреи. Соответственно, пролитая кровь была палестинской - и она отравила землю, отнятую у палестинцев. Из разрушенных домов Лифты вышло "еврейское подполье" - группа, занимавшаяся взрывами в мечетях и церквах в начале 1980-х. В сотнях поселков и городков, вроде Маоз Цион, построенных на месте разрушенных арабских сел, вроде Кастеля, вырос новый народ, готовый отнять Страну Израиля у победителей 1948 года израильский восточно-еврейский народ.
Шизофрения оказалась заразительной.
ГЛАВА XV. ВОСТОЧНЫЕ ЕВРЕИ ЗАПОЛНЯЮТ ВАКУУМ
На землях Иерусалимского коридора возникли поселения двух групп - поселения восточных евреев и поселения израильтян - европейских евреев.
Восточные евреи составляли - и составляют - около 10% всех евреев мира. Их было мало в Палестине до 1948 года. Но, после изгнания палестинцев, правительство Бен Гуриона нуждалось в людях - не для работы, потому что хозяйство Палестины не могло занять столько человек, но для исправления демографического баланса, для создания еврейского большинства в Палестине между Иорданом и морем. Других желающих не было западно-европейские и американские евреи не стремились в Страну Обетованную, где не было работы или заработка. Восточно-европейские евреи могли послать только 300.000 человек. Поэтому сионисты организовали массовую иммиграцию из стран Востока, в основном из двух стран - Ирака на востоке (130.000) и Марокко на западе (260.000).
Правительство могло бы дать восточным евреям землю, попробовать воссоздать крестьянство, изгнанное в 1948 году. Но это не соответствовало Бен-Гурионовскому видению прогресса вместо этого для восточных иммигрантов возвели сначала бараки - маабарот, а потом многоквартирные блоки, бетонные дома; вроде тех, что остались от советских в Хелуане.
Экономической надобности в таком количестве людей, привезенных для демографического баланса, не возникло, многие из них стали вечными получателями пособий или мелкими торговцами на базарах. Другие стали работать на полях и заводах кибуцов у тех были деньги, кредиты, техника, земля. Так начался антагонизм между восточными и европейскими евреями.
Помню, как меня когда-то удивило, что восточные евреи не считают себя израильтянами. Я работал тогда в винограднике кибуца Эйн-Гев в долине Кинерета. Ранним утром мухтар, староста, привозил в Эйн-Гев десятки женщин из Тверии в окрестных городков на уборку винограда. Здоровые, смуглые, немолодые и некрасивые, все до одной еврейки из стран Востока, они говорили между собой по-арабски, и мухтар был единственным посредником между ними и кибуцниками - выходцами из Европы и их детьми. Женщины снимал" виноград с лоз, клали гроздья в ящики, а кибуцники ставили ящики на подводу. Затем я приторачивал свой допотопный трактор к подводе и вез виноград в Цемах, на перекресток дорог, ведущих на Бет Шеан, Тверию, Эль Хамму и Курен - там, где раньше стояла арабская деревня Саммак, а теперь - районный кибуцный завод по упаковке винограда.
Дорога Цемах - Эйн-Гев, узкая, неровная, была тогда единственной дорогой на Голанское плато, по ней то и дело шли грузовики наверх. Они противно гудели, требуя, чтоб я освободил дорогу. С точки зрения правил дорожного движения они были правы, но если бы я то и дело съезжал на обочину, виноградный сок вместо спелых гроздьев привез бы я в Цемах. Поэтому весь день занимался я нескончаемой бескровной дуэлью с шоферами грузовиков кто первым свернет с дороги. В пору уборки винограда температуры у Кинерета легко заходят за 40 градусов. У трактора не было ни крыши, ни навеса, даже кабины. Поэтому я гонял в одних шортах и сомбреро и загорел дочерна. Женщины спрашивали меня: "Миэйзо ада ата?" ("Какого ты роду-племени"?) и предлагали выбор: марокканец, ливиец, румын или израильтянин. Русских тогда еще не было, а израильтянами они называли выросших в Израиле детей европейских ашкеназийских - евреев. Когда я говорил им, что они и их дети -тоже израильтяне, они с сомнением в голосе соглашались: "Да, но..." С годами это ощущение - что ни сами восточные евреи, ни их дети не станут израильтянами крепло, в особенности в так называемых городах развития в черте оседлости восточного еврейства. Амос Оз, "израильтянин", как сказали бы сборщицы винограда из Эйн Гева, описал в одном из очерков своей книги "Где-то в стране Израиля" визит в такой неразвивающийся городок Бет Шемеш.
Там он столкнулся с безумной, животной ненавистью к "ашкеназам". Молодые восточные евреи говорили с Озом, как с врагом по восточному обычаю, даже врагу, если он приезжает в гости, не перерезают горло, а предлагают кофе, но вражды это не снимает. Они рассказали ему свою версию Сотворения: ашкеназы привезли их родителей насильно в страну Израиля, чтобы здесь их эксплуатировать, выжимать их пот, использовать на черных работах. Затем пришла Шестидневная война 1967 года и освободила их - появились арабы, более дешевая рабочая сила, я надобность в эксплуатации восточных евреев исчезла. Потому теперь ашкенази требуют отдать арабские земли арабам - чтобы снова эксплуатировать восточных евреев. Они ошиблись в одном - не было экономической необходимости в появлении восточных евреев, и эксплуатация была скорее способом занять их. Но это не так уж важно дня молодого поколения, что на деле их родителей привезли, чтоб восполнить вакуум, образовавшийся при изгнании палестинцев.
О том, как организовали "привоз" восточных евреев рассказывает Том Сегев в своей книге "1949". "Израиль делал все, чтобы евреи Ирака не смогли остаться в Ираке, чтобы они опротивели населению. Этой цели служила шумная кампания против Ирака и его представителей за рубежом. Хотя израильские руководители прекрасно знали, что ничего подобного не произошло, они распространили слухи о массовых казнях евреев в Багдаде, устраивали демонстрации перед ООН и веред иракскими посольствами, угрожали погромами арабского населения Палестины. В результате этого иракский парламент принял решение об изгнании иракских евреев. Уже после этого произошел взрыв в багдадской синагоге, в чем упорно обвиняли посланцев израильского "Мосада". И хотя это обвинение доказано не было, сам факт его указывает, что иракские евреи считали его вполне возможным".
И в других местах создавалась истерия, оказывалось давление на то или иное арабское правительство - и в результате в Израиль шла еще одна волна восточных иммигрантов.
На деле подобные методы использовались и относительно иммигрантов из Польши, Чехословакии и других восточно-европейских стран. "Мосад" перехватывал письма иммигрантов своим родственникам, если в них содержалась критическая картина жизни в Израиле. В это смысле судьба восточных евреев не так уж отличалась от судьбы прочих иммиграционных волн после 1948 года но их дискриминация в Израиле помогла им сохранить в памяти приемы, повлиявшие на их приезд, и увековечила их вражду к "израильтянам". Вместо того, чтобы сердиться на сионистский истаблишмент, они обратили свою ярость на всех ашкеназов.
Несколько лет назад, на здании ритуальной купальни в иерусалимском районе Бака, где стоят красивые арабские дома (их жители были изгнаны в 1948 году, и их место заняли восточные евреи) появилась огромная надпись "Ашкеназов - в Освенцим". Эту надпись обыграл иерусалимский русский художник Михаил Гробман - он включил ее в одну из своих картин, что вызвало массу протестов. Надпись осталась там и поныне.
К западу от Иерусалима находится Эн Карем, с его прекрасными домами, образцовая палестинская деревня без палестинцев. Мы уже упоминали ее деревенский источник, у которого встречались русские монахини. Пилигримы обычно подымаются по ступеням около родника к католической церкви Встречи с ее древним гротом, где показывают камень, в котором чудодейственно укрылся св. Иоанн, когда его искали враги. В гроте следы пересохшего родника и водосборника двухтысячелетней давности - по преданию, тут стоял летний дом Елизаветы и Захарии, родителей Иоанна. У входа в церковь надпись: слова, с которыми Елизавета обратилась к Марии (Лука 1,42): "Блаженна ты средь женщин и блажен плод чрева твоего" на всех языках. Верхний этаж - современная церковь с интересными фресками Вагарини и Манетти, на них изобра-жены достойные женщины прошлого, от Евы и Сарры до Марии и Елизаветы.
Один из самых красивых монастырей Эн Карема находится на вершине холма: французский монастырь Сестер Сиона, основанный обратившимся в христианство евреем Ратисбоном. Ратисбон, обратившийся после того, как ему явилась Пречистая Дева, основал еще и красивый монастырь Ратисбон на улице Шмуэль га Магид в центре Иерусалима, наполовину занятый правительственными учреждениями. Он похоронен в эн-каремском монастыре, где Сестры Сиона и по сей день особо приветливы к святому народу Израиля.
Внизу стоит церковь Иоанна Крестителя, древняя церковь, сейчас - центр баптистской церкви. Несколько подальше от села Св. Иоанн в Пустыни, возможно, самый красивый действующий монастырь в Израиле вообще. В нем живут французы, придерживающиеся обряда восточной церкви, но покорные Папе. Весь склон горы перед монастырем выглядит, как сказочная лужайка с цветами, оливковыми деревьями, зеленой травой. В монастыре за высокими стенами на крутом склоне пещера, где по традиции жил в пустыни Иоанн Креститель. Источник Эн-Хабис ("источник отшельника") бьет у пещеры и стекает по вырубленному тоннелю, в котором трудно пролезть, в красивый бассейн с золотыми рыбками. Монахи приветливы, туристов там бывает мало, и мы приходили туда несколько раз с детьми, которые были в восторге от родника и золотых рыбок.
В самом селе несколько картинных галерей, в том числе Дебел, самая известная галерея Иерусалима, часто выставляющая работы русских художников, несколько ресторанов, в том числе дорогой и скверный венгерский, приятное кафе у деревенского источника, музыкальный центр, где дают ресита-ли и камерные концерты. Но и тут конфискация земель и домов не пошла впрок новым жителям.
Как-то раз моя непослушная ослица Линда порвала веревку и удрала из сада в поисках зеленого пастбища. Осиротелый, с веревкой в руках бродил я по окрестным долинам около Эн-Карема, спрашивал прохожих, не видали ли они серой ослицы с коричневой полосой по крупу. Одни в ответ упоминали Саула, который тоже искал ослицу, а нашел корону, другие крутили рукой у виска. На главной улице Эн Карема я обратился к человеку в восточной ермолке. Он посмотрел на меня внимательно, вычислил "западное" происхождение и ответил: "Жаль, что всех вас Гитлер не сжег". Такой реакции мне не доводилось встречать ни в одном из палестинских сел, где у жителей объективно больше оснований для ненависти к евреям.
История Эн Карема после 1948 года лишнее доказательство тому, что в чужих домах и земле нет благословения. В дома Эн Карема после Изгнания поселили восточных евреев. Они страдали - сейчас трудно понять, почему, - и требовали, чтобы им дали шикун, квартиры в бетонных домах пятидесятых годов. Возможно, в арабских домах они чувствовали, что они превращаются в арабов, а этого им не хотелось. Со временем художники и прочие люди со вкусом и деньгами, европейские евреи, заметили Эн Карем и купили до дешевке роскошные виллы, обитатели которых радостно переехали в израильские черемушки. Цены на арабские виллы быстро выросли до полумиллиона долларов, и ненависть оставшихся восточных евреев к европейским росла с той же быстротой. В "Путешествии к правоверным" Нэйпола в описании Пакистана содержится ряд замечаний, позволяющих заметить любопытную параллель между исламским Пакистаном, возникшим в части Индии, и еврейским Израилем, возникшим в части Палестины: "Мусульмане Индии пробудились в тридцатых годах. Их обуяла двойная ненависть к иностранцам и к индусам. Поэтому Пакистан построен на ненависти. Затем они стали делить собственность индусов, бежавших из Пакистана. Многие, пришедшие из Индии, получили что-то в обмен на ничто. Таково было отношение к вещам тогда, такое и осталось сейчас".
По сей день восточные евреи помнят, что основной источник всех богатств Израиля, его земли, дома, - были конфискованы в 1948-1955 у арабов. Поэтому такое острое ощущение, что их, восточных евреев, обделили при этом великом дележе.
Новые иммигранты, в том числе пишущие по-русски, в своих попытках анализировать израильскую действительность, находили корень зла в израильской системе социального обеспечения, далеко не щедрой; например, Виктор Богуславский пишет о том, что он называет "сефардским шоком": "они открыли для себя институт социальной помощи (3-4 тыс. дол. в год на семью - при абсолютном безделиц - хрустальная мечта двух третей населения земного шара). Широкие массы, открыв кормушку, принялись ее сосать". Перенося реганитские филиппики на израильскую почву, русские "правые" забывают то, что помнят ориентальные евреи и знают израильтяне: а/ восточных евреев обделили при великом дележе награбленного, б/ восточные евреи получают, как и западные евреи, деньги из той же госкормушки, только более простыми, прямыми пути-ми, в/власти нуждались в восточных евреях в первую очередь для изменения демографического баланса, а не для работы.
Отношения между восточными и европейскими евреями дошли до своего надира после убийства Эмиля Гринцвайга на демонстрации за мир в Иерусалиме в 1984 г. Эмиль Гринцвайг был настолько типичным "израильтянином", как будто его выбрала специальная комиссия по отбору стереотипов, а не слепой случай. Выходец из кибуца, сын родителей из Европы, офицер запаса в отборных частях, интеллигент, работник института Ван Лир, борец за мир таким был убитый. Убийца (поселенец из Офры) был найден куда позднее, а во время убийства было известно только, кто нападал на демонстрантов: это были мелкие торговцы с базара Маханэ Иуда в Иерусалиме, жители районов бедноты, не окончившие школы, зачастую уклонявшиеся от военной службы. Пресса создала их обобщенный образ: "Нисим-михамуцим" ("Нисим - торговец солеными огурцами") - израильский вариант мясников - сторонников Эрнста Рема или прежних русских охотнорядцев. На этом фоне и появилась статья Амнона Данкнера "Нет у меня сестры". Данкнер писал: "Восточные евреи - никакие мне не братья. Меня убеждают, что я должен сидеть в одной клетке с бабуином, и если он хватает меня за горло, мне нельзя защищаться - некрасиво. Я должен только ощущать братство с бабуином и терпеть. Мне говорят о равноценности наших традиций - моей, традиции Гейне и Эйнштейна, и их - традиции целования ручек, гостеприимства и т.д. Меня это больше не устраивает, заключает Данкнер.
Газета, опубликовавшая статью Данкнера, получила тысячи писем, и в течение месяца Израиль только об этом и говорил. Данкнер был, конечно, неправ, потому что писал о неважном: дело не в том, что традиции восточных евреев более или менее важны и ценны, чем традиции европейских евреев. Это и не так уж очевидно. Эйнштейн в Израиль не приезжал даже в гости, а Гейне, пожалуй, пришлось бы плохо - из-за его религиозной нестойкости. Особой терпимости и либерализма у европейских евреев я что-то не замечал: когда я однажды осмелился пошутить на израильском русском радио о странном изобретении религиозных научников "субботний телефон", по которому можно говорить в субботу, не нарушая субботу" (я сказал, что если Господь хотел, чтоб евреи говорили по телефону в субботу, этот аппарат излишен, а если не хотел - то тем более) - меня назавтра уволил с работы не ориентальный бабуин, но обычный польский еврей Граевский, глава иновещания. Дело в том, что восточные евреи стали формироваться в новый народ. Но у израильтян, как восточного, так и западного происхождения, есть общие черты национального характера, вызванные великим дележом. Например, любимая израильская фраза: "магиа ли" - "мне тоже положено". В свое время юморист Эфраим Кишон писал об Израиле, как о единственной стране, где золотарь завидует не другому золотарю, но летчику или президенту. Множество израильских служащих получают зарплату практически ничего не делая, но ощущают, что им положено больше. Поэтому израильтян нелегко нанимать на работу - они считают, что им должны платить не за работу, но за сам факт службы, за потраченное время. Русские евреи, приезжавшие в Израиль в начале 70-х годов, немало пострадали от этого основного свойства израильтян: когда мы покупали квартиры в кредит, покупали машины без 200% пошлин, ездили за границу без налога на выезд, израильтяне - и восточные, и западные, ужасно возмущались, говоря, что им это положено. Деньги на абсорбцию русских евреев шли не из награбленного в 1948, но из Америки, однако национальный характер не так быстро меняется - израильтяне считают, что в стране происходит дележ пирога, от которого нужно урвать кусок. Да, может, они и правы - какая разница, откуда идет не заработанное из Америки или от дележа палестинских земель. Поэтому и восточные, и западные евреи стали активно использовать арабский труд после 1967 года - если израильтянам все положено, кто-то должен работать. Поэтому в наши дни возникло национально-вертикальное разделение труда: израильтянин-ашкенази - архитектор, восточный еврей - подрядчик и десятник, кирпичи таскает араб. Израильтянин - хозяин апельсиновой рощи, арабы убирают апельсины, восточные евреи командуют погрузкой. Евреи, которые немало старались подчеркнуть различие между палестинцами-христианами и палестинцами-мусульманами, проглядели момент возникновения новой нации - восточно-еврейской. И та тоже неоднородна. Израильтяне создали в свое время образ единого восточного еврейства, в то время, как сами восточные евреи - уроженцы Магриба и Месопотамии - вовсе не ощущали внутренней связи и единства между собой. Сам термин "адот а-мизрах", восточные общины, обозначение всех не-европейских еврейских групп, (вроде "инородцы") сплотил общины, разобщенные ранее. Поэтому сейчас восточные евреи куда ближе друг к другу, чем были в 1948 году, хотя различия остались в силе: иракские евреи так и не спелись с евреями Марокко. Иракские евреи принесли с собой из Багдада социалистические традиции и нашли общий язык с социалистическим истаблишментом ашкеназийского Израиля. Йеменские евреи оказались наиболее "израильскими", они способны без усилий жить с "израильтянами" любой партии благодаря своему легкому, идеальному характеру.
Евреи Магриба - одна из самых больших общин Израиля у себя на родине не знали социализма и сионизма. Амос Оз утверждает, что между Марокко и Польшей немало общего - Менахем Бегин из польского местечка и Абузагло из касбы Феза жили на окраинах французской провинциальной культуры, с ее культом семьи, патриархальности, целованием ручек, маршалами в роскошных мундирах, патриотическими речами и адвокатами. Эта культурная общность, по мнению Амоса
Оза, и привела евреев Марокко в партию Бегина.
Но дело обстоит проще - евреи Марокко блоком пошли за партией Бегина, потому что она была в оппозиции правящему истаблишменту. С тех пор партия Бегина и Шамира стала марокканской партией, хотя в ее руководстве сидят считанные марокканцы. Это не парадокс - в руководстве партии русского рабочего класса РКП (б) было больше мещан, евреев, захудалых дворян и разночинцев, чем рабочих от станка. В этом сегодняшнее израильское общество напоминает ливанское - партии выражают интересы различных этнических групп, и используют идеологии лишь как дымовую завесу своей этничности.
Расселение восточных евреев было произведено по всему Иерусалимскому коридору, вплоть до Мусрары, стоящей против Дамасских ворот Старого города где был остановлен напор бригад Пальмаха. Мусрара была богатым районом, и новых эмигрантов поселили в ее виллах. Как и в Эн Карем"", они страдали и мечтали о квартирах в современных бетонных блоках. Арабские виллы не пошли им впрок - Мусрара славится наркотиками, бандитизмом, проституцией, нищетой. Европейские евреи пробовали покупать дома в Мусраре, и район мог бы стать вторым Эн Каремом, но местные жители оказались слишком враждебными, слишком мало европейских ее-реев успело купить дома, прежде чем местные жители подняли цены до манхэттенских, и в результате Мусрара осталась марокканской и довольно опасной.
Из Мусрары вышли "Черные Пантеры" - заметное в начале 70-х годов движение молодых марокканских евреев. Один из них, Саадия Марциано, стал потом членом парламента от левой партии "Мокед" - "Шели", другой, Чарли Биток, от коммунистической партии "РАКАХ/Хадаш". Для обеих левых партий немалым разочарованием было то, что эти депутаты не смогли привлечь "свой" электорат - в Мусраре за партию Чарли Битона проголосовало два или три человека, столько же получила партия Саадии Марциано. Видимо, потенциальный электорат "Пантер" не одобрил ни их союза с "ашкеназийской" и "арабской" партиями, ни вообще союза с левыми. Победа Ликуда, подлинной партии северо-африканского еврейства, на выборах 1977 г. и вовсе похоронила шансы "Пантер". Марокканские евреи предпочли голосовать за Бегина и Давида Леви.
Флиртовали с жителями Мусрары и прочих восточных районов все левые партии ашкеназийского Израиля, но это обернулось разочарованием - восточный люмпен-пролетариат предпочитал шовинистские, религиозные партии - Ликуд, Шас, р. Каханэ. Главная ошибка левых основывалась на неверной теоретической предпосылке: они определяли классовое положение по доходу, а не по отношению к средствам производства. Жители районов бедноты были бедными, но это еще не делало из них пролетариев: это были люмпены, профессиональные безработные, мелкие торговцы вроде иранских "базари". Как в Германии 1933 г. и в Иране 1978 г. они были готовы поддержать самое реакционное движение. Но ни одна левая партия не произвела марксистского анализа, чтобы определить их место в схеме производственных отношений, но по сей день увлечение "Пантерами" не прошло.
Я, впрочем, и сам увлекался ими. Молодым солдатом, в отпуске перед дембелем я шатался по дождливым улицам Иерусалима, не зная, куда пойти, ни в этот день, ни в будущем. Мальчишка с кипой-ермолкой подошел и сунул мне листовку: объявление о митинге р. Каханэ в одном из залов Иерусалима. Я пошел от нечего делать: цивильный Израиль был для меня книгой за семью печатями. Каханэ кричал с трибуны, требовал ограничить рождаемость у арабов, карать тюрьмой за межрасовую любовь, - его беспокоили плодородные куссы палестинок и любострастные зеббы палестинцев. Он был окружен стайкой мерзких молодчиков, узких в кости, пестро одетых детей бедных восточных трущоб. Стоило кому-то из противников Каханэ сказать слово, как они кидались на него, ревом заглушая голоса протеста. (Впоследствии среди молодчиков Каханэ выделился выходец из России Виктор-Авигдор Эскин, смазливый, смахивающий на любимца Иоанна, Басманова, "с девичьей улыбкой, с змеиной душой", блондинистый, мечта Эрнста Рема. Он специализировался на интеллектуальной стороне работы он с несколькими дружками срывал собрания в Академии, в институте Ван Лира, врывался, орал "Изменники! Продались арабам!", пока его не выводили. Он пользуется большой популярностью среди русских евреев (и евреек) и по сей день).
На том собрании каханистов определилось мое политическое будущее. Так меня вдохновили слова Каханэ, что я попросил слова и сказал: "Квод ха-рав, почтеннейший раввин" - тут молодчики Каханэ живо заткнули всем рты, чтоб не мешали говорить молодому человеку, величающему Каханэ "квод ха-рав". Я воспользовался тишиной и спросил, во-первых, собирается ли он ограничить рождаемость у палестинцев кастрацией мужчин или стерилизацией женщин, и, во-вторых, почему его молодчики так похожи на штурмовиков Рема?
Ответа я не услышал, штурмовички Кахане бросились на меня бурной лавиной, и митинг на этом окончился, началась свалка. Противники Каханэ окружили меня тесным кольцом и сражались, как за тело Патрокла. Я стоял посреди кольца и еще что-то втолковывал сторонам. Затем защитники увели меня и привели в кафе "Таамон". И тут выяснилось, что мои спасители были "Черными Пантерами", принявшими меня за араба - полустертый русский выговор похож на арабский, а черты лица у арабов и евреев сходны. Так началась моя дружба с "Пантерами". И хотя они были ненадежными союзниками иерусалимской левой, они придавали ей хоть какую-то глубину, хоть как-то выводили ее из салонных просторов.
Один из центров жизни восточного еврейства - рынок Маханэ Иуда, на западе Яффской дороги. Этот огромный рынок - подлинный бастион крайне правых "базари", и лидерам лейбористского, ашкеназийского Израиля там обеспечена враждебная встреча. Шимон Перес пробовал заходить на рынок в ходе своих предвыборных кампаний, но дело чуть не окончилось судом Линча.
Восточные евреи, жители Катамонов, Мусрары, Нахлаот, и других районов занимаются торговлей и мелкими подрядами, где можно не платить налогов. Поэтому в основном они не так уж бедны, как представляется по официальным отчетам, относящим их к беднейшей прослойке. В правительственных учреждениях раньше восточных евреев было очень мало, но после 1977 года многим удалось продвинуться и занять важные посты. Там, где им удалось это сделать, ашкеназийские работники жаловались на самую ярую дискриминацию со стороны новых начальников. В особенности много было таких жалоб у работников министерств, оказавшихся в руках у ТАМИ, предшественницы ШАС, в частности, в министерстве Абсорбции Иммигрантов. Главный праздник марокканских евреев мимуна, который они празднуют по окончании праздника Пасхи. Они связывают его происхождение с памятью Рамбама, но, видимо, это чисто марокканский праздник, который они принесли с собой. В вечер мимуны марокканские евреи ходят друг к другу в гости, а в наши дни власти поощряют и приглашения ашкеназийцев. В день мимуны согни тысяч марокканцев собираются в саду Саккера, на огромный пикник, где каждая семья печет себе шашлыки на угольях под музыку огромных магнитофонов. Прочие восточные общины ставят там свои па-латки: марокканцы - самая большая восточная община, и прочие общины равняются на нее. Одно время мимуна носила ярко анти-ашкеназийский характер, но в наше время это, видимо, прошло. Это не очень интересный праздник для постороннего наблюдателя.
Другой праздник восточных евреев связан с паломничеством в Верхнюю Галилею, к горе Мерон. Его совершают на 33-й день после Пасхи, и он называется Лаг баОмер. Праздник этот напоминает, видимо, старые праздники Палестины, когда богослужение совершалось "на каждой высоте и под каждым развесистым деревом". Только теперь восточные евреи поклоняются не Ваалу, но святым мощам рабби Иоханана бен Заккая. Лаг Баомер на горе Мерой несколько диковатый праздник, но очень впечатляющий. Машину приходится оставить за несколько километров от высоты такова плотность паломников. Среди собравшихся многих тысяч пилигримов почти никто не говорит на иврите - только на языках Восточного рассеяния, от муграби до ладино, и на всех говорах арабского. Машины стоят плотными рядами на километры по сторонам дороги, семьи сидят прямо рядом с ними на огромном многотысячном пикнике на лоне природы, где на каждого приходилось примерно но тридцать кв. сантиметров. У самой гробницы р. Иоханана идет подлинный восточный спектакль масса старух, дикого вида молодые люди с бородами истово молятся и просят милостей у угодника. Сама гробница, старый, двухтысячелетний сенотаф, осиянная сотнями свечей и лампад, напоминает одну из многочисленных "вели", старых ваалов Палестины. Это не единственное святое место на горе Мерон, самой высокой горе Святой Земли, которую в старину именовали горой Табор в наши дни горой Табор считается гора в долине Изреэля, но возможно, и гора Мерон носила это имя. Около площадки с видом на Цфат ("мицпор Цфат") руины древнего сооружения, которые считались святыней местных друзов. Возможно, была "высота" и на вершине горы, но сейчас там находится военный лагерь, и проверить это невозможно. Арабские села на горе Мерон исчезли в 1948 году. Сохранились руины села Джермак, где в начале XIX века евреи и палестинцы жили вместе и возделывали землю. Основателем еврейского поселения в Джермаке был р. Израиль Бак из Бердичева, печатавший там еврейские книги и лечивший больных. Евреи и палестинцы жили мирно, но после землетрясения 1837 года евреи покинули село и уехали в Иерусалим. Палестинцы же лишились домов в 1948 году.
За день до празднования на горе Мерон восточные евреи празднуют несколько менее популярный праздник р. Меира Чудотворца у гробницы этого святого к востоку от Тиверии. Само ивритское имя святого угодника: Меир Баал Га-Нес - напоминает о Баале, пишет Анри Волохонский, русский израильский поэт из Ленинграда-Тиверии-Мюнхена. Несомненно, гробница р. Меира - древняя высота, а значит, на ней, видимо, поклонялись Ваалу, но было ли имя местного Ваала ГаНес, никому не ведомо. Сама гробница р. Меира с ее голубым двойным куполом видна издалека, и с ее окрестностями связано много легенд - против нее в море бьет источник святой Мириам, сестры Моисея. Набожные восточные евреи посещают гробницу р. Меира прежде чем подняться на гробницу р. Иоханана на горе Мерон.
Новый марокканский праздник и культ возник вокруг гробницы святого Баба-сали в городке Сдерот. Там живет преемник и потомок святого, и там собираются десятки тысяч верующих на поклонение, к великому неудовольствию ашкеназийских "израильтян". Конечно, восточные евреи - не какие-то монстры, привезенные вместо ангелов-палестинцев. Они довольно похожи на арабов-горожан, что заметил и Бялик в свое время. Этот "внутренний пролетариат" израильской империи стал в последние годы все более активно влиять на ход израильской культуры, и только в его среде возникла интересная новая музыка. Музыкальная культура "первого Израиля" состоит из сплава восточно-европейских и американских мотивов. Второй Израиль - как и американские негры 20-30-х годов - нашел свое самовыражение в музыке, и эта музыка захватывает и ашкеназийский "первый Израиль", и палестинцев.
Почему "израильтянам", европейским евреям, не удалось окультурить, ассимилировать восточное еврейство? Одна, простая, причина заключалась в относительных размерах общин. Восточное еврейство не уступало, а то и превосходило численностью "израильтян", и, как и любая еврейская община, восточные евреи были адептами в искусстве борьбы с ассимиляцией. Но была еще одна дополнительная причина: без ассимиляции палестинцев не было возможно ассимилировать восточных евреев. Пока сегрегированное существование арабов оставалось принципом существования Израиля, из этого следовало и сегрегированное существование других общин.
Сегрегировав палестинцев, израильтяне запустили в ход старую восточную динамику сегрегации. Ведь на востоке одни и те же общины существуют в течение сотен лет, не смешиваясь, они разеделены стеной, каждая живет по-своему и не вмешивается в дела другой: армяне торгуют, греки правят от имени турок, арабы пашут, бедуины
воюют. Только исключительные обстоятельства - вроде вторжений Иисуса Навина и Омара ибн Хаттаба могли сломить эту систему на какое-то время. Сохранив старую систему, израильтяне просто приобщили новые цвета еврейской эмиграции к ближневосточной мозаике.
Возникающая сейчас восточно-еврейская нация с ее преобладающей магрибской группой хочет того же, что и другие народы самоуправления, связности, единообразия. Проще говоря, она хочет страну Израиля для себя. А это залог конфликта с другими
общинами Палестины. Эта новая нация не ощущает родства с прочими евреями страны Израиля. Недавно Тель-Авивский университет провел социологический эксперимент: членам различных групп было предложено дать милостыню ("оказать помощь") нуждающейся еврейской семье. Менее 5% восточных евреев проявили готовность дать милостыню нуждающейся семье "Абрамовича", хотя 90% тех же восточных евреев были готовы помочь нуждающемуся "Абузагло". Европейские евреи почти не проводили различия между "Абрамовичем" и "Абузагло" - 75% были готовы помочь хоть тому, хоть другому. Это показывает, что до последнего времени европейские евреи стыдились признаться в этнических предрассудках, а восточные евреи не стыдились, то есть восточные евреи ощущали себя особой этнической группой, а "израильтяне" все еще надеялись их ассимилировать.
В будущей борьбе за господство в Стране Израиля будут участвовать не только израильтяне и палестинцы, но и еще отдельная этническая группа восточно-магрибского еврейства, а в таком треугольнике расстановка сил неясна. Восточные евреи были привезены "израильтянами" вместо изгнанных палестинцев. После убийства Гринцвайга и последующего кризиса в отношениях между еврейскими общинами у многих израильтян возникло ощущение совершенной ошибки - возможно, с палестинцами было бы не труднее ужиться и скольких войн удалось бы избежать". Это тебя, чертова сефарда, надо было прогнать, а не палестинцев, - говорит герой Коби Нива ("Гаарец", 24.8.1984). Впрочем, в истории последнего слова не бывает - через двадцать лет, может, мой сын убежит в эль Джиб или Абуд от антиашкеназийских погромов в Иерусалиме. Когда образующаяся в наши дни восточно-еврейская нация станет реальностью - кто знает, какие народы окажутся друзьями, а какие - врагами в ближневосточной мешанине мусульман, христиан, друзов, ашкеназов, сефардов, бедуинов, феллахов?
ГЛАВА XVI. БЕЖЕНЦЫ И ТЕРРОР
Неподалеку от Кастеля - еще одна грустная и прекрасная руина, маленькое горное село Сатаф. Оно находится на склоне глубокого вади, нахаль Сорек. Добраться до Сатафа можно сверху и снизу. Внизу, в русле нахаль Сорек, проходит хорошая дорога к мошаву Бар Гиора. В нескольких сотнях метров от поворота на Цову от дороги отходит тропинка и круто ведет вниз, к Сатафу. Сверху можно доехать на машине: нужно свернуть на проселочную дорогу на юг от развилки Цова - Кастель-Эн Карем.
В Сатафе -очень красивые источники, и там можно понять, как обеспечивало себя горное село водой. У главного источника большой водосборник, на дно его ведут ступени. Из водосборника канавы ведут воду вниз, на посадки. В тоннель источника легко влезть и выйти через вертикальную шахту в пещеру, и оттуда наружу, вверх. Лазить по тоннелям источников - мое любимое занятие летом - в них прохладно, журчит вода, заодно удается и искупаться. Интересно пройти карстовым ходом подземной реки или вырубленной шахтой для спуска к воде. Главный источник Сатафа тем и интересен, что он - маленький, неизвестный - практически может научить нас всему, что можно знать об источниках. Из основного, нижнего выхода вытекала вода. Затем люди врезали тоннель в поисках главного потока. По глухим, никуда не идущим поворотам тоннеля можно понять, что поиски были непросты, что каменорубы несколько раз ошибались, теряли направление струи и возвращались, пробовали заново.
Наконец им удалось нащупать подземную пещеру, образованную карстовым процессом - камень гор Иудеи мягок, это не северный гранит, и вода легко точит его, образуя подземные пустоты, реки, пещеры.
В пещере возникает естественный коллектор воды. Затем в найденную пещеру опускают вертикальный колодец, а по основному выходу вода продолжает течь переливом в водосборник.
Чтобы пролезть туннелем источника, не нужно быть циркачом или спелеологом, и это необходимо для постижения потаенных прелестей Нагорья. И не только потому, что сами тоннели прелестны, хорошо обработаны, заботливо ухожены, но и потому, что так вы поймете, сколько забот прилагают жители гор, чтобы обеспечить себя водой для питья и для сельского хозяйства.
Второй источник, с другой стороны деревни, вытекает из довольно большой и круто уходящей вверх пещеры. У входа в источник сейчас получилось настоящее озеро, превращающееся в болото к лету. Когда хозяева села жили здесь, они, конечно, отводили воду к своим посадкам.
Во второй источник очень легко влезть, посидеть внутри в его пещере и прохладе жарким летом - одно удовольствие. В последнее время Сатаф стали превращать в национальный парк, улучшили дорогу, очистили источник, поставили смотрителя.
Набитого соломой чучела палестинца у источника еще не поставили.
Дома Сатафа полуразрушены, только несколько из них остались в относительной целости. Дома были разрушены в ходе военных учений - здесь в начале
пятидесятых годов тренировались в своей смертоносной науке солдаты "отряда 101", спецотряда коммандосов, занимавшихся карательными акциями в тылу врага, налетами и убийствами на тогда неоккупированном Западном берегу - возмездием за кровопролитные налеты палестинских федаинов, мстивших за разрушение своих деревень, вроде Сатафа.
Весь коридор полон таких следов разрушенных сел и хуторов. Источник Эн Джоз, окруженный ореховыми деревьями и миндалем, бьет маленьким райским ключом у основания горы, на вершине которой разбит национальный парк. К нему ведет дорога, начинающаяся рядом с дорогой на Сатаф. Это был обжитый уголок до 1948 года с его аккуратными террасами, акведуками, фруктовыми деревьями, но сейчас даже следа дома не осталось.
Сладчайший источник Эн Таннур растекается ручьем по неширокой долине, мимо руин села Алар. Вот здесь, у этого ручейка, где растет огромная смоковница, роняющая зрелые смоквы в его воду, я хотел бы родиться - но тогда я оказался бы в лагере беженцев Дахейше и смог бы только поглядывать на руины родного дома, так плавно переходящие в византийские руины. Земли этой маленькой долины, где жило и кормилось несколько сот феллахов, получил соседний мошав, где живет шестьдесят марокканских семей. Они даже не обрабатывают их только маленькая часть занята посадками фруктовых деревьев. Плоды убирают беженцы из Дахейше. Пастухи Хевронских гор пасут стада поселенцев.
Другая разрушенная деревня находится у самой железной дороги, турецкого полотна, соединившего Яффу и Иерусалим и предвосхитившего хиджазскую трассу на Медину. Это Дейр эш-Шейх, маленькое село, в центре которого - руины древнего монастыря, превратившиеся со временем в вели и центр паломничества для крестьян окрестности. Сейчас вели заброшен и его стены вандализированы графитти израильских школьников. Это один из самых больших вели Нагорья, и он прекрасно виден на расстоянии с его многими куполами.
От Дейр Шейха вверх идет вади, полное следов погибшей жизни - источники Эн Кталаб в его русле крутили жернова мельниц до 1948 года. У источников растет красный кталаб, не такой большой, как у Эн Киньи. Еще выше старинное строение у источников Эн Гиора, превращенного в заповедник. Это красивое, посещаемое место, где хорошо сохранились следы палестинской ирригации, с водосборниками, каналами, тоннелем источника, вертикальной шахтой и прочими знакомыми элементами. Убраны только люди, создавшие и поддерживавшие это место. На краю Иерусалима, против мошава Ора, где раньше стояло село эль Джура, внизу в глубоком вади, падающем к вади эль Вард, бьют три родника, из которых самый красивый - верхний, а самый большой нижний, Эн эль Балад, "сельский источник" Уаладжи. Жители Уаладжи бежали только на несколь. ко сот метров, на другую сторону железной дороги "зеленой черты" и построили себе там дома. Им не дают пасти скот возле родников своего села, место осталось пустынным и разоренным. Возле верхнего из трех родников поселок Ора посадил плодовые деревья. Ухаживают за деревьями те же жители Уаладжи, но не как хозяева, а как наемные рабочие новых хозяев. Беженцы из Уаладжи работают во всех еврейских поселениях этой части коридора - по дороге они проходят мимо руин села и показывают путникам, где стояла школа, где - мечеть, и где кладбище.
В этом же районе, возле Кирият Менахем, бьет источник Эн Лакан, образующий настоящий оазис на голом склоне. И он раньше питал крестьян. Очень красивый источник отмечает место древнего села Кабу (Кобей), неподалеку от поселка Мево Бейтар. Он бьет в узком вади, над источником стоит дом, тоннель ведет воду в водоем. Но обычно, чтобы добраться до его ледяной воды, приходится спуститься в вертикальную шахту, на дно, где она образует озерко. Только в полноводные годы вода выливается наружу. Рядом посадки, прекрасно сохранившиеся террасы, кажется, что только вчера крестьяне Кабу ушли отсюда. С другой стороны Мево Бейтара руины села Кафр Сум (Кфар Цум Талмуда). Источники его не пересыхают и летом. Вокруг - заброшенные плодовые сады. Один из источников закован в бетон, с тех пор как еврейские поселенцы задумали использовать его воду. Сейчас он не используется.
Против поселения Нес Харим - большой источник и руины села Бет Атаб, несколько напоминающие Субу - и тут был когда-то замок крестоносцев. Источник Бет Атаба - большой, полноводный, с длиннейшим туннелем и акведуком, с сабилом и несколькими домами, украшавшими его. Рядом с ним - руины села Сифла, с его источником-пещерой, в которую можно, но трудно заползти. Летом вода не выливается из пещеры, запрятанной меж огромных скал. И так повсюду в коридоре, на месте любого еврейского поселения стояли палестинские села, причем они кормили куда больше людей, чем сегодня. В одном Бет Атабе было больше людей, чем во всех нынешних еврейских поселениях в районе. Тут, в любом из этих мест, можно понять подлинную трагедию Палестины, трагедию необработанной земли, трагедию изгнанных крестьян.,
Подлинная трагедия не оккупация 1967 года, но изгнание 1948 г. Превращение Иерусалима или Рамаллы в столицу мини-Палестины, воцарение Арафата или Хусейна не помогут крестьянам Сатафа, Кастеля, Лифты. Даже самые прогрессивные израильтяне предпочитают говорить о будущем Западного берега, а не о будущем десятков разоренных сел и их бездомных жителей. От левого "Списка прав гражданина" до правого "Херута" израильтяне едины и не готовы к уступкам в этом вопросе. Что же стало с жителями этих сел и сотнями тысяч других палестинцев, изгнанных из Рамле, Лода, Яффы, Хайфы и других городов?
Спустимся в долину Иордана по Иерихонской дороге. Со всех сторон Иерихон обступили кошмарные ряды мазанок - это и есть лагеря беженцев. Вы можете увидеть их до въезда в Иерихон, к югу от города, где они начинаются у шоссе и идут вверх на запад вплоть до гор, где из ущелья вытекает поток Кельт. Их можно увидеть и к северу от Иерихона, где они тянутся густой чередой вдоль дороги на Джифтлик. Если это не ад, то, по крайней мере, его хорошая имитация. Загляните в пустые переулки этих лагерей, в пустые мазанки. Потому-то мы и приехали сюда, в Иерихон, что здесь можно посмотреть на пустые лагеря беженцев, и, следовательно, сделать это безопасно. Посетить лагеря беженцев в горах, где живут настоящие живые беженцы и их потомки - небезопасно.
Представьте себе, что это вас вышвырнули из дома у источника Лифты и Сатафа, что вам пришлось жить в этой мазанке, делить одну комнату с десятью братьями, что вы можете увидеть в бинокль проломленные крыши своего дома по ту сторону "зеленой черты" - и вы поймете, откуда взялось палестинское сопротивление, палестинский терроризм.
Впрочем, поймет ли меня читатель-еврей, неясно. Я заметил, что евреи не понимают вообще, что тут такого удивительного и необычного. Непонимание это основано на личном опыте и национальном характере. В нашей семье за последние несколько поколений изгнание, конфискация имущества, лагеря беженцев были делом обычным. Трудно найти еврея, который не испытал бы такие вещи лично, или по крайней мере, не слыхал бы о них от отца или деда. Поэтому евреи довольно спокойно относятся к изгнанию 1948 года, ставя себя на место беженцев и думая: "Что бы я сделал на их месте? Отобрали землю и дом? Прогнали? Займемся чем-нибудь другим, пошлем детей в университет, откроем магазин, сменим специальность и т.д." Существование людей, прикипевших к земле, практически непонятно еврею. Наша, еврейская, любовь к Стране Израиля, довольно абстрактна, наш патриотизм - достаточно новый и общий. Практически любой израильтянин менял место жительства или может изменить его без особого труда. Наши кибуцы, мошавы, города вполне взаимозаменяемы. Короче, уже тысячи лет, как евреи привыкли жить с мыслью о возможном передвижении, и это у нас в крови.
Палестинцы в этом смысле - антиподы израильтян. У палестинцев практически и идеи патриотизма, этого дитяти города и капитализма, до недавнего времени не было. Как человек коммунистического будущего, феллах из Лифты или Ясифа считал себя в первую очередь патриотом своей семьи, а во вторую и последнюю - патриотом своей Лифты или Ясифа, своего села. Переезд из Лифты в Ясиф был бы почти невозможным для нашего феллаха. Даже идея войны за Нагорье, а не только за свое село, ему неясна.
Крестьяне Нагорья живут в своих селах испокон веков, в подлинном смысле этого слова - многие из этих семей, возможно, поселились на своих местах пять тысяч лет назад, и с тех пор жили у того же родника. Поэтому травма их изгнания была уникальной и непонятной для горожан. Поэтому, хотя прошло много лет, беженцы ощущают себя беженцами и по сей день.
На краю Вифлеема, вдоль хевронской дороги, к югу от города, высится красивый холм, на вершине - роща. Это Эр-Рас, место малой святыни. На вершине дует ветер, стоят остатки водосборника. Сюда приходят играть дети из лагеря беженцев Дахейше, который находится к югу от холма, на равнине. Я спросил их, откуда они родом. Они назвали деревни, руины которых я посещал: Лифта, Дейр эш-Шейх, Бет Итаб. Они помнят, они иногда ездят туда с родителями, посмотреть на разваливающиеся дома и на неокопанные оливковые деревья.
Лагерь беженцев возле Иерихона опустел в 1967 году -когда израильские войска приближались к Иордану, тысячи беженцев перешли реку и оказались в Иордании. Многие из них добрались потом до Ливана. Где-то здесь, между Лифтой и Иерихоном, можно увидеть воочию корни затяжной Ливанской войны. Другой центр беженцев - Газа, куда были согнаны, как в резервацию, сотни тысяч крестьян и горожан из Яффы, Рамле, Лода, из сотен деревень, ставших потом стройплощадками для кибуцов и мошавов с их самодовольными сторонниками мира за чужой счет. Проезжая мимо пустоши с колючками кактуса "сабра", путник иногда задумывается - как много свободного, пустого места в Святой Земле. Газа - это обратная сторона медали. Там находятся бывшие обитатели пустошей с колючками "сабр".
Газа - израильский ГУЛАГ. Хотя принято винить МАПАМ в просоветских тенденциях, именно Бен Гурион и его МАПАЙ, сверстники Джугашвили, создали свой ГУЛАГ - лагеря беженцев - по нехватке места, за границей, к востоку от "зеленой черты". Если у Сталина 10% населения оказались в лагерях, у Бен Гуриона 60% населения подмандатной Палестины пошли на щепки при порубке леса. В 1948 году в Газе жило 20.000 человек. За год население удесятерилось. Сектор Газы стал одним из фокусов человеческого несчастья. После 1967 года, когда беженцы снова оказались под тем же правлением, что и бывшие их земли и села, в Газе вспыхнуло движение Сопротивления. Израильтяне, наивно полагавшие, что изгнание 48 года - древняя история, приезжали туда за покупками и находили свою смерть - безвинно виноватые. Лагеря беженцев в Газе были так же автономны, как в Ливане. Затем израильские власти провели ряд крутых мер - снесли часть домов, проложили дороги для патрулей, разрешили беженцам строиться в пределах сектора Газы.
Наконец, генерал Шарон замирил Газу, сопротивление было сломлено, надежды беженцев на возврат в родные села были уничтожены или отложены в долгий ящик. Надо было жить дальше. И они стали жить дальше - Газа поставляет ежедневно тысячи рабочих рук в Тель-Авив, Яффу, Реховот, в еврейские села - повсюду, где нужны люди, готовые работать на тяжелой работе и получать треть зарплаты еврейского рабочего.
"Эксплуатация рабочего в капиталистическом обществе ужасна. Ужаснее ее только - когда тебя не хотят эксплуатировать", - говорит старая шутка.
Палестинцы повсюду хорошо принимают странника, интересующегося их жизнью - особенно, если они видят, что странник не собирается отбирать у них последние дунамы земли. Люди помоложе и поэнергичнее говорят на иврите и по-английски. Египтяне правили Газой с далекой древности и до 1967 года, и современный город напоминает египетские - и восточно-африканские города. В центре, далеко от моря - Большая мечеть, возникшая в незапамятной древности. Здесь стоял филистинский храм бога Солнца. Нынешнее здание было построено крестоносцами на византийском основании. В нем - огромный просторный зал с двумя рядами толстых беломраморных колонн, на полу - ковры. Михраб находится не по центру, но сбоку, можно даже увидеть, где раньше висел колокол. В мечети палестинцы могут рассказать вам о бегстве и изгнании 1948 года.
Есть еще одна причина, почему израильтяне не понимают трагедии беженцев. Отличительная черта израильского национального характера - вера в собственную правоту. Старое самоназвание Израиля, "адат цадиким", "община праведников", воспринимается многими израильтянами, как серьезное определение. В этом, видимо, прав Фрейд - лишенные мифа отцеубийства и богоубийства евреи лишены чувства вины.
Типичный анекдот раскрывает это свойство. Что скажет англичанин, наступив другому на ногу? "Извините". А русский? Пройдет и сделает вид, что не заметил. Израильтянин же закричит: "Что ты ноги подставляешь?"
В блистательном романе Аниты Лоос, "Джентльмены предпочитают блондинок", описывается встреча Блондинки и д-ра Фрейда: "Он был заинтригован девушкой, делавшей все, что ей хочется. Он спросил меня, неужто я никогда не хотела что-нибудь, чего я все-таки не сделала, например, застрелить кого-нибудь. Я сказала, что застрелила, только пуля прошла сквозь легкое м-ра Дженкинса и вышла наружу. Д-р Фрейд уставился на меня и сказал, что он думал, что такого не бывает. Оказывается, я - редкий случай. Д-р Фрейд сказал, что мне нужно обзавестись несколькими сдерживающими факторами, чувством вины и выспаться".
Как Блондинка Аниты Лоос, израильтяне лишены чувства вины и не знают сдерживающих факторов. Нет действия - от пиратства до убийства - которое показалось бы неприемлемым большинству из моральных соображений, если оно идет на пользу дела. Желающий может объяснить это тяжелой историей еврейского народа. Большинство израильтян не испытывают угрызений совести при виде разоренных сел и конфискованных полей, дай любых других следов своего беззакония. Есть и более практическое основание - участие в большом дележе. Ведь в арабских домах Коридора и Иерусалима живут не только бедные восточные евреи - хоть и в меньшей степени, но ими воспользовались и "израильтяне", в особенности если речь идет о Катамоне, Тальбие, Греческом посаде. Дома в этих районах - настоящие дворцы, прочной каменной кладки, надежные, утопающие в садах.
Мы снимали один из таких домов на улице Узия в Катамоне. Это был прекрасный дом, с толстыми каменными стенами, поэтому летом там всегда было прохладно, а зимой, что греха таить, довольно холодно. Окна открывались в сад и после Пасхи шесек врывался в окна моего кабинета. Шесек, этот желтоватый, нежно-округлый фрукт, напоминающий абрикос, с удивительно гладкими косточками внутри, не растет в России, а в Средней Азии его называют "мушмулла".
Росли у нас в саду и пальмы, но они не плодоносят на высоте Иерусалима. В сад спускалась широкая лестница, превращавшаяся в веранду; посреди каждого этажа был большой зал, от которого во все стороны разбегались комнаты. Потолки были высокие, окна - просторные, в нем был и воздух, и убежище от жары.
Судьба нашего дома была типичной - его построил знатный палестинец для своего сына. В 1948 году "Хагана" атаковала Катамон, взорвала отель "Семирамида" со всеми постояльцами, приступила к снайперской стрельбе по мирным жителям. Хозяин нашего дома был вынужден бежать под защиту крепостных стен Старого города, его дом был разграблен, конфискован властями и передан торговцу с рынка Махане Иегуда.
Его унаследовали дочери торговца, поделили; одна из них сдала нам квартиру и уехала в Америку. Было это много лет назад, но г-жа Рихтер в Лос-Анджелесе, наверное, и по сей день получает свои тысячи долларов в год - квартплату из Иерусалима. Не знаю, в каком лагере беженцев живет хозяин дома. Мы прожили там три счастливых года, а затем г-жа Рихтер выбросила нас и взяла другого жильца, который платил ей прямо в Америке. В Израиле нет законов, защищающих права жильца, хозяин квартиры может выкинуть его в любой момент и суды всегда окажутся на стороне хозяина, руководствуясь классовым чутьем.
Хорошие американцы после смерти попадают в Париж, хорошие израильтяне - в Америку. Богатые израильтяне обычно имеют "второй дом" в Америке и там выращивают своих детей. Так, после отъезда из Катамона мы снимали дом на улице Левин, над Эн Каремом. Наш хозяин был одно время израильским послом в Канаде, а когда вышел его срок службы, он мирно остался в Нью-Йорке, дети его учатся в Гарварде, вписавшись в еврейско-американскую элиту, квартплата регулярно приходит к ним из Иерусалима.
Спекуляция захваченными домами стала нормой. После 1967 года израильские власти конфисковали земли в Еврейском квартале Старого Иерусалима. Часть этих земель и домов принадлежала евреям до 1948 года и их конфискация иорданцами всегда приводилась в качестве довода за конфискацию арабских домов в Коридоре. Возврат Еврейского квартала не привел к возврату Катамона беженцам. Дома в Еврейском квартале разошлись по протекции. Так, один ультрапатриотический писатель и правый политический деятель получил в Еврейском квартале дом за десять тысяч долларов и вскоре перепродал его за четверть миллиона.
Но передел после 1967 года был малым по сравнению с переделом 1948 года, и поэтому гораздо больше израильтян готовы говорить об отказе от завоеваний 1967 года.
К добыче 1948 года слишком много людей приложили руки, и это - самое реальное основание для свойственного израильтянам отношения к проблеме 1948-го. По израильской мифологии война с палестинцами, "с арабами", вечна и неизбежна, ибо зиждется на желании палестинцев сбросить евреев в море.
Израильские пропагандисты готовы обосновать это различием между Дар эль-Ислам и Дар эль-Харб, старинной мусульманской дихотомией мира ислама и мира неверных, подлежащего завоеванию. Они напоминают о священной войне, о изначально воинственном характере ислама, о жертвах гитлеровского геноцида и петлюровских погромах, об извечном еврейском страдании. Они любят сравнивать Арафата с Гитлером и напоминать о муках и кострах инквизиции. Но за всем этим стоит более реальное и ощутимое основание: захваченная собственность.
Это объединяет в мнимом союзе кибуцы Нагорья, взявшие себе огромные земельные наделы целых многолюдных деревень, восточных евреев, заселивших дома жителей Рамле и Лода, богатых и влиятельных израильтян, с их дворцами в Тальбие и Герцлии Питуах. Даже самые либеральные - обычно богатые израильтяне с ужасом отвергают идею возврата награбленного в!948 году. Для меня открытие подлинной причины израильско-арабских войн было подобно прозрению как и другие иммигранты, я принимал на веру официальную точку зрения. Затем я вспомнил "абстрактную" пьесу Г. Яблонского, в которой идет матч по боксу между боксером в белом и боксером в черном. Рефери объявляет, что в белом сражается Добро, а в черном Зло. Публика одобряет криками каждый удар боксера в белом, и тот явно побеждает, восклицая: "Добро должно быть с кулаками!". Когда Белый посылает Черного в нокаут, рефери объявляет, что произошла небольшая ошибка: в белом боксирует Зло, а в черном Добро. Но отсчет продолжается. Что-то похожее произошло и на Ближнем Востоке когда израильтяне не удовлетворились победой и удержанием отпущенных ООН территорий, но занялись захватом чужих земель и изгнанием жителей, они оказались Боксером в Белом.
Превращение доброго принца в злого чародея не было неизбежно. Если бы израильтяне сдержали размах руки в 1948 году, ограничились военной победой, воздержались от изгнания коренного населения, они смогли бы сохранить свою изначальную правоту. Победители оказались своими худшими врагами: они погубили свою добродетель. Сегодня трудно верить красивым песням Пальмаха, как и песням строителей Комсомольска: изгнание, как и Гулаг, заслонило все доброе, что было в те времена.
Вплоть до 1948 года представители сионистских организаций продолжали утверждать, что они несут благоденствие арабам Палестины. Так, выступая перед Англо-американской комиссией в 1946 году, казначей Еврейского Агентства Элиэзер Каплан привел пример долины Хефер, где были проведены мелиорационные работы. "До мелиорации, сказал он, - в долине жило 200 бедуинских семей, страдавших от болезней. Сейчас там живет 5000 поселенцев, и прежние обитатели остались на месте и живут куда лучше, чем раньше". Такие разговоры способствовали принятию решения ООН о разделе Палестины общественному мнению казалось, что евреи смогут править иноверцами как благородные, просвещенные колонизаторы - напомним, что это происходило задолго до той поры, когда слово "колонизатор" стало ругательством.
Возможно, и евреи не лгали, а искренне верили, что они несут с собой прогресс, а не погибель местному населению. Так, у холма Тель эль-Кади, он же Тель Дан, стоит старая мельница, реконструированная в наши дни, но нормально функционировавшая до 1948 года. Там жил старый мельник-палестинец.
В 1940 году Яаков Цур посетил мельницу и потолковал с мельником. Он писал:
"Мельник с Тель-эль-Кади бросил еще одну пригоршню зерен в воронку над жерновами... Кто знает, сколько лет жил здесь старик, мелющий зерно? Он едва зарабатывает себе на жизнь, обслуживая несчастные арабские села в окрестности, обитатели которых едва выживают от помола до помола". Дальше Яаков Цур описывает новую жизнь - прогресс, который несут евреи: "В Дафне и Хан эль-Дувейре поселились молодые евреи... Была проложена дорога... появились новые семена и новые методы посадки. Завязалась дружба между старым мельником и его новыми соседями. И он не один - в Дафну приходит много арабских гостей. В "шатре дружбы" всегда стоит на угольях финджан с кофе для них. Дети местных жителей привыкли к виду евреев и приветствуют их словом "Шалом". Местные жители уже поговаривают, под влиянием евреев, о новых посадках и о мелиорации. Добрососедские отношения давно сложились между арабами и евреями Верхней Галилеи. Даже волнения не испортили узы между жителями Метуллы и Кфар Гилали и соседних арабских деревень".
Яаков Цур заключает: "Новые надежды возникают в сердцах местных жителей, живших в страшной бедности. Они учатся у евреев, как жить на земле, не мучась от нужды. Пусть благословение воды этой благословит их труды и наши". Но в 1948 году все арабские села были сметены с лица земли и старый мельник, и прочие "арабские гости" оказались в лагерях беженцев в Ливане. Благословения воды на всех не хватило. Но в Палестине и раньше сомневались в намерениях поселенцев-сионистов. Еще в 20-х годах иерусалимский каноник Вадди предупреждал, что "евреи станут тиранизировать не-еврейское население". В 1948 году, когда поток беженцев стал реальностью, люди, увидевшие это своими глазами, не смогли хранить наивность и оптимизм, которых хватало на десятилетия на расстоянии. Первым человеком, увидевшим, понявшим, сказавшим и пострадавшим за это был граф Фольке Бернадотт, одна из самых трагических фигур трагического года.
Бернадотт, племянник короля Швеции, был главой шведского Красного Креста в 1945 году, когда он направился в Третий Рейх для спасения узников концлагерей - на Западе опасались, что перед окончательным поражением нацисты убьют всех узников - свидетелей их зверств. Ему удалось добиться разрешения на эвакуацию тысяч скандинавских узников, а также многих евреев. (Так спаслась, среди прочих, Корделия Эдвардсон, еврейка из Польши, ставшая известной журналисткой и корреспондентом шведской газеты "Свенска Дагбладет" в Иерусалиме). Поэтому в 1948 году ООН назначила его специальным представителем в Палестине. Поначалу он должен был носить титул Верховного Комиссара, как и глава британской мандатной власти, но затем, в последнюю минуту, его предпочли назвать Посредником ООН.
Бернадотт прибыл в Палестину с самыми острыми про-еврейскими и просионистскими сентиментами. Он знал лучше всех о трагедии европейского еврейства, у него было теплое чувство спасителя к спасенным. Он хотел добиться мира между арабами и евреями. Но он быстро убедился в том, что евреи не спешат прекратить войну, но хотят продолжать завоевывать земли, отошедшие к палестинцам по Плану Раздела. Особое впечатление произвели на него беженцы, сотни тысяч беженцев, сгрудившихся на улицах Рамаллы и Наблуса, он с ужасом думал об их судьбе, об опасности эпидемий, о том, как они проведут дождливую зиму. Он предложил возвратить беженцев, дать компенсацию тем, кто не хочет вернуться, заключить перемирие, слегка упростить границы кантонов Плана Раздела. Он предлагал отдать евреям Западную Галилею в обмен на Негев. Бернадотт не понимал, что правительство Израиля относится к резолюции ООН лишь как к отправной точке, что оно собирается все равно захватить Западную Галилею и удержать Негев, что оно не только не собирается возвратить беженцев, но надеется еще умножить их число.
Против Бернадотта началась яростная кампания в Израиле. Правительство Бен Гуриона не собиралось поступиться "плодами побед" и не хотело, чтобы война была прекращена до полной победы. В своей книге "В Иерусалим" граф Бернадотт пересказывает свою беседу с израильским министром иностранных дел Моше Шаретом:
"Евреи считают, что у них два врага. Арабы все еще Враг №1, но я и наблюдатели ООН находимся на почетном втором месте. Арабы помогали нам всемерно, в особенности во время второго перемирия. Евреи, со своей стороны, все время совали палки в колеса и пытались затруднить нашу работу. Я не понимаю, - продолжал я, - почему Еврейское
Правительство относится столь высокомерно и злобно к представителям ООН. Во-первых, нет сомнений, что Еврейское Государство в Палестине будет существовать. Во-вторых, евреи должны постараться смягчить еврейско-арабскую ненависть, ведь арабы в любом случае останутся соседями евреев. Так, израильское правительство могло проявить великодушие в вопросе арабских беженцев, но оно проявило лишь упрямство и жестокосердие по отношению к беженцам. Оно могло бы показать, что многострадальный еврейский народ понимает чувства беженцев и не хочет, чтобы они страдали так, как страдали евреи".
Бернадотт был лишь первым из многих посторонних наблюдателей, пришедших к переоценке конфликта на основе личных наблюдений. Он сам отдавал себе в этом отчет: "Вскоре в Палестину прибудут триста наблюдателей ООН из четырех стран. Я знаю по личному опыту - по прибытии эти наблюдатели будут симпатизировать еврейскому делу, но я знаю также, что вскоре сила обстоятельств вынудит их изменить свою позицию". Интересно, что эти слова Бернадотта остаются верными и по сей день. Несколько лет назад генерал войск ООН норвежец Одд Булл, которого израильтяне считали "своим в доску", вернувшись домой написал резко анти-израильскую книгу.
Тогда израильтяне немало мучились вопросом - почему даже самые произраильские наблюдатели ООН после короткого пребывания в Святой земле становятся сторонниками палестинцев. Дело в том, что израильский миф - миф "Экзодуса", жестоких и ленивых арабов, трудолюбивых израильтян, превращающих пустыню в сад не выдерживает рассмотрения с близкого расстояния. На него нужно смотреть издалека, из Нью-Йорка, из Милуоки, на худой конец - из бастионов еврейских поселений. С человеком, выбирающимся из кольца осады и идущим по земле, происходит то, что произошло с графом Бернадоттом - он начинает видеть реальность.
Израильское руководство боялось, что к словам Бернадотта прислушаются, что лопнет мыльный пузырь "арабской военной угрозы", "арабского упрямства", "арабского Голиафа против еврейского Давида" и станут видны подлинные проблемы - проблема беженцев, проблема захвата арабских земель. 17 сентября 1948 года граф Бернадотт был убит - предположительно членами группы Лехи, во главе которой стоял будущий премьер Израиля Ицхак Шамир. Убийцы Бернадотта так и не были пойманы. Среди них был, как предполагают, близкий Друг старости Бен Гуриона Иошуа Коэн. Этого было мало - Бернадотт был убит дважды, первый раз - пулями, второй раз - чернилами. Был распространен фальшивый документ, "письмо Бернадотта Гиммлеру", в котором Бернадотт якобы просил шефа гестапо не освобождать евреев из концлагерей и побольше бомбить Лондон с помощью ракет ФАУ-2. С годами было доказано, что речь идет о грубой подделке, но к тому времени политический капитал был уже заработан убийцами Бернадотта и их союзниками в правящей верхушке Израиля.
Только сейчас можно понять, как прав был Бернадотт. Ведь война 1948 года могла быть последней арабско-еврейской войной. Если бы она завершилась стабилизацией на указанных ООН границах, без захвата и изгнания, возможно, израильтянам удалось бы спокойно сформироваться в новый народ на основе этоса первопоселенцев. Естественное сопротивление палестинцев пришло бы раньше или позже к концу, и не было бы растянувшейся на десятилетия кровавой драмы террора. Ведь первыми "террористами" были крестьяне Сатафа и Субы, возвращавшиеся на родные места, чтобы хоть собрать маслины или захватить оставшуюся рухлядь. Их встречали пулеметным огнем. Когда они приходили в слишком больших количествах- часть №101 из Сатафа переходила "зеленую черту" и устраивала резню в лагерях беженцев.
Почти немедленно после военных действий крестьяне стали возвращаться в родные места. Правительство Бен Гуриона было полно решимости воспользоваться плодами "чуда арабского бегства". Возвращавшихся называли сначала "инфильтрантами", потом "федаянами". Многие "инфильтранты" были убиты на месте израильскими силами безопасности, другие - изгнаны. "Инфильтрантов следует изгнать немедля", - написал Бен Гурион в своем дневнике. Прогоняли и тех, кто успел добраться до покинутого дома. "Гаолам Газе" опубликовал фотографии: как поступают с инфильтрантами. В фото-репортаже был пробел: по словам редакции, "есть вещи, о которых лучше не говорить". Вдоль границы была установлена военная зона - пойманых в ней инфильтрантов не задерживали, а убивали на месте без предупреждения.
В романе "Опсимист" (оптимист плюс пессимист) Эмиля Хабиби так описывается поимка "инфильтранта":
"Военный комендант выхватил пистолет и бросился в заросли кунжута. В кустах он обнаружил крестьянку - она сидела на корточках и на коленях держала ребенка.
Комендант закричал: "Ты из какой деревни?"
Женщина продолжала сидеть.
- Ты из Барвы?
Она не отвечала.
Тогда он приставил пистолет к виску ребенка и закричал:
- Отвечай, а то убью!
На этот раз женщина ответила ему:
- Да, из Барвы.
- Ты возвращаешься туда?
- Да.
Тогда он заорал:
- Разве я не предупреждал, что тот, кто вернется туда, будет убит? Вы что, порядка не понимаете? Думаете, что с вами шутят? Вставай и уходи куда хочешь, но на восток. А если снова увижу тебя - тебе несдобровать.
Женщина встала, взяла за руку сына и пошла, не оборачиваясь, на восток. Удаляясь, фигуры женщины и мальчика становились все больше, пока не растворились в лучах заходящего солнца".
Другие пойманные инфильтранты в Галилее были собраны в мечети эль Джаззара в Акке - туда попадает и герой-рассказчик, "опсимист", после того, как ему удается вернуться в Израиль из Ливана. В мечети его окружают беженцы и засыпают вопросами о своих родственниках - не встречал ли он их в Ливане.
- Мы из деревни Кувейкат, ее разорили, а нас прогнали. Ты не встречал кого-нибудь из Кувейкат? "Я ответил: "Нет, не встречал никого".
- Я из Маншии. Там и камня на камне не осталось. Только могилы. Встречал кого-нибудь из Маншии?
- Нет.
- А мы из Умка. Деревню снесли, место распахали, маслины вырубили. Знаешь кого-нибудь из Умка?
- Нет.
- А мы из Барвы. Нас выгнали, а деревню разрушили. Наших не видал?
- Видал одну женщину. Она пряталась со своим сыном в кустах у дороги.
Стали гадать, кто она. Назвали имен двадцать. Тут один мужчина закричал:
"Хватит! Это мать Барвы. Вот и все". Все замолчали. Потом голоса стали упрямо называть родные деревни, которые, как я понял, были стерты с лица земли:
- Мы из Рувеи.
- Мы из Хадсы.
- Мы из Дамунка.
- Мы из Мазры.
- Мы из Шааб.
- Мы из Миары.
- Мы из Вараат ас-Сарис.
- Мы из Зейта.
- Мы из Бассы.
- Мы из Кабири.
- Мы из Икрит.
- Мы из Барама.
- Мы из Дейр эль Каси.
- Мы из Сасы.
- Мы из Габисии.
- Мы из Самхаты.
- Мы из Сафсафы.
- Мы из Инана.
- Мы из Фарада.
Но я не вспомню названия всех деревень, упомянутых в ту ночь во дворе мечети эль Джаззара".
И "опсимист" цитирует стихи Туфика Зиада, поэта и мэра Назарета, посвященные той же теме:
Я найду номер каждой квитанции
На нашу украденную землю.
Раскопаю межи каждого села
и стены каждого дома, стертого с лица земли.
И следы каждого вырванного с корнем дерева
и каждого смятого цветка,
Чтобы помнить,
И напишу обо всем на маслине
во дворе дома.
Беженцы сидят во дворе мечети, когда они получают радостную весть:
- Израильское командование решило немедленно вернуть беженцев в их родные деревни. "Кто-то прошептал: "Почему они не подождут до утра?"
Я удивился и ответил: "С благородным делом стоит спешить".
Неся на себе детей и скарб, беженцы вышли из мечети.
Тут их посадили на грузовик, отвезли на границу и прогнали в Ливан".
Им еще повезло - они не были убиты, только оставлены томиться в лагерях беженцев.
Израильские власти надеялись, что беженцы погибнут:
"Часть погибнет, а часть станет отбросами общества в соседних арабских странах", - писали прогнозисты израильского МИДа в секретном отчете. Так бы и произошло, если бы не вмешательство ООН, которая и по сей день содержит сотни тысяч беженцев.
Израилю много раз предлагали заключить мир - и взамен принять беженцев, даже не всех, но часть. Израильское правительство постоянно отказывалось. Оно предпочитало войну, и войны шли одна за другой, по сей день. Параллельно с "внешними войнами" шла и война с беженцами
О терроре против беженцев можно судить по материалам "дела Кфар Касем". В 1956 году власти установили комендантский час в арабских селах в преддверие Синайской кампании. В районе Кафр Касема, на границе, крестьянам не было даже сообщено об этом, и когда они вернулись с полей, чуть после пяти часов вечера, их грузовики были остановлены израильскими пограничниками, крестьяне, женщины, дети были поставлены у стенки и расстреляны. На протяжении недель об этом молчала пресса, молчала страна. Только после того, как депутат кнесета от компартии Туфик Туби обнародовал это, начался скандал. Пограничники предстали перед судом, на суде подробно рассказали, как было дело. "Мы были, как немцы. Те останавливали грузовики, приказывали евреям сойти и расстреливали их, так и мы, никакой разницы. Мы выполняли приказ, как немецкий солдат выполнял приказ", - слова Шалома Офера, пограничника, найденного виновным в убийстве 41 человека, приговоренного к 15 годам заключения и выпущенного на свободу через три года. Шалом Офер и его солдаты убили 9 женщин и 7 детей, по его приказу добивали и раненых. "Офер останавливал возвращавшихся с полей, заставлял их сойти с грузовиков, выстраивал в ряд и приказывал своим солдатам расстрелять их, написано в приговоре израильского военного суда.
- Мы не видели в этом ничего необычного, слова пограничника Махлуфа Харуша, приговоренного к 7 годам за убийство 22 человек, освобожденного через 3 года. Не в первый раз мы стреляли по женщинам и детям. Мы часто натыкались на женщин и детей, которые переходили границу, чтобы украсть плоды. И израильские власти не видели в этом ничего необычного, - за исключением огласки. Главный обвиняемый по делу, майор Милинки, был приговорен к 17 годам, но отсидел только три в очень хороших условиях, его воинское звание было восстановлено, он стал полковником и командовал охраной ядерного центра Израиля возле Димоны - израильской фабрики атомных бомб, по словам "Санди Тайме". Лично Давид Бен Гурион заботился о его карьере и восстановлении в армии. Обвиняемый №2, Гавриэль Даган, был приговорен к 15 годам, отсидел те же три года, и стал представителем "Израэл Бонде" в Европе. Он сменил имя. Когда вы жертвуете на Израиль, посмотрите - может быть, ваши пожертвования у вас собирает бывший убийца 43 крестьян. (Га-Ир, 10.10.86). В наши дни подсудимые Кафр Касема намекают, что они верно поняли и верно исполнили приказ Бен Гуриона. Так ли это судить трудно.
Убийства в Кафр Касеме напоминают историю с верным Русланом, когда концлагерный пес бросается на свободных людей. Пограничники из Кафр Касема были приучены к массовым убийствам палестинцев, пытавшихся придти в покинутые села. Тут они перегнули палку и были слегка наказаны. Со временем переходящие границу уже не думают о сборе маслин, но о вооруженной борьбе. Так начался "палестинский террор". Террор был раздут и контр-террором - налетами части №101, а потом и других армейских частей, на лагеря беженцев и на села.
Если спуститься из Гило к северо-востоку, вы увидите небольшой красивый холм, а на нем - крохотная деревня Шарафат, типичная деревня на вершине, вроде Субы, Кастеля, эль Джиба. В селе Шарафат - древнее священное дерево, растущее у вели Ситт Бадрие. И это крошечное село испытало налет израильских коммандос, убивших шестерых местных жителей. Пострадало село Самуа, древнее Эштамоа, город Калкилия чуть ли не был стерт с лица земли. Прошли годы - палестинцы стали убивать израильтян за границей, израильтяне стали бомбить лагеря беженцев в Ливане, конфликт продолжается, и ему нет конца. Израильская левая видит источник бед в оккупации Западного берега в 1967 году, но подлиное зло и начало войн это изгнание и грабеж земель в 1948 году.
Привыкшая к этатизму часть человечества видит трагедию в том, что палестинцам Западного берега не дана политическая независимость, что в Рамалле и Хевроне не правит центральное правительство во главе с Ясиром Арафатом или провинциальное управление, подвластное королю Хуссейну. Возникла лейбористская мифология о грехопадении Израиля - оккупации Западного берега. По этой мифологии, Израиль до 1967 года был беспорочен, и он снова станет прекрасным с возвратом Западного берега. Но это не так: войны с палестинцами не прекратятся, пока не будет решена проблема жителей Сатафа и Субы.
Для меня, в молодости с упоением слушавшего у костра про подвиги Меира Гар Циона, Гади Манелы и Арика Шарона, проходившего в высоких красных ботинках по камням Самарии и верившего, что мой автомат спасает народ Израиля от новой Катастрофы, было откровением понять на руинах Сатафа, что армия защищает не - право евреев вернуться на Святую землю от злокозненных арабов, но - право г-жи Рихтер сдавать мне захваченный арабский дом, права ненавидящих меня марокканцев Эн Карема и Мусрары на захваченные особняки, права кибуцников Цовы не пропускать меня по проезжей дороге. Армия защищает интересы новых землевладельцев, по-лупивших свои угодья во время великого передела 1948 года. Но и тут не все обстоит просто - при этом переделе одни получили шестьдесят кв. метров жилплощади в жилмассивах, а другие - шестьдесят дунамов садов и полей. Отправимся и посмотрим на типичного крупного землевладельца Западного Нагорья - кибуц.
ГЛАВА XVII. КИБУЦ
Между Кастелем и Сатафом возвышается невысокий красивый холм, один из самых красивых в краю. На нем - руины замка крестоносцев и разрушенные дома крестьян. Это село Суба, стоящее здесь с библейских времен, и сохранившее древнее название (Цова). Крестоносцы госпитальеры построили на вершине замок Бельмонт, разрушенный Саладином в 1191 году. В средние века место идентифицировалось с древней Модиин - сейчас считается, что Модиин - это эль Мидия. Замок отстроили, и он послужил феллахам во время их восстания против Ибрагима-паши. Ибрагим-паша взял его и разрушил снова в 1843 году. Село простояло до 1948 года, когда его жители были изгнаны, а земли отошли к близлежащему кибуцу Цова.
Стоит подняться на холм Субы - основания замка крестоносцев, огромные камни, следы рва хорошо видны. На фундаменте замка, в центре, стоял дом мухтара, деревенского старосты.
Крестоносцы старались строиться так, чтобы сохранить прямую видимость между замками - для факельной передачи сигналов в случае надобности. С холма Субы видны крепости крестоносцев на Кастеле, с Кастеля видна крепость Абу Гоша. Но сама идея факельной сигнализации была принята в Святой земле издревле: во времена Иерусалимского храма, когда высшее жречество определяло новолуние и праздники, факел, оповещающий об этом, зажигался на вершине Масличной горы напротив Храма, и вслед за ним, вспыхивали факелы (масуа) на вершинах гор страны Израиля, и даже вплоть до Вавилона, где была влиятельная еврейская колония.
Холм Субы во многом напоминает холм Кастеля, но он более красив. Запустение к лицу Святой земле, и, хотя сердце обливается кровью, когда думаешь об изгнанных крестьянах, Суба хороша и в руинах. Холм густо порос колючками кактуса - "сабры", а ближе к узкой дороге, огибающей холм, растут развесистые смоковницы, гранаты, оливковые деревья и прочие красоты.
В феврале Суба бела от цвета миндаля. Источник Субы находится внизу, под холмом, в яблоневом саду кибуца Цова. Найти его трудно - он течет под землей, как подземная река. Его главный, нижний выход закрыт дверью с замком, в которую вделана чугунная труба, подающая воду в бетонный сборник - в первые годы кибуца кибуцники использовали воду источника для орошения и построили это безобразное сооружение. Раньше, при старых хозяевах, орошение шло, видимо, как в Сатафе открытыми акведуками-арыками, без чугуна и бетона. Но сейчас вода источника практически не используется кибуц получает воду извне, по трубам всеизраильского водовода. К этому источнику не приходят молодые кибуцницы Цовы с кувшинами на плече. Источник остался, как глупый жеребенок, он резвится, не зная, что в этой части гор "живых коней победила стальная конница".
Вертикальная шахта опускается в русло источника куда выше, неподалеку от двух полуразрушенных зданий, одно из них типичный вели с полукруглым сводом. Никто не привязывает тут лент и не приносит обетов. Железный люк закрывает зев шахты. Его можно откинуть и осторожно спуститься вниз по железной лестнице. Внизу вы окажетесь в тоннеле, просторном зале с несколькими ответвлениями. Каменотесы, жители погибшей Субы, немало постарались, разрабатывая источник: на несколько десятков метров врубились они в гору, чтобы добраться до этого места, где соединяются несколько подземных потоков. Можно пойти вдоль по тоннелю вниз, туда, где брезжит свет, сквозь дыры в кровле главного нижнего выхода. Мой пятилетний сын смог вылезти и там на поверхность, но человеку постарше это уже не удалось бы. Поэтому, посмотрев на запертую дверь, можно вернуться обратно по тоннелю и вылезти наверх. Дорога, ведущая вокруг холма Субы, когда-то была главной дорогой, но сейчас машины идут обычно по шоссе вокруг, а шоссе Субы перегорожено кибуцниками Цовы щитом с надписью - "Частное владение". Заглянуть в Цову, наследницу Субы, непросто. Там, где палестинский крестьянин пригласил бы нас на чашку кофе, кибуцник сухо спрашивает, что мы тут делаем, и проверяет документы. Различие разительно: крестьянин отвечает на вопросы, кибуцник отмахивается от них, и уходит, выпроводив путника. Дело в кибуцном этосе.
Герои затянувшегося вестерна, кибуцники, в особенности старшее поколение, любят являть суровое обличие, демонстрировать свою хмурость, неприветливость, за которыми должно по идее скрываться золотое сердце. Гостеприимство вообще не свойственно израильтянам Нагорья, к уда менее жовиальным, нежели израильтяне Побережья. Гостеприимство процветает в шатрах, живет в маленьких домах у ручья, но увядает в домах из бетона. Городская жизнь, которую избрали израильтяне в том числе и кибуцники, живущие на "городской" лад вкупе с многовековой изоляцией и традициями гетто привели к тому, что израильтяне не очень гостеприимны. Русских евреев с их хлебосольными традициями это обычно шокирует на первых порах: то, что их новообретенные родственники отсылают гостей домой перед ужином, или отделываются чашкой чая, наливают рюмки в другой комнате, чтоб не попросили по второй, а вместо обеда кормят сухарями и тертыми бобами. Палестинцы тоже не всегда режут жирного барашка но они естественно дают гостю то, что у них есть, и таким образом создают ощущение гостеприимства,
Легенда рассказывает, что однажды праотец евреев и палестинцев Авраам посетил своего сына Измаила, родоначальника арабов. Измаил был в это время на охоте, и Авраама встретила его жена. Та не узнала старика, не напоила его, не накормила и послала подальше. Уезжая, Авраам велел передать Измаилу: "Проезжал, мол, тут один старик из-под Хеврона, сказал - плохо у тебя вбит опорный кол шатра". Жена передала Измаилу эти слова, Измаил понял, прогнал ее и взял себе другую жену. Снова приехал Авраам и снова не застал сына - но новая жена, хоть и не узнала путника, помогла ему слезть с верблюда, напоила его водой, испекла ему свежих лепешек в путь. Не дождался сына Авраам, только велел передать, что теперь опорный кол шатра в полном порядке.
Судя по визиту в еврейские поселения, занявшие место палестинских сел, история в 1948 году действовала прямо вопреки легенде. Но даже на фоне слабого гостеприимства израильтян кибуцники особо мало приветливы. Это является одной из причин неприязни, которую они вызывают в современном израильском обществе. Кибуцники, появляющиеся в бедных городских районах во время предвыборной кампании, часто слышат: "Если бы мы пришли к вам вот так, запросто, вы бы вызвали полицию, чтоб нас прогнали". Действительно, когда городская еврейская беднота, традиционно голосующая за правую партию Ликуд, пробовала зайти в кибуцы с пред-выборной пропагандой, кибуцники выбрасывали незванных гостей, и дело не один раз доходило до полиции. Особенно остро ощущают гордыню и заносчивость кибуцников восточные евреи, вроде тех, что поселились у подножия Кастеля, в поселке Маоз Цион, или в нескольких километрах к юго-западу, в городке Бет Шемеш, о котором писал Амос Оз, кибуцник из Хульды. Дело в том, что кибуцы были обычно нанимателями восточных евреев в первые годы после массовой иммиграции, и доброй памяти по себе не оставили.
Но, чтобы не задумываться о том, хороши кибуцники или плохи, - есть и такие, и другие - лучше поймем место кибуца в израильской идеологии и этосе. Правильнее всего сравнить кибуцы со средневековыми монастырями. И те, и другие владеют многими землями, полями и лугами страны, но право собственности тех, и других скрыто: монахи владеют землей от имени церкви, кибуцники - только пользуются народной землей именем кибуца.
У них есть и общие достоинства: монахи и кибуцники - более культурная часть населения, возвышающаяся над мужиками и горожанами. Монахи и кибуцники - идеалисты, стремящиеся к общинной жизни, к простоте, естественности, от-называющиеся от роскоши и излишеств, что, конечно, не мешает им драть три шкуры с мужичья. "Право мертвой руки" охраняет их богатство - кибуцы и монастыри могут только богатеть.
Это сравнение должно помочь нам ответить на вопрос, который немало волнует самих кибуцников: почему кибуцы вызывают такую ненависть израильских "низов"? Что сделать, чтоб этого не было? Чтобы ответить, подумаем, почему в Средние века монастыри вызывали чувство ненависти, а сейчас они никого особенно не беспокоят? Средневековые революционеры стремились разжечь ненависть к монахам, создав образ монаха-обжоры и выпивохи. В 1977 году израильские "низы" создали образ кибуцника-миллионера у плавательного бассейна. А если бы монахи были худы и босы, как Франциск Ассисский? А кибуцники жили в бараках сороковых годов? Это ничего бы не изменило - не роскошная жизнь монахов и кибуцников, не их развращенность, но их собственность на средства производства является причиной конфликта. Пока заводы и земли находятся в руках кибуцников - неважно, сидят ли они у плавательного бассейна или стоят за молитвой, они остаются коллективным эксплуататором. Вульгарные социалисты любили подчеркивать отвратительную морду отдельного капиталиста, кулака, эксплуататора - недочеловека, жирной и жестокой твари. Однако марксизм не имеет ничего общего с этой романтикой. Марксизм учит идее противоположности интересов у самого распрекрасного капиталиста - кибуцника или Энгельса - и самого противного пролетария - марокканца из Бет Шеана или ливерпульского рабочего.
Поэтому, при всей нашей симпатии к идее коммунизма и коммун, при всей приязни к основателям кибуцов, надо признать, что сегодня кибуцы стали коллективным эксплуататором и полуфеодальным землевладельцем. Ненависть к монастырям исчерпала себя, когда у монастырей были конфискованы земельные угодья. Видимо, в подробном случае исчезнет и ненависть к кибуцам.
Богатство и размах кибуцов также связаны с изгнанием 1948 года и последующими событиями. Кибуцы до 1948 года были гораздо более слабы экономически, во многих из них серьезно подходили к идее равенства. После провозглашения независимости хорошо организованные кибуцы смогли оказать непомерное влияние на израильскую политику. Во всех социалистических правительствах Израиля до 1977 года было несколько кибуцников на важных постах. Поэтому кибуцам удалось взять себе хорошие земли при дележе 1948 года.
Приехавшие восточные евреи получили либо земли похуже, либо и вовсе были посажены в городках развития, где никакой работы не было. Многие из них стали работать в кибуцах как наемные рабочие.
В те же дни Израиль получал огромные кредиты от стран Запада на развитие экономики. Политически влиятельные кибуцы смогли получить кредиты на развитие своей промышленности, и на этих заводах стали работать жители городков развития. В наши дни кибуцы все больше и больше ощущают себя осажденной крепостью, окруженной враждебными туземцами. Отношения с окружением у кибуцов складываются неудовлетворительно. Дело в том, что города не являются локальными центрами для кибуцников никому из них и в голову не придет поехать за покупками или для развлечения в ближайший городок, Тиверию, Бет Шеан, Афулу. Кибуцники, как правило покупают через Объединение кибуцов или прямо в Тель-Авиве. Они не тратят свои доходы в своей части страны, что тоже не способствует хорошим отношениям с горожанами.
Чтобы увидеть кибуц с человеческим лицом, стоит выбраться из Нагорья и отправиться на север, где в плодородных долинах долине Иордана, долине Кинерета, долине Изреэля - расположились старые, устроенные кибуцы. Я прожил более года в этих местах, где здоровенные парни в синих рубашках таскают спозаранку гроздья бананов, где зреет виноград, где рыбаки уходят поутру ловить рыбу в Кинерете, где по вечерам молодежь пляшет в амфитеатре Цемаха. Северные долины - это целая кибуцная страна, трудовая, спокойная, привлекательная. Страшное несоответствие страны и людей, заметное в горах Иудеи, не ощущается в долинах, бетонные дома не контрастируют с арабскими виллами, следов старых арабских сел нет и они не тревожат совесть. Долины были - tabula rasa, чистым, новым местом, без значительного местного населения, с землями, подходящими для европейских методов сельского хозяйства. В этих местах, в Долинах, зарождалось новое сионистское поселение Страны Израиля - дитя своего времени, начала века. Они были достаточно опоэтизированы, и в них осталась подлинность. Но "сабры" больше не растут в стране Израиля. Этот кисло-сладкий колючий плод, крепкие и решительные молодые люди, девушки, не пользовавшиеся косметикой и гордившиеся волосами на ногах, ругавшиеся "осел", свободные и порабощающие себя дети героев, первый плод брака Дон Кихота с Дульсинеей, зачатый в сумерках после первой встречи и до первого разочарования, чуждые нам, как марсиане, исчезли, осталось только слово. В нынешних кибуцах живут обычные современные люди, прошедшие нивелировку с детства и знающие о своих преимуществах.
Иностранная молодежь может прибиться к любому кибуцу в качестве добровольцев. Хотя кибуцы предпочитают, чтоб это делалось через кибуцные объединения, находящиеся в Тель-Авиве, на самом деле лучше самому явиться в желаемый кибуц, иначе объединение может послать совсем в другое место. Все кибуцы одинаковы - и все различны; одинаковы по формальным признакам и различны по местоположению и характеру жителей. Я бы посоветовал выбрать кибуц в основном по местоположению, стараясь, чтоб он не был слишком большим. Для студента из-за границы, желающего провести часть осени, весны или зимы в Израиле не найти места лучше, чем Эн Гее, на берегу озера Кинерет, а если там нет места, то, с другой стороны Кинерета находится Геносар. Если время года - глухая зима, то к этим двум можно прибавить еще и Эн Геди над Мертвым морем. Если же вы приехали летом, то лучше всего найти кибуц в горах, например, Саса на самом севере страны, где все говорят по-английски и довольно приветливы. В долине Изреэля хорош кибуц Нир Давид, а японцы обычно идут в Хефицибу неподалеку от него. Англичане и американцы любят Кфар гаНаси и Кфар Блюм на севере и в последнем живет бывший глава Русского отдела Мида, Нехемья Леванон, неизбежно фигурирующий во всех произведениях русско-израильской прозы. Финны идут в свой "кибуц" - религиозную коммуну в горах Иерусалима Яд гаШмона возле Неве Эйтана. Интересующиеся еврейской религией не найдут лучше Кфар Эциона между Вифлеемом и Хевроном. "Русское присутствие" установлено в нескольких кибуцах, в первую очередь в кибуце Негба, где живет Барух Шилькрот, и в прекрасной Сасе.
Для хорошего путешественника, пробовавшего ашрам в Индии, храм Зен в Японии, рыбалку в Греции, уборку винограда в Провансе, провести какое-то время в кибуце, бесспорно, интересно и полезно. Добровольцу не следует ожидать, что кибуцники, как одна большая семья, примут его и пригреют и хорошо отнесутся. Как правило, отношения между кибуцниками и добровольцами складываются так. добровольцы общаются между собой, живут отдельно, едят отдельно, и даже работают отдельно от кибуцников. С кибуцниками добровольцы общаются очень мало, не считая получения приказов. Как правило, добровольцы выполняют работы, которые не хотят делать кибуцники - мытье посуды на кухне или работу в ресторане - там, где есть рестораны, - для туристов. Получить настоящую работу в поле очень нелегко, потому что и кибуцники предпочитают ее, но тем не менее, для того чтобы время в кибуце не было просто потеряно, я советую добровольцу найти работу в поле, в коровнике, на рыбалке, и не брать - по мере возможности - работ для придурков. Тем более, желательно избегать заводов, где добровольцу и вовсе нечего ожидать. Я практически не слыхал о добровольцах, установивших близкие отношения с кибуцниками - это может произойти только через полгода минимум, а то и дольше. Несмотря на легкость приема добровольцев, кибуцное общество одно из самых закрытых в мире, и кибуцники не общаются за пределами своей группы. В большинстве случаев и через несколько лет доброволец не сможет стать кибуцником, как все - даже если он будет принят в кибуц, что тоже происходит крайне редко, а с неевреями - практически никогда. В кибуцах нет миссионерского зуда ни в самой малой мере кибуцники не хотят убедить добровольца в преимуществах их образа жизни. Достоинства такого отношения понятны, а основной недостаток в том, что кибуцники не нуждаются в добровольцах. Кибуцники считают себя лучше прочих смертных, и, соответственно, их отношения с внешним миром носят несколько феодальный характер. Представьте себе, что вы попали ко двору короля Артура, или к запорожским казакам, или на собрание польской шляхты, не будучи рыцарем, казаком, шляхтичем. Поэтому избежать пренебрежительного отношения, патерналистского и покровительственного в лучшем случае, откровенно эксплуататорского в худшем случае - трудно.
Яснее всего это сказывается в области секса. Молодые кибуцники иногда снисходят до пригожей батрачки, то есть доброволицы, но до браков такие игры практически никогда не доходят. Благородные дщери кибуцов так же редко отдаются простым добровольцам, как дочери испанских грандов проезжим простолюдинам. Добровольца может утешать, что так кибуцники относятся ко всем: я не уверен, что кибуцники различают арабов, евреев-горожан, жителей поселков развития, новых иммигрантов из России, добровольцев - всех этих представителей враждебного мира, подкатывающихся к их огороженному проволокой приволью. Поэтому добровольцы, как правило, развлекаются между собой.
Промежуточное положение между добровольцами и кибуцниками занимают нахлаим, послушники кибуцного ордена, молодые солдаты. Нахлаим приходят в кибуц группой и в основном общаются между собой, но по возрасту они обычно ближе к добровольцам, чем кибуцники, и тоже находятся в чужом окружении. Они считают себя лучше добровольцев, но хуже кибуцников по этой феодальной иерархии. В больших кибуцах можно прожить год, не перемолвившись словом с кибуцником, но и.в небольших контакты невелики. Хотя добровольцы не знают этого, они не много теряют. Большинство кибуцов наших дней тщательно деидеологизированы, внешних интеллектуальных стимулянтов мало, поэтому разговоры кибуцников обычно сводятся к сельскому хозяйству и сплетням. Разговоры о сельском хозяйстве вполне конкретны, и постороннему не-фермеру мало понятны и мало интересны. Сплетни обычно мотивированы завистью, этим доминирующим чувством кибуцников; кто получил больше, чем другие, кто дал меньше, чем другие. Кибуцники любят потолковать о том, что Зива смогла пробить через секретариат поездку за границу или пианино для сына, в то время, как другие - они за границу не ездят и без пианино обходятся. О таких вещах не прочь поговорить и в городе, но в кибуце каждый член считает, что упомянутая Зива живет за его счет, что раскаляет страсти. Естественно, что коллектив бурно реагирует и на увиливание от работы - что в кибуцах случается редко.
Кибуцники любят работать, причем трудовая гордость прямо зависит от тяжести труда: чем тяжелей, тем почетней. Я работал в свое время на банановых плантациях, и, помню, немало этим гордился. Работа была здоровая: мы начинали работать в четыре часа утра, и почти без перерыва таскали сорокакилограммовые гроздья бананов, срубая их огромным мачете. От тяжести бананов тело крепло, и ноги накачивали мускулы. В полдень мы кончали работать, обедали и шли спать до вечера в комнате с кондиционером, если везло, или с вентилятором, если везло меньше. Вечером просыпались, и после холодного душа выкатывались, отдохнувшие и здоровые, на зеленую лужайку кибуца. Раз в неделю давали кино под открытым небом, а то был телик в клубе, черно-белость которого раздражала и усыпляла после цветов долины Иордана. Поздно вечером мы любили собраться в комнатах у девочек или на лужайке, и петь грустные и красивые, похожие на русские, старые израильские песни. Вина кибуцники, как и все израильтяне и палестинцы, не пьют, к наркотикам относятся отрицательно, в особенности старшее поколение, и способны вызвать полицию, если почувствуют дымок марихуаны, тем более если речь идет о добро-кольце. Поэтому иностранец и гость должен проявлять большую осторожность с наркотиками, даже с приятным продуктом, о котором сэр Ричард Бертон, первый англичанин, добравшийся до Мекки в середине прошлого века, так трогательно писал:
"Сначала украдкой, но затем более открыто мы курили гашиш, или индийскую коноплю, этот гениальный продукт, практически неизвестный в Европе. Там он является уделом аптек, как и в свое время опиум и коньяк. Но я верю, что со временем гашиш привьется в Европе, как и табак".
Теоретически кибуцники хорошо относятся к палестинцам, - скажем, так же, как хорошие фермеры Запада - к индейцам. В Долинах арабов мало, обычно в сельском хозяйстве и в промышленности палестинцев не используют совершенно для выполнения "черных" работ есть добровольцы и местные восточные евреи. Арабы обычно попадают в кибуц как строители - их доставляет подрядчик по утрам на своем тендере "Пежо" и вечером увозит.
В некоторых кибуцах строительных рабочих и прочих арабов пускают в столовую - я видел арабов Эн Некувы за столом кибуцников Цовы. Но в других они должны есть на улице, под деревом - как, например, в кибуце Саад на юге страны, где два палестинца из Газы работают 10 лет в обслуживании, но в столовую их так и не пускают. Конечно, палестинцев не пускают и в плавательные бассейны кибуцов - считается, что отработав, они должны исчезнуть. Кибуцники Цовы немало гордятся тем, что пускают арабов в столовую.
И все же кибуцники не учат своих детей ненависти к палестинцам. Правда, не учат они и чрезмерной любви, вплоть до возврата конфискованных земель, но этого было б трудно ожидать. Раньше кибуцники старались служить в армии в самых трудных, опасных, почетных, гвардейских частях, и поставляли две трети парашютистов и много офицерского состава. На кибуцника - не офицера фыркали в клубе и столовой " "сачок, отлынивает". В последние годы, по мере того, как кибуцники перестали быть любимцами нового израильского общества, ослабла и их готовность служить в боевых частях или оставаться на сверхсрочной службе. Кибуцники - аристократия страны Израиля, и поэтому их поведение аристократическое: ведь дети помещиков и дворян во всем мире служат в гвардии. Я не имею в виду аристократию духа, кибуцники - богатые землевладельцы, а владение землей облагораживает.
ГЛАВА XVIII. ГОРОД
В Нагорье - только один еврейский город. Желая создать им противовес всему Нагорью, власти расширили его, привезли множество людей, создали новые районы, бесконечные черемушки Рамот, Кирият Иовель, Гило, Неве Яаков и так далее, но эти районы остались за пределом сознания иерусалимцев - жителей старых районов - Немецкой колонии. Греческой колонии, Катамона, Тальбие, Рехавии. В этих старых районах живет много потомков старых сефардских семей, обосновавшихся в Святой земле более ста лет назад - а то и полтысячелетия назад, после изгнания из Испании. Они называют себя С. Т. - (сфаради тахор) - "чистые сефарды" - в отличие от выходцев из арабских стран. Но большинство населения - европейские евреи, приехавшие в дни мандата или в первые годы независимости. Они образуют "весь Иерусалим" хотя численно они в меньшинстве, среди огромных религиозных районов к северу от Яффской дороги, среди районов восточной бедноты Мусрары и Катамонов, среди арабских районов восточного Иерусалима, среди новых районов с их смешанным населением. Иерусалимцы - так я буду называть в этой главе без дальнейших оговорок жителей "старых районов" - знают друг друга в лицо. Жизнь спокойна, тиха и размерена, все ходят по вечерам в одну киношку - в синематек, сидят в одном-двух кафе. Обычно один ресторан становится модным, и тогда все сидят там, а затем перекочевывают в другой, входящий в моду.
Но иерусалимцы - не большие ходоки по кафе и ресторанам, чаще ходят друг к другу в гости на чашку кофе. Да и климат в горах не подходит для привольной средиземноморской жизни. В Новый Год - Рош Гашана - в начале октября- по вечерам в городе уже прохладно. Вообще нет города лучше Иерусалима для праздников - не шумных карнавалов Рио, но для размеренных праздников еврейского календаря, так хорошо подходящего к сельскохозяйственной жизни Святой земли, что удивляешься, как могли потом жители страны взять себе менее подходящие календари. Иерусалимцы не очень религиозны, и все же религиознее прочих нерелигиозных израильтян. По субботам и праздникам все синагоги города полны. Суббота большой день в Иерусалиме. К полудню в пятницу люди кончают работать, жены возвращаются с базара и выгружают из автомашин бесконечные авоськи с овощами и фруктами.
Городская интеллигенция помоложе бежит в кино в два часа дня, в синематек или в иерусалимский театр, где показывают в этот час не-коммерческие фильмы. Другие сидят в кафе в центре города и договариваются, у кого будет вечеринка. По субботам в Иерусалиме - вечеринки, они начинаются поздно и тянутся до утра, причем большинство гостей приходит незваными, кто со своей бутылкой и со своей подругой, а кто и без оных. Но вечеринки начинаются не раньше десяти часов вечера, после двух главных событий, встречи субботы и передачи новостей по телевидению. По еврейскому закону новый день начинается с закатом солнца, а не в полночь; так, суббота начинается с закатом в пятницу вечером. Еврейская суббота - еженедельный семейный праздник, "праздник, который всегда с тобой", и праздновать ее можно где угодно - хоть в Москве, хоть в Нью-Йорке, но в Иерусалиме с тобой празднует весь город. К закату Иерусалим затихает. Не слышно машин и автобусов, все разошлись по домам. На столах белые скатерти, на кухне все готово, хозяйка дома покрывает голову косынкой и зажигает свечи в серебряных подсвечниках. При этом она тихо молится. Бог, и только Он знает, что она просит или загадывает. Она благословляет Того, кто велел зажигать субботние свечи. По городу звучит синагогальное пение. Более верующие заранее совершили омовение живой водой и собрались в синагогах. "Ты приди, жених желанный, во сретенье невесты" - как переводил Аполлон Майков слова главной субботней молитвы, "Леха, доли, ликрат кала"; когда молящиеся доходят до нее, они обращаются на запад, к выходу, как бы встречая Царицу Субботу. Самые приятные синагоги города - те, что даже не имеют своих зданий, но используют чужие залы. Одна из них находится в школе "Иегуда гаЛеви" в Катамоне, другая - около "Моадон леОле" в Тальбие. В них меньше всего помпезности, молодые молящиеся, много детей. Субботняя молитва длится недолго, и мужчины быстро возвращаются по домам, к ожидающим их семьям. Женщины редко сопровождают мужчин в синагоги - исключением являются упомянутые выше "самые приятные синагоги города", где собираются, как правило, и женщины, и дети.
Возвратившись домой, хозяин дома возлагает руки на головы своих детей и благословляет их, желая сыновьям уподобиться Эфраиму и Менаше, а дочерям - Рахели и Лии. Семья садится за стол, хозяину наливают полный бокал красного вина, покрывают белой салфеткой плетеный хлеб еврейскую халу, мягкую и вкусную. Самую лучшую халу в Иерусалиме пекут в крошечной пекарне на улице Матери нашей Рахели, где ее нужно заказывать заранее. Начинается освящение субботы. Это великий момент для каждого мужчины, может быть, единственный час недели, когда он превращается в полноправного отца семейства, сидящего во главе стола, с домочадцами, внимающими каждому его слову, когда он превращается из забеганного страхового агента или усталого заводского рабочего в достойного потомка патриархов, пасших свои стада и никому не кланявшихся на этих Иудейских холмах.
Люди как бы вырастают в субботу, в них появляется величавая типичность, одинаковость счастливых семей. Каждый муж подобен Аврааму, Исааку и Иакову, жена младости его подобна Сарре и Ревекке, Рахели и Лии. Мы бы никогда не выдержали напряжения недели, если б не благословение субботних вечеров. Хотя встречи субботы и субботние обеды устраивают повсюду и в кибуцах, и в центрах и общежитиях для иммигрантов - ничто не может сравниться со встречей субботы у себя дома в Иерусалиме. В этот миг не замечаешь, что вокруг нет холмов, но бетон и асфальт, нет патриархов, но есть страховые агенты, вся трагедия ежедневного существования прячется, пока благословляют Сотворившего плод лозы.
После благословения над вином пьют и открывают халу. Хлеб настолько важен, что было б грехом благословлять вино первым в его присутствии, поэтому его и покрывают чтоб не увидел и не обиделся.
После субботней трапезы иерусалимцы включают телевизоры посмотреть программу новостей, подводящую итоги недели. Израильские власти постоянно упрекают телевидение в "нарочитом показе дурных вестей", в чем упрекали, видимо, еще Кассандру. После новостей - фильм: израильское телевидение показывает два фильма в неделю, но в Иерусалиме принимают еще и два канала Иорданского Телевидения из Аммана. Если бы не мое затянувшееся пребывание в Швеции, я бы сказал, что израильское телевидение - одно из самых скучных в мире. Поэтому многие иерусалимцы отправляются после новостей в гости или на вечеринку: на своих машинах, потому что общественный транспорт в субботу не ходит.
Назавтра, субботним днем, на улицах мало машин; семьи с детьми гуляют в нарядных одеждах по тенистым улочкам западного Иерусалима или по колоритным азиатским переулкам восточного города. В этот день нет ни работы, ни кино, вплоть до исхода субботы, до заката и мужья и жены обычно проводят время вместе, и дети знакомятся даже с очень занятыми отцами. Как говорили мудрецы: "не столько сыны Израиля блюли Субботу, сколько Суббота блюла сынов Израиля". Иногда говорят, что дана Суббота лишь для отдыха телу. Но это не так - этот "чудный дар Господа, что дан от любви Его великой и жалости к Израилю" (Агнон) дает еще и покой душевный. Иерусалимцы любят субботу, естественно, они любят и Субботу Суббот - Иом Киппур, Судный день. В этот день, как никогда полны синагоги, мужчины гуляют перед ними в белых талитах и дети повсюду носятся на велосипедах. Вечером Иом Киппура происходит самое большое народное гуляние по тихим зеленым улицам Катамона и Слободы - ведь это и день свободы от автомобилей, когда можно безбоязненно отпустить детей на улицу. Иом Киппур подходит бережливым иерусалим-цам и потому, что в этот день не едят, не пьют, денег не тратят и не угощают, и получается чистое общение и радость без забот.
После Иом Киппура начинается самое лучшее время года - праздник Кущей. Почти все иерусалимцы строят себе маленькие будочки, обтянутые старыми простынями и крытые несколькими пальмовыми ветками, и тель-авивцы поражаются этому зрелищу. В Кущи небо чисто и ясно, осенняя прохлада уже чувствуется в горах, и это. самое время для длинных прогулок, которые иерусалимцы любят больше израильтян Побережья, и больше всех жителей Большого Иерусалима. Погода в эту неделю бесподобная, и многие гуляют по Старому городу. Новый Западный город полон молоденьких туристов с кипами прямо из Америки, приехавших для ознакомления со своими еврейскими корнями.
После Кущей в город приходит зима. Холодища пронизывает кости иерусалимцев. Центрального отопления почти ни у кого нет, а там, где есть - в новых коммунальных домах - оно обычно не работает, потому что жильцы не могут договориться о разделе расходов на отопление. Жизнь в городе замирает, и к девяти часам вечера на улицах - ни души, кроме дюжины солдат, получивших "афтер", краткосрочный отпуск со своих учений в Иудейской пустыне. Мужчины надевают армейские "дубоны", толстые куртки на поролоне, которые израильтяне Побережья носят только на резервной службе. От этих "дубонов" последний банковский клерк кажется капитаном парашютистов из фильма Менахема Голана, а Иерусалим превращается в Афулу-в-горах, самый большой в стране "маленький городок развития". В кафе томятся без дела официантки, и только фалафельные еще как-то вытягивают, благодаря резервистам и солдатам строевой службы.
Иногда иерусалимцы помоложе пересекают невидимую зелёную черту и оказываются у Дамасских ворот, согреться горячим сахлабом - напитком из орхидей, кокосового ореха и сахара с алой вишней сверху. Это любимое питье иерусалимских таксистов и гимназистов.
Иерусалим стоит на почти километровой высоте над уровнем моря, и зимой, хоть раз в году, выпадает снег. День снега настоящий праздник иерусалимцев, когда никто не идет на работу, дети пропускают школу, все выходят погулять, поиграть в снежки, попытаться слепить снежную бабу. Иногда, раз в несколько лет, когда снега особенно много, он покрывает Золотой купол Храмовой горы легкой пеленой и тогда все спешат в Старый город посмотреть на это чудо. Горсовет Иерусалима во главе с динамичным похожим на Хрущева Тедди Коллеком (любимый ответ на все вопросы: "поцелуйте меня в жопу") клянется каждый год, что в будущем году снегу не позволят остановить город, но, слава Богу, это у них не получается, и праздник снега так же неизбежен, как и прочие праздники календаря. В этот день Побережье вспоминает о Иерусалиме, сотни школьников садятся в турецкие поезда - дороги перекрыты снегом - и едут посмотреть на белое чудо в горах.
Иерусалимцы сидят по домам вокруг нефтяных "буржуек" и греют руки у пламени, прежде чем снять пальто и нырнуть под одеяло. Это время скрашивает Ханука со свечами, ватрушками и оладьями. Ханука примерно совпадает с Рождеством, проходящим незаметно в Западном Иерусалиме - только немногие отправляются в Вифлеем, потолкаться среди туристов и поглазеть на елку. Холод проходит к 15-му швата, когда дети сажают деревья и цветет миндаль. Потом наступает Пурим, любимый детский праздник, когда в синагогах читают "Свиток Эсфири", и каждый раз, когда читающий называет проклятое имя Амана, молитвенный зал как бы взрывается от грохота детских трещоток, пугачей, пистонов. Аман часто поминается в Свитке, и в вечер Пурима детям удается нашу-меться всласть в месте, где обычно на них шикают. Дети сидят на полу синагоги в одежде парашютистов, бедуинов, суперменов и прочих кумиров, взрослые ограничиваются шутовской шляпой и картонным носом и спешат домой, когда по телевизору показывают смешные сатирические программы. В Иерусалиме Пурим празднуют на день позже, чем на Побережье, и этот праздник стоит отпраздновать дважды.
И наконец, приходит Пасха. Пасхальная неделя по погоде, воздуху, свету сравнима только с неделей Кущей. Если уж приезжать в Святую землю на короткое время, лучше всего на Пасху или Кущи, но беда в том, что все это знают и все так и делают. Поэтому Иерусалим переполняется паломниками и туристами и многие иерусалимцы убегают из заполненного города на Кинерет, в Эйлат, к родственникам в киббуц.
С Пасхой приходят и первые хамсины. Хамсин (по-арабски хамсин - "пятьдесят") - восточный ветер, несущий с собой жар Аравийской пустыни и дующий 50 дней в году. Он пересекает Средиземное море, на итальянском берегу его называют "сирокко" (от арабского "шаркие", "восточный ветер"), он пересекает Альпы и в Германии его называют "фен".
В Иерусалиме, стоящем на краю Иудейской пустыни, прикрытом от аравийских ветров только грядой Моавских гор, хамсин зачастую сопровождается песчаными бурями, от которых дневное небо приобретает противный белесоватый оттенок, а закаты исполняются безумной трагической красоты. Хамсин приносит иерусалимцам приморские радости - когда он дует, вечером можно посидеть на балконе без куртки и не ежиться. Бесхамсинные вечера в Иерусалиме и летом располагают к свитеру. Днем иерусалимские арабские дома, сложенные из белого камня, со стенами в метр толщиной, защищают жителей от жара, и даже хамсин не может пробиться сквозь крепостные их стены. На пасхальную трапезу, "седер" все иерусалимцы собираются по домам, едят мацу - пресный хлеб, хрен и сладкую смесь орехов и меда, читают Агаду сказание об Исходе из Египта и ужинают. Дети играют главную роль в этот вечер они задают "четыре вопроса" "чем отличается эта ночь от прочих ночей?" и получают длиннейший ответ. Под Пасху работодатели дарят своим работникам вино, и его хватает мало-пьющим иерусалимцам до следующей Пасхи. Обычно иерусалимцы пьют очень сладкое вино, слаще десертного, ликерной сладости, как в других странах сластят микстуру для детей. Хотя еврейская религия - в отличие от ислама - разрешает пить вино, и даже повелевает пить в субботу, на Пасху, в Пурим - израильтяне вообще пьют мало и неохотно, как и палестинцы. В конце прошлого века барон Ротшильд посадил французскую лозу в Святой земле и основал винные погреба в Ришон-ле-Цион и Зихрон Яаков, но народ пить не приучился, а поэтому и вино особенно хорошим не стало. Русские евреи, конечно, выпивают и в Израиле, где водка стоит дешевле вина. Приходит пасхальная неделя и начинается отсчет недель, вплоть до праздника Пятидесятницы. В эти дни ведется отсчет снопов, по снопу в день, в память о приношениях в Храм. В течение этой недели погода часто и резко меняется от жары и духоты до холодищи. Трудно не простудиться в эти дни, и есть даже особая молитва за детей, чтоб не заболели и пережили 50 сноповых дней. По понятному магическому замыслу в эти дни иерусалимцы не стригутся - ведь известно, что сила человека - в его волосах. Поэтому враги не могли совладать с Самсоном, пока не остригла Далила его длинные волосы, поэтому тюрьма и армия начинаются со стрижки, а бунтовщики шестидесятых годов отпускали себе волосья до плеч.
Это сноповое шальное время метеорологической и душевной неопределенности отделяет весну от лета. На двадцатый сноп празднуют единственный праздник, добавленный двумя тысячелетиями - День Независимости. В этот день иерусалимцы танцуют на улицах, вывешивают флаги и бьют друг друга по головам пластмассовыми молоточками, шумно, но не больно. В августе иерусалимцы уезжают за границу, если могут, а то и в Тель-Авив, который дальше, чем международный аэропорт. Для остающихся - арбузные радости у Дамасских ворот, где под навесами стоят столики, лежат груды арбузов, огромные телевизоры бесконечно показывают египетские видеофильмы, звучит восточная музыка, вьется шашлычный дым, и идет еврейско-арабское веселье, веселье под арабской эгидой. Лучшие арбузы - галилейские, растущие привольно, бестеплично и бесполивно. В эти дни весь Иерусалим хлюпает арбузами.
Интересная вещь, влияние места: казалось бы не так давно - одно, два поколения назад - поселились наши иерусалимцы в Иерусалиме, но город повлиял на них. Для иерусалимца Тель-Авив - это почти заграница, вместе с городами и селами на Побережье. Это ощущение свойственно палестинцам Нагорья, но как оно возникло так быстро у людей, отцы которых приехали из-за моря? Так или иначе, у иерусалимцев при спуске с гор возникает желание показать паспорт настолько несхожи Нагорье и Побережье, Иерусалим и Тель-Авив.
Поэтому даже летом, иерусалимцы редко едут к Средиземному морю и предпочитают купаться в плавательных бассейнах (самый модный в "Кинг Дэвид", самый народный в Немецкой слободе) или ездить к Мертвому морю, на восток. Тель-авивцы считают, что иерусалимцы просто не умеют плавать.
Иерусалимцы привыкли беречь воду - даже в армейских душах можно увидеть
солдата, который закрывает кран, пока он намыливается: это, конечно, иерусалимец. Бережливость не ограничивается водой - иерусалимцы куда более бережливы, чтоб не сказать скупы, чем прочие израильтяне; хранят более старую мебель, хуже едят, реже приглашают друга на обед. Это связано и с низкими доходами: большинство иерусалимцев или служащие, или работники университета. Промышленности, бизнеса в городе почти нет.
Поэтому в последнее время многие иерусалимцы поэнергичнее бегут в Тель-Авив, где больше дохода, где есть театры, бизнес, где живут с открытыми дверями и где можно каждый день купаться в море. Любимая газета иерусалимцев, "Коль гаИр" опубликовала серию интервью с "беглыми иерусалимцами". Одного из них спросили: где стоит кибуцнику, решившему отведать воли, провести внекибуцный год - в Тель-Авиве или Иерусалиме? Он ответил: "В Тель-Авиве он увидит новых людей и обменяется новыми идеями, в Иерусалиме проведет год взаперти в комнатушке в Нахлаот (псевдо-артистических экс-трущобах в центре Западного города) с кактусом в горшочке на подоконнике и со сборником стихов на полке. В Иерусалиме хорошо жить только онанисту".
Но иерусалимцев это не печалит. Действительно, холостяку скучно в Иерусалиме - но вести холостяцкую жизнь в Святом Городе в старину и вовсе запрещалось. Когда мой пра-прадед приехал в Святую землю, он поселился поначалу в Иерусалиме, но, поскольку он был не женат, в течение года ему пришлось уехать в Тверию, где не было этого обычая, и там он со временем женился, но в Иерусалим вернулся только помирать.
Сейчас такого обычая - не жить холостяком больше года в Городе - больше нет, но, конечно, иерусалимский образ жизни больше подходит людям семейным. Иерусалимцы полны веры в собственное превосходство. Иерусалимский снобизм сравним только с еще менее объяснимым снобизмом городка Кирият Тивеон в Нижней Галилее. Не знаю, почему, но тивеонцы и иерусалимцы помоложе могут посоперничать даже со снобизмом кибуцников, который, как правило, вне конкуренции. С годами снобизм сглаживается, иерусалимец замечает, что для ощущения превосходства нет оснований - и тогда остается только особенность, вроде выговора: иерусалимцы говорят "маатаим" - двести - вместо "матаим", как все прочие израильтяне. Коридор не стал хинтерландом Иерусалима, по-прежнему ближайшая точка для "иерусалимцев" - Петах Тиква и Побережье. С другой стороны, город вспомнил о своем естественном хинтерланде - палестинских деревнях к северу, востоку и югу от города, и они посылают в город мужиков на черную работу и баб с овощами на базары. В описании Милославского: "женщины в черных с золотом поземельных платьях привозят из окрестных деревень Иудеи продавать в Иерусалим овечий сыр и овечье же кислое молоко... несут к своим лоткам, прилавкам и навесам или проломам в стене зелень, огурцы, коренья". От прочего Израиля Иерусалим так же оторван, как и до начала операции "Нахшон".
Сейчас можно понять, что план интернационализации Иерусалима был лучшим возможным для евреев города, так же как план раздела ООН был лучшим возможным для евреев Побережья и Долин, не считая двунационального государства. Если бы не волны массовой эмиграции палестинцев и массовой иммиграции евреев, израильтянам удалось бы сохранить свой эгалитарный этос начала века и понемногу привлечь к себе здоровые силы еврейского народа из-за рубежа, в сотрудничестве с палестинцами. Нынешний город - раковая опухоль на худом теле Нагорья. Под тяжестью его населения прогибаются горы, исчезает вода в родниках. Место для больших городов - на Побережье, где на торговых путях всегда стояли "мегаполисы" Газы, Ашкелона, Лода, Мегиддо, Бет Шеана. Иерусалим оказался неудачным выбором - особенности его населения были погребены под лавиной иммигрантов.: Хотя иерусалимцы любят гулять по улице царя Давида - это "темный, крытый где холстами, а где древними каменными сводами ход между такими же древними мастерскими и лавками" (Бунин) в центре восточного базара они редко или никогда не связывают походы в Старый город с религиозными нуждами. Действительно, у Стены Плача, этого главного еврейского Святого места Иерусалима можно увидеть группу йеменских евреев из дальнего мошава, несколько нищих, много ортодоксов из Меа Шеарим, американских евреев и просто туристов, но иерусалимцы сюда почти не приходят они предпочитают свои синагоги для молитвы. Даже на праздники у Стены собирается так мало иерусалимцев, что без туристов и миньяна - 10 евреев для молитвы - не найдешь. Видимо, они считают, что поклонение в Святых местах - дело пилигримов, богомольцев и нищих.
В израильских учебниках и пропагандистских брошюрках обычно подчеркивается, что борьба за Иерусалим и за коридор в 1948 году была и борьбой за Святые места, за Стену Плача. Но на деле израильтяне мало заботились о Святых местах. Стена Плача была важна для "богобоязненных" ("харедим"), "старого поселения", ортодоксов из Меа Шеарим, Еврейского квартала и других районов. Но "богобоязненные" предпочитали в те дни Арабский легион - сионистским безбожникам. В рассказах ветеранов боев 1948 года неизменно фигурируют белые флаги над домами "богобоязненных", вражда к сионистам, отказ оказать помощь раненым солдатам еврейской армии. И после 1948 года жители религиозных районов относились к израильским властям как к оккупантам, не общались с прочими иерусалимцами, но лишь со своей колонией на Побережье - Бней-Браком. Арабский легион совершил большую ошибку, эвакуируя религиозных евреев из Старого города после своей победы в этом районе. Решение Глабба понятно - он опасался, что поселение "богобоязненных" превратится в троянского коня, послужит поводом для новой израильской интервенции. Его решение было разумным, но не мудрым. Еврейский религиозный район в Старом городе под иорданским правлением мог бы доказать возможность сосуществования и готовность палестинцев смириться с еврейским присутствием в Палестине. Это не произошло. В последние годы "богобоязненные" гораздо более активно влияют на жизнь в Израиле и подвергаются ее влиянию, хотя по-прежнему они отличаются от обычных израильтян, как самаритяне, эта вторая старая "еврейская" община.
Война 1948 года в районе Иерусалима, которую вел Израиль от имени "богобоязненных" была столь же парадоксальной, как и занятие Наблуса во имя спасения самаритян, или - предположим - "освобождение" Антверпена с его евреями - полировщиками бриллиантов. "Богобоязненные" хотели Стену Плача и не хотели сионистов, сионисты не нуждались ни в Стене Плача, ни в "богобоязненных", но воспользовались и тем и другими для оправдания своего завоевания Иерусалима. При разделе Иерусалима пострадали и Святые места. Не знаю, что было бы, если бы израильтянам удалось занять Старый город в 1948 году, что стало бы с мечетью эль Акса в дни решительного Бен Гуриона, который и в 1967 году требовал снести крепостные стены, построенные Сулейманом Великолепным. Но и так святыни пострадали. Иорданцы разрушили большинство синагог Еврейского квартала и построили отель на кладбище. Израильтяне ответили тем же.
На въезде в город стоит многоэтажный отель "Хилтон". Он построен на одном из самых почитаемых вели Нагорья на гробнице шейха Бадра, древнем святилище. Кладбище Мамиллы, где похоронены победители крестоносцев, превращено в стоянку для автомобилей. Многочисленные вели Коридора разваливаются без присмотра - в районе не осталось крестьян, которые заботились бы о них, а вакф - мусульманский религиозный фонд с его огромными утопиями и доходами - был практически экспроприирован Израилем в 1948 году и не может тратить на это деньги. Вакф был провозглашен "отсутствующим лицом", а поскольку речь идет о "собственности Бога", поэт Рашид Хуссейн писал об экспроприации: "Господь Бог тоже стал палестинским беженцем".
Да и можно ли убивать и покорять живых людей во имя мертвых камней? Можно ли "освободить" камни? Стоило ли во имя контроля над Стеной Плача стирать с лица земли целые жилые районы? Большинство израильтян отвечает на эти вопросы утвердительно, если речь идет о палестинцах.
ГЛАВА XIX. ПОСЛЕДНИЕ ИЗ МОГИКАН
В Катамоне и Слободе мы увидели "иерусалимцев" - остатки "нового поселения", покрытого следами потопа 1948 года. В Коридоре от потопа уцелели два села - Эн Некуба и Абу Гош или Кирьят эль Анаб, Виноградный городок. Эн Некуба не совсем в счет, ее жителей согнали с земли, но они смогли удержаться в домах соседней арабской деревни. Чтобы не создавать прецедента, им не дали вернуться, но оставили в соседней деревне. Возле нее группа источников Эн Акбела (Aqua Bella). Сейчас это национальный парк с руинами замка крестоносцев, журчит вода ручейка. На своем месте остался только Абу Гош. Живущий здесь род Абу Гош издавна контролировал дорогу, сначала просто грабя путников, потом взимая пошлину за проезд. Жители села активно участвовали в восстании феллахов против Ибрагима-паши.
К евреям жители Абу Гоша относились хорошо, и во время войны 1948 г. сотрудничали с израильской армией настолько, что заслужили себе прочную ненависть палестинцев Иерусалима. Меня однажды приняли в Иерусалиме за абу-гошца, скрывающего свое происхождение, и с большим трудом мне удалось избежать неприятностей.
В древности это село называлось Кирият Яарим, Лесной городок, и в нем покоился Ковчег Завета после возврата из плена у филистимлян. Филистимляне взяли святыню среди трофеев после взятия Шило и увезли в Ашдод. Но в городе вспыхнула эпидемия, и они поняли, что ковчег - штука опасная. Ашдодцы перепасовали его в Гат, затем в Экрон, наконец решили, что его лучше вернуть. Ковчег поставили на телегу, впрягли в нее пару нерожалых телиц и погнали. Телицы пошли и пришли в Кирият Анавим, там и осталась святыня, пока царь Давид не перенес ее в Иерусалим и не поставил на гору Мория.
На вершине горы над селом видна огромная статуя девы Марии над монастырем Девы Ковчега Завета: там находится и церковь, посвященная остановке Ковчега в Кирият Яарим. Возможно, на этом холме и был городок в библейские времена. С холма прекрасный вид, там растут старинные деревья, лежит несколько колонн и прочих следов древности, выкопанных монахами. Церковь - новая, но в ней использованы фрагменты древних церквей.
Однако гораздо более интересна церковь и монастырь внизу, в центре села, возле мечети и рядом со "Старым городом" Абу Гоша. Там, у полноводного источника (даже нескольких), находилась крепость во времена римлян, от которой осталась каменная доска с титулом X легиона. Церковь времен крестоносцев была построена на римско-византийском фундаменте. Она хорошо сохранилась. Дверь, вход, арки, своды, подвал - все это осталось неизменным с XII века. В крипте церкви бьет источник, протекающий, как река, меж толстых каменных плит. Вода в нем чистая и прозрачная. Легко спуститься вниз и напиться воды прямо из водоема. Монастырь Абу Гоша замечательный, а его церковь крестоносцев я сравнил бы с церковью св. Анны у Львиных ворот Иерусалима и с церковью св. Анны в Ципори (Сефории). Вплотную рядом с монастырем - мечеть, и там находится основной выход источника. За ней опустевшая старая часть села. Жители Абу Гоша построили себе новые дома и распространились широко по окрестностям. Старые дома села очаровательны и напоминают Старый город Иерусалима, но крестьяне предпочитают дома, окруженные садами, в которых они живут сейчас.
Здесь, на землях Абу Гоша, возникло недавно свободное еврейское поселение Натаф. То, что я написал, вероятно, не очень понятно. Разве не все еврейские поселения свободны? И при чем тут Абу Гош? Здесь мы касаемся одного из самых основных пороков Израиля, из которого проистекают остальные.
В начале Палестина была свободной страной. Ее свобода не была свободой политической, свободой выбора правительства, свободой регулировать налоги. Ее свобода была более проста и реальна свобода жить, где хочешь и как хочешь. В отличие от долины Нила или Междуречья, где жизнь была возможна только благодаря реке, благодаря центральной власти, строившей плотины и каналы, в стране Израиля, с ее дождями, источниками, водоемами для сбора дождевой воды, жить и обрабатывать землю можно было где угодно. Часть земли принадлежала людям, часть была свободной, и любой мог сесть на землю, построить дом, посадить виноградник и жить спокойно, под сенью своей смоковницы и своей лозы. Поле и дом можно было купить, как купил Авраам поле с двойной пещерой Махпела в Хевроне, как купил Иаков поле с колодцем в Шхеме, как купил Давид гору Мория в Иерусалиме.
Когда евреи стали приезжать в страну Израиля в конце прошлого века, они свободно покупали землю и селились на ней. К 1948 году 15% земли принадлежала евреям. После 1948 года большая часть оставшихся земель была конфискована и стала собственностью государства, земельного управления, Национального фонда. Государство отпустило огромные угодия кибуцам и мошавам. Но обычному человеку, который хотел бы купить участок поля и жить там, у источника, в сени своей смоковницы, государство не хотело ни дать, ни продать землю. Так возникла искусственная нехватка земли; так, обезземелив палестинцев, израильтяне обезземелили самих себя.
При социалистических правительствах до 1977 года земля была практически исключена из оборота, как в странах Восточной Европы. Она раздавалась, как феодальные угодия приближенным к власти, либо коллективам. После 1977 года государство стало понемножку продавать землю - участками по 300-400 м, для строительства коттеджей. Но, поскольку 90% земли были изъяты из оборота, рыночная цена на оставшиеся 10% была очень высокой. Государство продавало свою землю по "рыночной" цене, невероятно высокой по любым меркам. Участок для строительства дома в захудалом городке развития, вроде Бет Шемеша стоит 20-30 тыс. долларов. Цена бетонного дома, окруженного несколькими метрами сада на расстоянии от 5 до 25 км от Иерусалима - от 100 до 300 тысяч долларов при средней зарплате 500 долларов в месяц.
Теоретически вся земля принадлежит народу, как и в Советском Союзе. Практически она недосягаема. Министры, помощники министров получают землю на льготных условиях: так, Ариэль Шарон получил почти бесплатно огромное угодье на Юге, где он основал скотоводческую ферму. Мы пытались купить или арендовать участок земли в горах, близ источника, чтобы жить плодами рук своих, как феллахи Палестины. Такая скромная мечта: овечка, олива, виноградник; ее могли осуществить наши деды при турках или англичанах - но после массовой конфискации земель вся страна оказалась в руках одного хозяина, бюрократии, которой нет нужды продавать или сдавать землю.
Бюрократия не хочет расстаться с землей, потому что в ней- один из залогов власти. Авторитарному режиму легче справляться с людьми, организованными в коллективы, не владеющими ничем. Возникшая безземелица повлияла на развитие израильского народа. Современные израильтяне народ безземельный, привыкший ютиться на пятачке посреди пустых гор, дети "поселков городского типа", жильцы многоэтажных домов, которые могли бы стоять где угодно, от Уганды до Харькова. Неизвестно, правда, многие ли израильтяне предпочли бы жизнь свободных феллахов. Все-таки две тысячи лет евреи живут в городах, в гетто, в тесноте, пробавляясь торговлей, банковским делом, "гешефтами" и изучением Священного Писания. Безземелье ведет к сохранению этого устоявшегося положения и здесь. Оно же погнало тысячи израильтян на оккупированные территории - не в поисках новой Эн-Синии, но во имя дома и клочка земли. Если бы не искусственное безземелье - никто бы не кинулся с бульдозерами в сердце Нагорья. Сама идея изъятия земли из оборота, чтоб избежать спекуляции, была неплохой - если б земля была передана производителям, с возможностью последующих переделов в зависимости от потребности и от степени используемости. Но переделы в зависимости от степени используемости происходят лишь если владелец земель - палестинец, в рамках общей программы грабежа земель. Земли в Иерусалимском коридоре были переданы кибуцам и мошавам. И хотя большая часть земли ими не используется, расстаться с ней они не намерены - денег она не стоит, налогом не облагается, в будущем, они надеются, их дети смогут ее использовать.
Кибуцы и мошавы контролируют местные органы управления - районный совет Матэ Иуда. Поэтому, когда какие-нибудь евреи хотят поселиться свободно, не в рамках коллективов, районный совет это пресекает. Так произошло с людьми, поселившимися около Абу Гоша. Они пробовали найти кусок "народной" земли. "Народ", в лице Земельного управления, ответил отказом - народная земля предназначена для подряд-чинов, связанных с правящей партией, для групп, организованных в соответствие с идеологией сионистского истаблишмента. Они смогли купить участок земли у арабов. Районный совет поднялся на баррикады - происшедшее прямо нарушало монополию властей на землю, на право поступать с людьми, как заблагорассудится. Столкновения между советом и свободными поселенцами чуть не дошли до кровопролития - хотя земля была законно куплена. Пока им удалось удержаться на земле, несмотря на давление полуфеодальных землевладельцев, контролирующих районный совет Матэ Иегуда.
Даже там, где отдельным поселенцам удалось сесть на землю, кибуцы и мошавы продолжали борьбу с ними. Возле мошава Мево Бейтар поселился на хуторе работник "Керен Каемет", организации, контролирующей большинство земель Израиля. Прошло несколько лет, и поселенцы Мево Бейтара выжили его - как в свое время выжили Шертоков из Эн-Синии.
Похожие вещи происходят и во втором горном районе страны Израиля в Галилее. В Галилее нет счета пустым долинам и горам, но все они расписаны меж кибуцами и мошавами - кроме тех, что приналежат арабам. И в Галилее есть свободные поселенцы, и там ситуация сходная. Когда свободный поселенец попытался основаться в удаленном вади, разбил себе шатер и завел одну овцу, кибуцники из кибуца, которому по разделу земель принадлежало вади, пошли и силой выбросили его. Поселенца безрезультатно защищал министр сельского хозяйства, сам кибуцник. В Галилее больше земель принадлежит палестинцам, чем в иерусалимском коридоре, и поэтому в Галилее больше евреев смогли свободно поселиться на ее лесистых холмах. Свободные поселенцы основали несколько поселений в Галилее, и все они построены на земле, проданной им палестинцами. Еще одно общее свойство - все свободные поселенцы живут в полной гармонии со своими палестинскими соседями. Если бы в дни Авраама существовало земельное управление, он бы и по сей день мечтал о пещере Махпела. Если бы при турках и англичанах были бы нынешние порядки, евреев в Палестине не было бы. Но и в сегодняшнем Израиле свобода находится там, где есть палестинцы. Она исчезает, там, где они изгнаны. И сегодня палестинцы - это отдушина: иерусалимцы бегут в Абу Гош, единственное арабское село на израильской территории в окрестностях (до "67) за хлебом круглыми лепешками-питами - и в Пасху, и даже землю смогли найти только там, в Абу Гоше.
ГЛАВА XX. СОСНА И ОЛИВА
Большинство израильских апологетов изгнания 1948 пытается оправдать его справедливость давними правами евреев на Землю Израиля и обменом населения с арабскими странами, то есть приемом миллиона восточных евреев вместо изгнанных палестинцев. Но я не собираюсь спорить о справедливости или несправедливости, лишь о целесообразности. Я утверждаю, что изгнание "48 оказалось трагедией для Святой земли и для евреев Израиля, а не только для палестинцев, что ничего хорошего из грабежа земель не вышло, что сегрегация арабов породила сегрегированность различных еврейских общин, и, наконец, что евреям нет будущего в стране Израиля без гармонизации меж собой и страной Израиля.
Мы увидели Сатаф, превращенный в музейный экспонат, Субу с ее заброшенным источником, Эн Карем с домами, ставшими источником ненависти. Продолжим прогулку по Иерусалимскому коридору, по местам несказанной крастоты и тоски. Западные пригороды Иерусалима - бетонные кубики Кирият Иовель, Кирият Менахем и прочих - тянутся по направлению к "Гадассе" и Эн Карему. За Эн Каремом - огромная оливковая роща с древними оливковыми деревьями. Над Эн Каремом - густо посаженный сосновый лес, как бы символ столкновения двух культур и двух народов. Леса росли на холмах Иуды и Эфраима в глубокой древности, и в свое время Иисус Навин (17:17) призвал дом Иосифа расчистить лес для посадок. С тех пор местные жители сажали в основном деревья и кустарники, способные прозябать в засушливом климате Святой земли: оливу и виноградники. Им не требуется орошения - достаточно дождей. Олива требует ухода - землю вокруг нее нужно тщательно боронить, нужно смотреть чтоб мыши не обглодали, нужно снимать плоды. Олива не поддается интенсивным методам ведения сельского хозяйства - горные террасы слишком узки, чтоб можно было использовать машины, цены на маслины и оливковое масло не оправдывают больших капиталовложений, уборка требует большого количества рабочих рук.
Когда в начале века новые еврейские поселенцы стали украшать страну Израиля, они избрали сосну, дерево, знакомое им по Европе, и посадили ее на голых холмах. Сосна легче приживается, чем олива, ею проще проводить массовое озеленение, в то время, как деревья страны Израиля требуют заботы и ухода. Так сосновые леса стали символом еврейской колонизации Палестины, а оливы остались символом палестинского хозяйства. Сегодня евреи почти не выращивают олив, и купленные вами израильские маслины скорее всего выращены арабскими руками в одной из деревень вблизи Шхема или Хеврона.
Оливковые деревья, оставшиеся в Иерусалимском коридоре, были вырублены или заброшены. Оливковая роща на склонах Эн Карема была отдана местной сельскохозяйственной школе, которая и не подумала заботиться о деревьях. Иногда палестинцы из лагерей беженцев пробираются в эту рощу и собирают маслины. Огромная и древняя оливковая роща на Кармеле была вырублена по велению тогдашнего министра сельского хозяйства, Арика Шарона, чтобы вычистить место для посадок авокадо, экономически более оправданной культуры. Если сегодня вы видите ухоженные оливковые деревья в "старом" Израиле, скорее всего, они принадлежат арабской деревне - таких немало в Галилее или убираются арабскими руками, как в долине Аялона.
Борьба между сосной и оливой не прекращается и по сей день. В районе села эль Мидия, в родной деревне Маккавеев, были посажены оливковые деревья. В эти дни (1986) Керен Каемет, Еврейский Национальный Фонд, выкорчевывает эти оливы и сажает вместо них сосну. Это же производится и в других местах - возле села Катане, в районе Малого треугольника, повсюду, где есть палестинцы. Оливы - признак того, что земля принадлежит палестинцам. Чтобы стереть этот признак, Керен Каемет, с помощью войск, пограничников, полиции выкорчевывает оливковые деревья.
В марте 1987 года "Керен Каемет" выкорчевал сто древних оливковых деревьев в Масличной балке (вади Зейтун) между деревней Сур Бахр и пригородом Восточный Тальпиот. На их место были посажены сосны. Официальная цель - "озеленение".
Посадки сосны производятся не из любви к зелени, но для доказательства собственности. Керен Каемет помогает кибуцам и мошавам Иерусалимского коридора засадить их земли сосной, потому что у этих поселений нет ни рабочих рук, ни желания обрабатывать так много земли, но и отдать ее другим - невыносимо. Вместо того, чтобы отдать землю изгнанным феллахам или позаботиться о ее обработке, Керен Каемет создает зеленую потемкинскую деревню. Даже при нежелании возвратить беженцев трудно было придумать более порочный путь, чем тот, что был избран.
При заселении страны евреи могли избрать "план олива" - создать класс свободных поселенцев, которые ухаживали бы за источниками и оливковыми деревьями, которые вели бы экстенсивное, спокойное горное сельское хозяйство. Вместо этого был избран "план сосна" - новые поселенцы были посланы в неразвивающиеся городки развития, в городские трущобы, в новые жилмассивы, а сельское хозяйство пошло по линии рыночного производства, с минимальным использованием труда и максимальной отдачей. Для такого хозяйства практически весь горный массив оказался мало пригодным, и вся древняя макроструктура террас и орошения оказалась ненужной.
За "Гадассой", по дороге к монастырю св. Иоанна-в-Пустыни, старая дорога делает крутой изгиб. Внутри изгиба видны два столба и меж ними идет тропинка с вершины холма к источнику Эн Хиндак. Это классический "запечатанный источник", с которым сравнивал свою возлюбленную царь Соломон (П. П. 4:12). Струя его бьет в пещере и обычно не выливается, из ее зева - как и в Эн Кабу и других. Летом, в особо жаркий день, можно залезть внутрь и окунуться в чистую студеную воду. Несколькими метрами ниже стоит циклопическая стена, которой в византийские времена перегородили это маленькое вади, чтобы вода не смывала землю и посадки. На вершине холма стояло раньше село Катра. Женщины Катры протоптали эту тропинку к источнику - сюда они ходили за водой с кувшином. Над гигантской стеной еще можно различить посадки жителей Катры, но их захлестывает волна сосен, подымающаяся из долины Сорека. На месте Катры стоит поселок восточных евреев Эвен Сапфир, зажиточный, благополучный. Его жители не пользуются водой из родника, им не нужна стена, перегораживающая вади - воду они получают из водопровода. Сосны удерживают для них землю - на земле должно быть что-то посажено, а ничего проще сосны не найти. Вместо трудоемкой обработки русла вади они разводят кур, как и большинство еврейских поселений Нагорья. Кур они держат в тесных проволочных клетках, по шлангу засыпая искусственный корм и рыбий жмых. Куры Эвен Сапфира - и любого другого израильского поселения - никогда в жизни не бегали по травке и не клевали просо. Не удивительно, что эти яйца не похожи ни цветом, ни вкусом на яйца свободно живущих кур палестинского хозяйства. Но яйца приносят доход Эвен Сапфиру не за счет продажи, но благодаря государственной субсидии. В стране растут горы яиц, которые невозможно продать - собственное население не может столько съесть, а за границей такие яйца обычно не покупают, как не соответствующие стандарту. Но производители продолжают получать субсидии, а куры продолжают мучиться в своих тюремных клетках.
Не лучше живется и коровам в развитом израильском хозяйстве. Их держат, как Железную Маску, всю жизнь в клетках, где и повернуться негде. Еда им подается по конвейеру, шлангом моют под ними бетонный пол, машины для дойки берут "молоко", ветеринар со шприцем искусственно осеменяет их. В кибуце Гезер коровы сидят в грязном загоне, как в концлагере - а за забором зеленеет трава. Молоко этих коров, яйца этих кур не могут принести счастья.
Аморально и массовое убийство массово произведенных животных. Загляните в железные клетки, где кибуцники Гезера или мошавники Беер Тувьи держат телят на убой. Эти несчастные существа, никогда не пившие материнского молока, никогда не гулявшие по травке, будут хладнокровно убиты на бойне, разделаны и превращены в куски мороженого мяса в супермаркетах. Куры, вскормленные жмыхом в тесных клетках, также попадают морожеными в кухню израильтянам. Говядина из Аргентины приходит, пролежав с полгода в холодильниках, и вкус ее подобен резине. Если мы есть то, что нам дают есть, то мы давно превратились в жмых и опилки. Мясо промышленно произведенных животных и птиц не может принести счастья.
В последнее время (в частности, в Галилее) появились люди, отказывающиеся от промышленной и перешедшие на естественную пищу. Немногие из них замечают, что рядом с нами находится вполне натуральная Палестина, где основные продукты - баранина, овечье молоко и сыр, маслины, оливковое масло, виноград, хлеб, овес, фиги и смоквы - производятся естественным путем.
Палестинцы, как и библейские патриархи, разводят овец - благородных животных: они не поддаются промышленной обработке. Овец невозможно загнать в клетки и кормить с ленты конвейера они подохнут. Поэтому они привольно пасутся на склонах гор. Зимой стада спускаются в пустыню, к Эн Фаре и Эн Кельт, а летом подымаются в высокие горы. Израильтяне почти не разводят овец и мало едят баранину. В обычных магазинах ее не бывает, и молодые израильтяне не любят ее непривычного вкуса: баранина ассоциируется с арабами.
Палестинцы не прошли испытания процветанием и кредитом. Если бы кредиты посыпались на них, как на еврейских фермеров, возможно и они сбились бы на промышленное производство кур, яиц, говядины, молока, а тогда баран просто вымер бы. Такая "израилизация" палестинцев более вероятна, нежели "палестинизация", "гармонизация" израильтян.
Но пока этого не произошло, палестинцы хранят верность барану. За пределами любого села, в любой долине можно увидеть их стада. Патриархи любили это животное, и даже имя "Рахиль" означает "ярочка". В те далекие дни люди чувствовали, что с животными нужно обращаться хорошо. Животное убивали, принося жертву Богу. Это понимали не только евреи у Гомера Одиссей со товарищи, освободившись из пещеры циклопа, не просто объедается мясом захваченных баранов, но совершает жертвоприношение: "Зевсу я принес в огненную жертву отборные части бедер вожака".
И только умиротворив дух зарезанных животных, садились древние за сытную трапезу: "Мы сидели, набивая животы обильным мясом и сладким вином". Действительно, естественнее убивать животных во имя Бога, чем во имя чревоугодия. С годами обычай жертвоприношения у евреев остался лишь в верчении петуха под Судный день. Но у палестинцев он не вполне исчез. Через два месяца после Рамадана, когда возвращаются домой паломники из Мекки, сотни тысяч верующих собираются на Харам аш-Шариф. В этот день, в праздник Адха, не пройти и не проехать по дороге на Иерихон, идущей к северу от стен Старого города. За месяц до этого палестинские семьи выбирают себе барашка на базарах Хеврона, Шхема, Иерусалима и Вифлеема и готовятся к закланию. Адха - это мусульманская Пасха, праздник заклания агнца. (У христиан от заклания агнца остался обряд евхаристии.)
Бедуины крайне редко едят мясо - несколько раз в году, но зато они никогда не соглашаются есть мороженое мясо, а тем более мороженых кур. В них они не верят. Если когда-нибудь Святая земля станет зеленой, клетки и загоны животных исчезнут с ее лица, телята будут сосать вымя матери, куры будут нести яйца, где придется, и наши босоногие дети будут искать и собирать их по утрам на завтрак. Тогда исчезнут бойни и прекратится промышленное производство животных на убой. И тогда мы будем есть мясо так же редко, как нынешние бедуины - по большим праздникам, но мясо это будет подлинным и настоящим, а не вскормленным на жмыхе в загоне. "Зеленые" чувства бывают и у левых, и у правых. Свободные поселенцы в Галилее учатся у соседних бедуинов и отказываются от холодильников. Правый генерал "Рафуль" Эйтан жмет оливковое масло ручным прессом для вящей чистоты, а вокруг его деревенского дома пасутся гуси, благородные римские птицы, не способные жить в клетке, делающие его, немолодого крестьянина с загорелыми руками, похожим на вернувшегося в деревню диктатора республиканского Рима или Велизария, Помпея, Сципиона "кончающего дни свои тихо, в опале".
Но правые, идеологически поддерживающие еврейские поселения в Нагорье, не видят, что поселения Коридора занимаются сельским хозяйством несмотря на горный рельеф, а не благодаря ему. Они не используют местные ресурсы и местные злаки, нажимают на импортную технику и методы для выращивания коммерчески рентабельной продукции. Они экономичны и производят много ненужных продуктов, вроде яиц, на которые нет спроса. Структура еврейского хозяйства такова, что отрасли, требующие рабочих рук и заботы, отмирают. Недаром в Эн Геве вырубили виноградник, в котором я когда-то работал, недаром выкорчевали оливковую рощу на Кармеле. Иными словами, еврейские поселки в Нагорье остались экономически "чуждым элементом" - они бы лучше занимались своим делом на равнине, там, где много воды, где можно использовать машины.
Но Иерусалимский коридор не стоит на месте - он ползет. На дороге на Шхем, в Шило, на подъеме Левона, у Яблоневого ручья, на склонах Джабль Кабир можно увидеть его новые метастазы, подлинную антитезу Натафу, антитезу Эн Синий: новые еврейские поселения. Все они выглядят примерно одинаково: крепость из тесно стоящих бараков за тройным рядом колючей проволоки со сторожевыми вышками по краям, инвертированные концлагеря. Со временем, когда поселенцы устраиваются, вместо бараков появляются аляповатые дворцы- мечта мясника с рынка - но и они стоят с той же плотностью лагеря беженцев и за этой же колючей проволокой.
Глядя на эти поселения, вспоминаешь слова Оскара Уайльда - эстетически безобразное не может быть этически справедливым. Поселенцы ощущают себя врагами среди врагов, на вражеской земле, с которой они никак не связаны. Чуждость и бессмысленность поселений очевидна: в большинстве поселений жители ездят на работу в Иерусалим по утрам и возвращаются лишь вечером. Такие поселения, как Гивеон и Эфрата - просто "спальные пригороды" столицы с ее искусственно вызванной дороговизной жилья, и причины их образования вполне прозаичны: в условиях безземелья, вызванного государственной монополией на 90% земли, многие израильтяне вынуждены селиться в "поселениях", видя в них единственный путь обзавестись домиком и садиком по ценам Нью Джерси, а не Манхэттена. Поселения почти никак не связаны со своей окрестностью - жители их не занимаются сельским хозяйством, гулять за воротами они опасаются, ничего даже не покупают в своем районе. Не во имя равноправия я даю повсюду арабские названия, но потому, что названия должны помочь путнику найти дорогу, а израильтяне Нагорья, как правило, не знают названий вади и холмов. Поселенцы Коридора и новых поселений, как правило, не знают даже названия вади у своего дома, названия холма напротив. Их оторванность от местности близка к городской.
Эли Люксембург, автор романа "Десятый голод" и правый националист, так описывает типичное поселение - Гивеон: "...они живут в бывшем лагере иорданского легиона - как в крепости осажденной: обнеслись заборами из колючей проволоки, поставили вышки с пулеметами, на воротах - солдаты пограничной охраны. Всю ночь обшаривают окрестность голубые прожекторы, носятся джипы патрульные, а все их мужчины местные разбиты по парам, и тоже дежурят с карабинами. Шура без пистолета никуда не выходит, не выезжает".
Если большинство поселений привлекает безземельных израильтян, которые не видят другого выхода из городской тесноты, другие, более удаленные от Иерусалима, поселения возникли на идеологической основе. Они зачастую связаны с национально-религиозным движением "Гуш Эмуним". Они, как правило, так же оторваны от своей местности, за исключением исполнения роли местного ирританта, как, например, жители Элон Море, занявшие гробницу Иосифа в Шхеме. В некоторых из них возникла мелкая промышленность, которая существует благодаря щедрым кредитам и субсидиям, но в целом они опираются на промышленность и торговлю в самом Израиле. В религиозных поселениях доход приносят ешивы и школы по изучению Библии, легко получающие субсидии и помощь из-за границы.
К внешнему миру поселенцы непримиримо враждебны. Как-то задержавшись на горе Гризим в канун субботы, мы искали ночлега и заехали в новое поселение Браха, куда ведет грунтовая дорога с вершины горы, от руин храма самаритян. У въезда в поселение нас остановили солдаты-резервисты, проводившие здесь всю свою резервную службу. Они охотно предложили нам переночевать в их бараке, но сказали, что нужно договориться с поселенцами - они хозяева. Мы пошли по темной улице с запаркованными машинами меж бетонных кубиков поселения к дому секретаря Брахи. "У нас посторонним делать нечего - отрезал нам секретарь, высокий поселенец в кипе-ермолке. Ничего страшного, до Иерусалима всего 50 км, езжай осторожно и доедешь". И надо сказать, это нас не удивило - даже в субботний вечер поселенец может прогнать семью с детьми. Не удивило, потому что однажды, до этого эпизода, мы забрели в поселение Текоа к югу от Иерусалима, по тропе, ведущей от развалин лавры св. Харитона. В Текоа нас прекрасно встретили пожилые солдаты-резервисты ("милуимники"), поставили финджан кофе на огонь и принесли холодной воды. Не успели мы пригубить кофе, как прибежали поселенцы и закричали с сильным русским акцентом на солдат: "Что вы тут кофе с ними распиваете! Вы должны проверить у них документы и выставить их с нашей территории!". Я подумал - новые иммигранты, всего боятся, и заговорил с ними по-русски, чтобы их успокоить. Но это только дало им возможность выразить свои чаяния на родном русском: "Посторонним вход воспрещен!", заорали они и прогнали нас, не дав отдохнуть.
Если уж поселенцы так недоброжелательны к евреям, про арабов и говорить не
приходится. Достаточно пролистать подшивку израильских газет: "Поселенец убил из автомата верблюдов бедуина", "Поселенец застрелил девочку в Шхеме", "Поселенец открыл огонь по проходившей мимо машине", "Еврейское подполье, базирующееся в поселениях, произвело массовое убийство в медресе Хеврона", "Поселенцы сожгли базар, и т.д.".
Нагорье страдает от оккупации. Если бы царь Давид жил в Дура эль Кари, он не смог бы подняться на святую гору для приношения жертвы Господу - поселенцы Бет Эля закрыли путь к вели Шейх Абдалла. Это не исключение поселенцы Элон Море мешают потомкам Иосифа Прекрасного молиться у могилы их предка; израильские солдаты мешают палестинцам Вифлеема молиться у гробницы Рахили. Для создания новых поселений у крестьян Нагорья были отняты тысячи дунамов земли. Оккупационные власти считают всю землю, не парцеллированную английскими властями (а ее немало) - своей собственностью, и отбирают ее у владельцев. Для этого, например, поля села Акраба были облиты гербицидом. Таких историй немало, но и не так много, и не они - самое главное. Оккупация не изменила к худшему жизнь крестьян Нагорья. В первую очередь от нее страдают образованные палестинцы, не находящие себе занятия на патриархальном и слабо развитом Западном Берегу. Оккупацию следует прекратить, но идея "независимости" мини-Палестины - 20% территории подмандатной Палестины с ее миллионом беженцев 1948 года не альтернатива оккупации.
Крестьяне и бедуины навряд ли выиграли бы от получения "независимости" ими правили бы, вместо еврейских офицеров, свои арабские бюрократы. "Независимость" и вовсе неприемлема для жителей Газы - лишившихся земель беженцев.
Человечество не учится на своих ошибках. В истории Палестины лучшие времена были, когда страна была под чужим правлением - персидским, греческим, византийским, английским. Палестинцы увлеклись фата-морганой государственной самостоятельности, вслед за десятками других народов мира... Но от государственной самостоятельности выигрывают жадные до власти, деклассированные, вырвавшиеся из старой системы и не нашедшие себе места в новом порядке люди. Народ не выигрывает от этого, как и не выиграли израильтяне, сменив греческое правление на собственных, кровожадных царей Хасмонеев. Народ, как правило, и не идет на такие крайности, пока оккупационный режим нормально функционирует: от Александра в 330 году до н.э. без малого двести лет евреи спокойно мирились с греками, и если бы не эксцессы безумного Антиоха Эпифана, революции Маккавеев не произошло бы.
В наши дни независимость и государственность во всех странах Третьего мира привела к дурному управлению, к военным режимам, к диктатурам. Арабская мини-Палестина также стала бы диктатурой почти наверняка, даже если бы ей удалось избежать мусульманско-христианской конфронтации.
Следующим шагом для Палестины должна быть не отдельная государственность на Западном Берегу, но ликвидация государственности на всей территории страны от Дана до Беер Шевы, не правительство Арафата рядом с правительством Переса, но федерация самостоятельных автохтонных коммун. Еще одно центральное правительство, с еще одним набором лидеров - не снести Нагорью.
Палестинцы, соглашающиеся с переделом для решения "палестинской проблемы", движимы отчаянием. Они видят, что оккупация становится более тяжкой, что они теряют и землю, и воду, и элементарные права человека - на жизнь и справедливость. Они опасаются нового изгнания - и это не безосновательно. Оккупация может привести к фашизации Израиля и массовым высылкам - как в Иерусалимском коридоре.
Израильтяне предпочитают говорить об изъянах оккупации 1967 года, но не о катастрофе 1948 года - хотя бы потому, что проблему 1967 можно экстернализировать, а проблема 1948 лежит в фундаменте строительства Израиля. Но даже проблем оккупации нельзя понять, не сравнивая их с более глубокой бедой Изгнания 48. Оккупация - это продолжение старой стратегии, более мирными средствами, но с той же целью. Так, правые националисты в своих поселениях вроде Брахи стремятся освоить Нагорье так, как был "освоен" Иерусалимский коридор: разгладить бульдозерами террасы, построить бетонные кубики, окружить их колючей проволокой, подвести водопровод, завести рентабельную промышленность. Пока их сдерживает упорная борьба местных жителей, внимание мировой общественности, израильские власти, поэтому интересно посмотреть, что происходит на Голанских высотах, где эти факторы не действуют.
С Голанских высот жители бежали в 1967 году, оставив пустые деревни. Остались на месте только друзы на севере плато. Старые деревни на плато, сложенные из черного базальта, напоминали руины древней Тиверии. В газете "Давар" от 3.12.71 рассказывается о том, что Общество охраны природы хотело законсервировать, сохранить одну из этих красивых деревень, но власти предпочли снести ее с лица земли динамитом и бульдозерами. "Бульдозеры уничтожили все эти красивые деревни. Евреи как бы хотели доказать, что они не могут жить с прошлым, если оно не заперто в музее в качестве археологического экспоната" - пишет "Давар" об уничтожении сел Голана. Я жил когда-то в новом поселении Афик, на южном краю плато. Там стояло несколько хороших старых домов, а самым прекрасным был дом, служивший до войны клубом для офицеров. Он был построен, над самым обрывом, и с его огромной, выложенной армянской керамикой веранды открывался фантастический вид на чашу долины Кинерета с синим озером на дне. С другой стороны озера по ночам сияли огни Тиверии, а высоко в горах мерцал Цфат.
Поселенцы превратили этот дом в склад рухляди и сломанной мебели, а новый поселок - кубики из блоков и панелей - построили подальше от обрыва, подальше от вида и от старых домов села. Когда я недавно навестил Афик, даже пробраться к дому с верандой было нелегко - поселок стоял задом к Кинерету, лицом к дороге и к своим зеленым газонам, и дом с верандой остался где-то за службами, за гаражами поселенцев.
В восьмидесятые годы практический, конструктивный подход израильтян кажется анахронизмом. В двадцатых годах внезапно разбогатевший Остап Бендер и Александр Корейко посетили среднеазиатский городок, который, по памяти Бендера, не уступал Багдаду. Они нашли городок преобразившимся:
- Как у вас с такими... с кабачками в азиатском стиле, знаете, с тимпанами и флейтами? нетерпеливо спросил великий комбинатор.
- Изжили, равнодушно ответил юноша... Но зато открыта фабрика-кухня.
- Какой чудный туземный базарчик! Багдад!
- Семнадцатого числа начнем сносить, здесь будет больница и коопцентр.
В большом зале фабрики-кухни, среди кафельных стен, под ленточными мухоморами, свисавшими с потолка, путешественники ели перловый суп и маленькие коричневые биточки".
Небольшое различие между преображенным на конструктивный лад городком советского захолустья 20-х годов и новым еврейским строительством на оккупированных территориях заключается в том, что в советском Багдаде не изгнали местных жителей с кабачками и базарчиком. А сходство общая высокомерная уверенность в превосходстве восточно-европейского образа жизни потрясает. Сейчас потомки выходцев Восточной Европы едят перловый суп и маленькие коричневые биточки в залах кибуцных столовых на Голанском плато, на руинах стертых с лица земли сел.
В мире прошло немало перемен с 20-х годов. Сейчас в большинстве стран уже не спешат сносить туземные базарчики, строить фабрики-кухни и возводить жилмассивы: они остались странным памятником недолгому советскому влиянию в Хелуане в Египте (см. "Путешествие в Египет"), но народу они не по духу. Возможно, конструктивизм потому задержался в Израиле, что подсознательно евреи считают необходимым искоренить все следы не выдуманного, а реального прошлого?
В Нагорье, о котором мы ведем речь, местное население осталось, и оно не позволяет "освоить" страну таким образом, иначе в ближайшее время Палестина исчезла бы.
Но трагический парадокс заключается в том, что если правых националистов тянет в Нагорье, чтобы его уничтожить, наиболее симпатичных, левых и прогрессивных израильтян туда вообще не тянет. Некоторые из них доводят свое неприятие Палестины до своего логического завершения, отказываясь даже посещать Нагорье, "оккупированный Западный берег". Б. Михаэль, очень типичный левый юморист газеты "Гаарец", даже пишет "Джудеа" на английский манер вместо "Иудея", подчеркивая свою непричастность к этому району. Большинство симпатичных левых активно не любят Палестину и отрицают всякую эмоциональную связь с ней.
Мои прогулки по Нагорью воспринимались моими левыми друзьями с непониманием, граничащим с враждебностью. Они как бы ждали, что у меня прорежется ермолка на голове и появится "Калашников" за плечами. Только некоторые, находившиеся на том же распутье, что и я, и также усомнившиеся в стандартных позициях, слушали с интересом - для них я, собственно, и пишу этот отчет о Нагорье. С этим подходом к Нагорью и связан великий спор "правых" и "левых" о будущем Западного Берега. "Правые" не хотят отдавать эти земли, надеясь со временем вытеснить палестинцев. Левые хотят отдать эта земли, надеясь отгородиться от палестинцев. За этим различием кроется различное отношение к "малому Израилю", к землям к западу от Зеленой черты. "Левые" - хозяева и наследники хозяев "малого Израиля", они - аутентичные, реальные израильтяне, жители того самого Израиля, который был построен на пустом месте, в Палестине, а мог бы и в Уганде. "Правые", как правило, потомки "внутреннего пролетариата", дети большинства, состоящего из меньшинств. В "малом Израиле" они не нашли своего места, они были не сыны, а пасынки Израилю кибуцов, Пальмаха, усов и шортов.
Поэтому левые хотят сохранить реально существовавший "Израиль до "67", а правым на него наплевать, они хотят Израиль, в котором у них было бы свое место - за счет палестинцев. Аннексия или просто долгий контроль над Нагорьем приводит к неминуемой гибели "малого Израиля", начатой в 1948, что видно и сегодня. Уже сейчас огромная часть "черных работ" выполняется палестинцами - и в Иерусалиме, и в Тель-Авиве, и в сельском хозяйстве. Официанты ресторанов, строительные рабочие, грузчики, садовники, сельскохозяйственные рабочие Израиля - как правило, палестинцы. Это устраивает "правых" в чисто еврейском Израиле им пришлось бы работать руками, а не только сидеть в банках и на базарах. Для левых это гибель идеала. Поэтому они предпочитают отгородиться от Палестины.
Израильтяне не любят сравнений с Южной Африкой. Тем не менее некоторое сравнение поможет понять израильскую ситуацию. Программа "левых" напоминает идею "бантустанов" - предоставить густо населенным палестинцами районам само-управление, сохранив за еврейским государством большую часть земель, конфискованных у них после 1948 года. Как и буры - фермеры Трансвааля, старое, коренное белое население Южной Африки, "левые" Израиля могут обойтись без труда "туземцев". Правые верят, что они могут удержать в руках всю территорию Палестины, не предоставляя политических прав жителям Нагорья. Буры Трансвааля и Оранжевого Свободного Государства хотели бы сохранить свой реально существующий этнос и этос, в то время как жители городов, относительно новое белое население Южной Африки, беспокоится скорее о доходах, нежели о туманной связи с землей. Для полного сходства белым южноафриканцам следовало бы изгнать черных жителей за границу в Зимбабве, а затем импортировать миллион югославов и турок. После этого, в ходе очередной войны белые смогли бы завоевать Зимбабве с его лагерями изгнанных черных, и снова использовать их труд, на этот раз и не задумываясь о необходимости дать им право голоса.
Израильское общество и более, и менее сегрегировано, чем южно-африканское. В Израиле нет законов против смешанных браков и нет смешанных браков, в Южной Африке были такие законы - и есть больше миллиона детей от смешанных браков. Школы и детские сады для евреев не принимают арабских детей. Арабам нельзя служить в армии, нельзя селиться на "национальных" землях. Палестинцы Нагорья лишены права голоса и не могут избрать даже горсоветы и мэров. Даже в автобусах арабы и евреи ездят в разных. Но главное сходство - в моральной запутанности. В Южной Африке именно самое коренное белое меньшинство (фермеры-буры) стоит за апартеид и за угнетение черных, в то время как капиталисты и про-американские монополии готовы либерализовать страну, зная, что они могут получать прибыль и в случае прихода черного большинства к власти. Стоит подумать о доле национальных меньшинств в африканских странах - шона в Зимбабве, тутси в Руанде - как задумаешься, кому сочувствовать. И в Израиле, как не посочувствовать всем - палестинцам, обездоленному, притесненному, но живому и прекрасному народу, восточным евреям, сейчас только вырвавшимся из-под патерналистской жесткой опеки и эксплуатации левой олигархии, и, наконец, израильтянам, моим боевым товарищам - с ними я делил двускатую палатку и двуместный окоп, патроны и кока-колу, и двусмысленную судьбу европейца на краю Азии.
В неприятии Палестины и палестинцев объединяются израильтяне всех сортов. Израильские "новые правые" говорят, что левые консервативны, озабочены сохранением проевропейского статус-кво, правые динамичны, связаны с Ближним Востоком, революционны. В чем-то они правы: в Израиле, где все наоборот, где евреи в большинстве, а прочие - в меньшинстве, левые богаты и прочно стоят на своих ногах после занятий в Гарварде, а правые смуглые, бедные и недоученные, трудно сориентироваться. А тем более, если помнить, что правые хотят Контакта с Палестиной, а левые хотят этот контакт минимизировать, то и вовсе легко усомниться. И все же, поселенцы мне не кажутся шагом по пути к Палестине и Ханаану: скорее шагом к полной угандизации и бестиализации Святой земли.
Но и левые основного направления, милейшие люди, с которыми приятно пообщаться, и с которыми трудно не согласиться по конкретным вопросам, не ведут к Ханаану скорее, к созданию американской колонии на Ближнем Востоке, обреченной на гибель раньше или позже. Про-американская ориентация израильской левой не может не смутить - почему ни В одной другой стране левая не влюблена в Америку? Почему она так старается отгородиться от палестинцев? Почему она против - не только Брахи, но и Эн-Синии?
Причина этого разрыва между народом Израиля и сердцем страны Израиля - Нагорьем - лежит в области исторической психологии. Амос Эйлон, автор когда-то нашумевшей книги "Израильтяне", бесспорно, одной из самых интересных книг на тему, замечает с недоумением "любопытное различие в описаниях Палестины XIX века у путешественников-евреев и у путешественников-протестантов, в особенности англичан и американцев. Последние подчеркивали сказочную красу земли, текущей молоком и медом. Евреи же, как правило, видели лишь руины городов, логова диких зверей, запустение и тень смерти. "Иерусалим, - продолжает Эйлон, - был и тогда столь же величественно прекрасным, что и сегодня, и не в развалинах, но мало кто из еврейских путешественников замечал это. В описаниях христианских путешественников звучат совершенно иные ноты. Местные феллахи напоминали им патриархов, а крестьянки - мадонн художников Возрождения". Эйлон пытается объяснить этот феномен "еврейским неведением жизни за пределами городов, и, естественно, преувеличением ужасов дерев-ни".
Действительно, евреи живут уже много веков в буржуазном уюте городов, и поэтому дивная, чарующая природа Палестины была - и осталась чуждой большинству пришельцев. Несомненно, такие жемчужины красы, как Эн Таннур с его мэрилин монро смоковниц были еще более щедро рассыпаны по горам и долинам страны в прошлом, чем сейчас, когда многих из них уничтожил бульдозер и тяга к модернизации. Но сердца наших урбанистических отцов и дядьев не лежали к пасторали и буколике. Мимоходом заметим, что тут лежит разгадка вековечного спора между израильтянами и палестинцами - была ли Палестина пустыней и болотом до прихода еврейских поселенцев. Во всех израильских учебниках, во всех дискуссиях израильтяне всегда утверждают это - что "страна лежала бездыханно, жарким ветром скомкана и смята", что принц сионизма воскресил Спящую царевну Палестины. Палестинцы, со своей стороны, говорят, что Палестина была и до прихода поселенцев в полном порядке.
Так жена русско-нью-йоркского таксиста, которую мне выпало водить по Иерусалиму, жаловалась мне: "Что вы мне показываете всякую грязь, это я и в Ташкенте видала! Вы лучше сводите нас на Дизенгоф, в Тель-Авив". Этот подход - не монополия русских таксистов и их жен - путевые заметки Марка Твена сводятся примерно к тому же.
Возник парадокс: с одной стороны, евреи подчеркивали неслучайность выбора Палестины - страны праотцев с ее могилами патриархов и библейскими руинами, с другой стороны, относились, как к не стоящему внимания, к живому биокомплексу страны, с ее оливами, смоквой, виноградом, пахарями и пастухами, козами и баранами. Существовавшая страна Израиля, как данное, не подходила еврейским поселенцам, и они попросту отмахнулись от нее и создали на ее месте что-то другое, новое. Когда первые наброски этой книги появились в виде короткой статьи в журнале "22", милейший Виктор Богуславский из Эльканы и Ленинграда выступил в защиту израильского подхода к палестинскому биокомплексу: "разводить оливу смысла не имеет - рынки всего мира завалены дешевыми греческими маслинами и оливковым маслом, не рекомендуемым к употреблению в больших количествах". Что ж, он пре-красно сформулировал израильский подход: страна Израиля оказалась нерентабельной, а затем на ее месте было решено возвести что-то окупающееся.
На заре сионизма, как известно, движение еврейского национального освобождения и возрождения не было зациклено на Палестине, и, в частности, серьезно шла речь об Уганде, которую англичане были готовы предоставить евреям - это было до Первой мировой войны, когда Палестина была еще у турок, а не у англичан. В некотором смысле, если "разводить оливу смысла не имеет", то можно сказать, что "план Уганда" победил, еврейский народ нашел свою уганду в Палестине и отмахнулся от ее живой, нерентабельной данности. Противники "плана Уганда" в дни Герцля (сторонника этого плана) говорили: "Если уж Уганда - то почему не Америка?" На этот вопрос у сторонников Уганды нет ответа, но тысячи израильтян решают его для себя, в очереди за визами перед американским консульством. Действительно, если только соображения коммерческой целесообразности решают, то почему бы не построить страну на более подходящем месте, более ровном, менее гористом, ближе к рынкам сбыта, скажем, по соседству с мормонами Юты?
А теперь подойдем к рентабельности и целесообразности Изгнания "48.
Абстрактно любившие Святую землю евреи не принимали ее реальности, ее ландшафта, ее хозяйства. Побережье с его равнинами и долинами поддавалось эксплуатации европейского типа. Первые поселенцы отнеслись к стране, как к tabula rasa, как к уганде, и создали в ней свое хозяйство. В горах трудно вести современное, европейское, механизированное хозяйство. Только люди, привязанные к этой земле, могут жить здесь, окапывать оливы, собирать осенью маслины, пахать сохой - трактору негде повернуться, чинить террасы, таскать камни на осле и на собственных плечах. Воды в горах мало. Нужно выкопать ямы для сбора дождевой воды; если есть источник, нужно врезать тоннель вглубь горы, чтоб собрать воедино капли воды. Израильтянам такая работа была бы не по силам и не по духу. Поэтому Лифта стоит пустынной и безлюдной руиной, а окрестности Кастеля превратились в поселок городского типа, который мог бы стоять где угодно, от Детройта до Челябинска.
О праве евреев на страну Израиля и палестинцев на Палестину можно порассуждать с религиозной, правовой, исторической, моральной точек зрения. Я предпочитаю марксистский подход, сформулированный в свое время Брехтом в "Кавказском меловом круге":
Все на свете принадлежать должно
Тому, от кого больше толку, а значит,
дети - материнскому сердцу, чтоб росли и мужали.
Повозки - хорошим возницам, чтоб быстрее катились.
А долина тому, кто ее оросит, чтоб плоды приносила.
Теоретики социалистического сионизма придерживались этого же подхода: "Земля завоевывается трудом и принадлежит тем, кто на ней трудится". В то время, как израильтяне обычно утверждают, что они и их, отцы осушили болота и оросили пустыни, я утверждаю, что в Нагорье еврейские хозяйства существуют вопреки земле, ее рельефу и характеру, в то время, как палестинские хозяйства существуют благодаря земле и ее рельефу и характеру.
Достаточно посмотреть на руины Сатафа, Лифты, Субы, чтобы убедиться в этом. Их источники одичали, и только Общество охраны природы присматривает за ними, как за музейным экспонатом, как за осликом в клетке зверинца, который скалится на детей из-за решетки вместо того, чтобы катать их.
Не завоевание ужасно - Иисус Навин, Омар ибн Хаттаб и другие завоевывали Святую землю. Иногда палестинцы говорят: как смеет нами править Менахем Бегин или Ицхак Шамир, выходцы из Польши. Они забывают, что и Омар был не иерусалимцем, но уроженцем Хиджаза. Завоевателю не приходится стыдиться, скорее - завоеванному.
Даже изгнание можно было бы пытаться оправдать, сказав, что цель оправдывает средства. Но достигнутая цель не оправдывает никаких средств, даже куда менее радикальных, чем изгнание населения.
Если бы завоеватели осели на землю, создали свободное крестьянство, ассимилировали остатки коренного населения, приспособились к обычаям страны и к ее ландшафту, ухаживали бы за родниками и оливами, возделывали "виноградники, которые не они сажали" - хоть и плохо насилие, но земля не запомнила б, кто раньше окапывал деревья и строил террасы. Бесит то, что все это - и завоевание, и изгнание - было ни к чему. Задним умом это должно было быть понятно и раньше. Если бы палестинцы остались на месте, можно было б надеяться на то, что пришельцы и местные жители вновь смешают свою кровь и вновь образуют один народ; что через связь с местными жителями пришельцы смогут найти путь к земле. Без палестинцев это и произойти не могло.
В книге очерков Амоса Оза "Где-то в стране Израиля" приводится интервью с Ц., немолодым израильтянином, выражающим желание стать Чингиз-ханом и Гитлером для палестинцев, с тем, чтобы грядущее поколение израильтян росло бы свободно, без демографической угрозы, без "комплекса Масады", чтоб оно могло потом отречься от него, сохранив результаты его завоеваний, как сегодняшние американцы отрекаются от вырезавших индейцев поселенцев, не отказываясь от приобретенной таким образом территории Америки. Это сравнение поучительно. Подсознательно Ц. - и другие израильтяне - чувствует, что полученная таким образом страна не будет иметь ничего общего, кроме территории, со своей предшественницей. Он не осознает, что Палестина жила и росла, как живое существо, на протяжении тысяч лет, и что народ, который убьет ее и вылепит заново, никогда не сможет избавиться от надрыва, не сможет загладить рану между народом Израиля и страной Израиля.
Америка могла возникнуть где угодно, и возникла - в Австралии, в Канаде, космополитическая страна англо-саксонских поселенцев на пустых землях. Америка американцев не имела ничего общего со страной индейцев, а Австралия - со страной аборигенов. Но страна Израиля, о которой стоит мечтать, не может возникнуть на таких условиях - она нуждается в ее коренном населении, к которому, как к дереву, можно привить ветку бродячего еврейского народа. В результате Изгнания "48 в стране осталось слишком мало палестинцев, и никакого влияния они не смогли оказать. Не в морали готового стать Гитлером Ц. проблема - в том, что его цель не совпадает с желаемой.
Александр Солженицын пишет в "Гулаге" о своей поездке на берега Беломорканала. Там он увидел огромные братские могилы, чуть заметенные прахом. Тысячи и десятки тысяч людей легли костьми на великой сталинской стройке канала, который должен был соединить Белое море с Балтийским и сделать со временем Москву портом пяти морей. По словам Солженицына, не каждый день проплывала и одинокая баржа по Беломорканалу, мимо братских кладбищ."Лес рубят - щепки летят" - но если лес рубят не там? Не говоря уж о недопустимости применения рабского труда политзаключенных, канал оказался "белым слоном" - ненужным монстром. Поездка по иерусалимскому коридору напоминает нам о Беломорканале - могилы и руины найти можно, но смысла их создания не видно. Вакуум создан и этот вакуум губителен. Чтобы понять это, совершим короткое путешествие на юг Испании.
ГЛАВА XXI. ИСПАНСКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ
Самый красивый дом на свете - в котором мне немедля захотелось прожить всю жизнь я увидел в низине близ Толедо. Этот город, столица страны до возвышения Мадрида, стоит на крутом утесе, окруженном как оборонным рвом, с трех сторон крутым изгибом реки Тахо. Два старинных моста пересекают Тахо, связывая город с холмом на противоположном берегу, который стережет (реконструированный) замок Сан Сервандо (XIV век). Если смотреть на город с другого берега, он кажется орлиным гнездом. Если выбрать, как говорят в кино, обратную точку, посмотреть сверху, из города, с широкой террасы Мирадеро, то за рекой видны зеленые поля неги долины, а в ней темнеет дворец Галианы, который построил для своей прекрасной еврейки Ракели "Формозы" король Альфонсо VIII, о чем повествуется в фейхтвангеровской "Испанской балладе", она же "Еврейка из Толедо".
Дворец Галианы - Ракели был построен мавританскими строителями в самом изощренном восточном стиле. Как лабиринт, его окружают шпалерами сады с высокими, стенкой стрижеными кустарниками. Окон со стеклами в доме нет - их заменяют широко открытые проемы причудливой формы, и ветерок свободно продувает летний дворец. Рядом с домом десять ступеней вниз, к бассейну, не для купания - для прохлады. Воды в нем, - только по щиколотку, схваченную браслетом щиколотку прекрасной Ракели. Потайной ход ведет от бассейна за пределы сада. Вместо дверей плотные тяжелые циновки закрывают дверные проемы дворца. Это домашний дом, не крепость, но дом неги и прохлады, оазис посреди пекла кастильского лета. Во дворец Галианы не водят туристов, это типичная недостопримечательность города. Я сидел в тени у фонтана в полном одиночестве, садовник-хранитель дворца почтительно удалился с моей скромной мздой, предоставив мне иллюзию возврата в старинные дни еврейско-мавританско-христианского Толедо.
Удивительно, что этот цвет мавританской архитектуры расцвел уже под христианским небом, через сто лет после падения/взятия/освобождения Толедо. Появление мавров в Испании связано, по традиции, с другим местом в Толедо, на берегу реки Тахо, где, неподалеку от моста св. Мартина, видны руины древнего предмостного укрепления, видимо, следы снесенного потоком римского моста. Это Баньо де ла Кава, "купальня Флоринды", прекрасной дочери властителя Сеуты графа Юлиана. Флоринда, которую мавры называли Зораидой, купалась здесь, в загородной тиши, когда последний король визиготской Испании Родриго увидел ее и соблазнил. Разгневанный Юлиан призвал мавров из Северной Африки на погибель королю. На самом юге гигантского Иберийского полуострова, неподалеку от Гибралтара и Трафальгара, находится городок и мыс Тарифа. В Тарифе руины старых мавританских укреплений, стен, бастионов со стрельчатыми проемами. Здесь 30 апреля 711 года высадился во главе первого отряда берберов Тариф ибн Малик, капитан Тарика ибн Зиада. Тарик ибн Зиад с его семью тысячами воинов был направлен Мусой, правителем Мавритании, незадолго до этого обращенной в ислам. Имена эти увековечены в географии юга. Именем Тарифа назван городок Тарифа, именем Тарика - Гибралтар, Джабль эль Тарик, а может быть, звучит в этом названии арабское тариф - мыс, как в Трафальгар" - Тариф эль Гарб, Западный мыс.
И сегодня из Тарифы ходит паром в Сеуту и Танжер, и когда едешь вдоль берега к Гибралтару, за узкой полоской моря виден близкий африканский берег и горы Атласа. Великая постепенность мира постигается во время путешествий, иначе кажется: где Африка, и где Испания. В старину это было еще яснее: Гибралтарский пролив не разделял, а соединял Испанию и Северную Африку, по словам Тойнби. Магриб и Иберия были в древности одним районом, дальней западной провинцией мира с центром в Риме.
Коренное население Магриба и Иберии близко друг к другу этнически и лингвистически, даже генетические характеристики басков и берберов сходны. Население свободно мигрировало из Магриба в Иберию и обратно, в то время, как Пиренеи представлялись куда более солидной преградой. И свой исторический путь Иберия и Магриб начали вместе, с приходом первых финикийцев-колонистов. К западу от Гибралтара и Тарифы у берега стоит скала, окруженная стенами, наподобие Тира и Атлита - старинный порт Кадиз, поглощенный в наши дни бесконечным морем пригородов, однообразных черемушек. Старый Кадис (Гадир, от семитского ГеДер, огражденный, или Кадиш, от семитского КаДоШ) был основан финикийцами, мореплавателями из Тира и Сидона, за двести лет до царя Хирама, который в 950 г. до н.э. построил храм царя Соломона в Иерусалиме. Финикийцы основали и Карфаген на магрибском, африканском берегу. Со временем Карфаген стал центром всех финикийских колоний на обоих берегах, от Севильи до Сахары. Так Иберия и Магриб приобщились к семитской сирийской цивилизации, к той части, которая последней пала перед валами эллинизма. Уже после того, как Александр Македонский уничтожил империю Ахеменидов, преемницу царства Давида и Соломона, и принес греческую цивилизацию в Сидон и Иерусалим, дальний отпрыск Сирийской цивилизации, Карфаген, процветал на берегах Западного Средиземноморья.
Вслед за этим Иберия и Магриб оказались на периферии римско-греческой цивилизации после победы Рима над Карфагеном, они вошли в состав римской империи. Самые внушительные следы римского правления на полуострове находятся в Мериде, на португальской границе, маленьком городке, который был когда-то столицей провинции Лузитания, примерно совпадавшей с нынешней Португалией. В Мериде сохранились театр, цирк, мост, триумфальная арка и руины акведукта.
Обе страны процветали и при римлянах - Африка дала Риму Апулея, Испания - Сенеку. После распада империи обе страны были завоеваны варварами, франками, свевами, вандалами. Затем визиготы (вестготы), очередные выходцы с германского севера, вытеснили вандалов в Африку и основали королевство со столицей в Толедо. Правление визиготов не изменило массы коренного населения насчитывавшие перед началом мавританского вторжения около ста тысяч человек визиготы "безуспешно пытались ассимилировать 3-4 миллиона испанцев Среднеземноморья" (Иен Робертсон). Поначалу визиготы придерживались арианского толка христианства, как и прочие варвары - за важным исключением франков, сразу принявших католичество.
Как и в большинстве религиозных расколов, тут дело не в теологии. Оказавшись на территории бывшей Римской Империи, да еще и в положении властителей, варвары попали в переплет: несмотря на всю свою силу и военное могущество, они ощущали свою неполноценность рядом с богатыми и культурными экс-римлянами - жителями Прованса, Юга Испании, Италии. Два общества - военных правителей-варваров и местных жителей, экс-римлян - не смешивались на протяжении сотен лет. Большинство варваров предпочло, в таких обстоятельствах, придерживаться несколько другой веры, чем завоеванное население, и так арианская ересь стала отличительным знаком военной касты.
Франки приняли католицизм и поэтому получили поддержку церкви - важнейшей институции, оставшейся от Империи. Франки раньше прочих варваров слились с завоеванными ими местными жителями, в то время, как державшиеся арианской веры восточные готы были разбиты и (номинально) изгнаны из Италии. Визиготы со временем возможно, слишком поздно - обратились в католицизм и обрели новую миссию -стремление, единообразию и унификации. Их первой жертвой стали евреи.
Евреи жили в Южной Испании многие века, по крайней мере со времен установления римского правления, а возможно, и со дней финикийского-карфагенского поселения. Евреи были важным и влиятельным меньшинством в лоскутном одеяле Испании ведь Север, Юг и Запад полуострова никогда не составляли единого целого. При империях меньшинствам живется неплохо: имперские власти защищают их от местных доминирующих групп. Так, неплохо - если не бунтовали - жили евреи в Римской империи и в Багдадском халифате, а еще ранее в Вавилонской и Персидской империи, или в сегодняшних Соединенных Штатах и Советском Союзе. Меньшинствам еще лучше без государства, когда не существует власти и органов государственного подавления, которые могут оказаться в руках большинства. Если не было б центрального правительства в Ливане, мусульмане и христиане не должны были б убивать друг друга за контроль в государстве. Не было б центрального правительства на Кипре, в Северной Ирландии, Бельгии - не было б и спора о господстве. Сейчас, если центральное правительство ослабевает, есть тенденция считать такое состояние временным, и борьба за господство в стране только возрастает - чтобы к моменту консолидации власти получить контроль в государстве. Но если б люди восприняли такое состояние как постоянный, а не преходящий фактор, то положение меньшинств - а все мы меньшинства - стало б более прочным.
По законам диалектики крайности сближаются - коммунистическое безвластие и имперское правление, эти две крайности, довольно хороши для меньшинств, для "решения национальных проблем". Хуже всего для национальных проблем - национальное государство, самый популярный вид государства в XX веке. Это прекрасно видно на примере нынешней Африки, где создание национальных государств обернулось страшной тиранией для меньшинств в Уганде, Нигерии, Родезии-Зимбабве, Эфиопии и других странах. У меня нет сомнения, что независимые Закавказские Советские республики давно устроили бы страшную взаимную резню, если б не имперская власть Москвы.
Визиготы, тем не менее, стремились создать в разномастной послеимперской Испании - национальное государство. Они поставили перед собой задачу унифицировать полуостров, и евреи им мешали. В европейской истории мало примеров яростных анти-еврейских мер, законов, дискриминации, которые могли бы соперничать с визиготскими анти-еврейскими мерами.
Поэтому, когда Тарик и Муса высадились на испанском берегу, евреи их встретили, как избавителей. Но за мавров были и другие факторы население Юга Испании культурно, этнически близко населению Севера Магриба; все испанцы страдали от унификационных мер визиготских властей; мавры были передовым отрядом самой передовой и динамичной цивилизации своего времени. Битва меж Тариком и Родриго, последним королем визиготов, произошла на берегу Гвадалете, неподалеку от приятного городка Херес де ля Фронтера. Городок этот славится не римскими руинами (хотя он был основан при римлянах), но виноделием, что можно пожелать каждому городку. В Хересе делают знаменитый херес, английский шерри, благородный напиток, который англичане и испанцы пьют до, после и вместо обеда - но не во время оного. Винодельни называются бодега, и в любой бодеге можно совершенно бесплатно попробовать все их шерри. Обычно лучше позвонить заранее. Среди самых знаменитых: Сандеман, Гарви, Уильяме и Хуберт - английские имена былых хозяев. Англичане, бывшие хозяева бодег, остались в Хересе, переженились с местной знатью, и продали бодеги международным "мульти-национальным" корпорациям. Но методы изготовления шерри остались надежно старинными - вино не терпит новшеств. Дегустацию лучше начинать с сухих шерри и завершать сладкими: от "фино", "амонтильядо" до "крем". В пяти километрах от Хереса стоит древний монастырь Картуха де Херес, куда пускают только мужчин, а за ним - берег Гвадалете, где и произошла решительная битва между маврами и визиготами. В этой битве готы были разбиты, и мавры продолжили победоносный поход на север. Только горы на побережье Бискайского залива остановили мавров, и там возникли северные христианские королевства. Со временем Южная Испания стала страной мавров, продолжила свою древнюю связь с Севером Магриба, а Северная Испания - Астурия, Галисия, Кастилия, Леон, Наварра и Страна Басков, Арагон и Каталония стала христианской и укрепила свою связь с прочими европейскими экс-провинциями Римской империи.
И здесь, как и в Палестине, пришельцев-арабов и берберов было немного, но они смогли значительно повлиять на родственный им народ Южной Испании и создать таким образом одно из высших достижений человеческого духа испанскую мавританскую цивилизацию.
Центром этой цивилизации стала Кордова, сейчас - маленький, пыльный, жаркий городок, некогда - великая столица, соперничавшая с Багдадом и Константинополем, лежит в верховьях реки с понятным арабским названием Вади аль-Кабир, Большая Река, Гвадалкивир, к югу от естественной границы Севера и Юга горной гряды Сьерра Морена, где когда-то бродил Дон Кихот и разбойники. Кордову сделали своей столицей Омейяды, лучшая мусульманская династия, которая некогда правила Святой землей, и оставили нам роскошные сооружения в Иерусалиме и Иерихоне. Омейяды, мои любимые правители, чтили Иерусалим превыше
Мекки и пеклись о Святой земле, тем более, что их главной столицей был Дамаск, неподалеку. Падение Омейядов и воцарение Аббасидов со столицей в Багдаде, было концом медового месяца между жителями Святой земли и арабскими завоевателями. Аббасиды уничтожили буквально - всех членов царского дома Омейядов, кроме одного, принца Абд эр-Рахмана, и тот, после приключений, достойных "Тысячи и одной ночи", бежал в обличий погонщика верблюдов, на крайний Запад мусульманской ойкумены, Дар уль Ислам - в Мавританию, а затем в Испанию. Там он, проявив незаурядное мужество и таланты дипломата, смог стать правителем новой мусульманской Испании. В тени своих садов он писал стихи, полные тоски о Плодородном Полумесяце Сирии и Палестины:
В Кордове, в царских садах, увидал я зеленую пальму изгнанницу, с родиной пальм разлученную. Жребии наши, сказал я изгнаннице, схожи, с милыми сердцу расстаться судилось мне тоже. (пер. В. Потаповой)
Его потомки взяли себе титул халифов Кордовы, сравнявшись званием с халифами Багдада.
В центре старой Кордовы - потрясающее сооружение, одна из самых больших мечетей мусульманского мира, которую испанцы называют просто Мечеть - Ла Мескита. В жаркий день войти в нее - отдохновение. Внутри царит полумрак, колонны стоят густым лесом. Туристы из Саудовской Аравии сидят на полу на принесенных с собой ковриках напоминанием о былых временах. Потрясает отличие Ла Мескиты от соборов, построенных в Испании после мавров, вроде Толедского собора: соборы, с их невероятной высотой, превращают человека в карлика, буквально давят своей высотой, своим объемом, в то время, как в мечети Кордовы человек сразу ощущает себя как дома - своды не так далеко, а колонны делят бесконечных размеров помещение на множество отдельных, уютных покоев, в то же время сохраняя связь между ними и между всеми молящимися.
Ла Мескиту дважды расширяли, но от первого михраба не осталось следа. Второй михраб был построен Абд эр-Рахманом II, а Третий - Хакимом II в 965 году. Третий - наиболее пышный и удивительный из них, но и второй великолепен. Вокруг михраба следы, оставленные коленями пилигримов, трижды обходивших вокруг его, как обычно поступают мусульмане в Мекке. Дело в том, что Омейяды повторили в Испании прием, использованный ими в Иерусалиме, где они пытались заменить хадж в Мекку поклонением на Храмовой горе в Иерусалиме. Испанские Омейяды также старались заменить хадж в дальнюю Мекку паломничеством в мечеть Кордовы. В центре мечети безумные завоеватели построили церковь, торчащую бессмысленно меж колонн. Рядом с мечетью - еврейский квартал Кордовы, с его узкими "восточными" улочками, домами с тенистыми двориками, колодцами, синагогой - память о городе Маймонида. Для евреев время мусульманского правления было золотой порой, которую неизвестно, с чем сравнивать. Евреи были тогда врачами, послами, философами и поэтами; в атмосфере свободы и терпимости, установленной Омейядами, они смогли забыть о визиготских попытках установить кровавое единообразие. Мусульманская Испания отличалась терпимостью - значительная часть населения осталась христианской, и правители не принуждали никого обратиться в ислам.
Еще более великолепен еврейский квартал в Севилье, ниже под Вади эль Кабир, по Гвадалквивиру. Баррио Санта Круз, как он называется в наши дни - символ романтической Испании, его патио роскошны, стены домов белоснежны, аромат лимонов и апельсинов стоит в перегретом воздухе - температура летом в Севилье - как в Тивериаде на берегу Кинерета-Генисаретского моря. В отличие от еврейского квартала Кордовы, Баррио Санта Круз был давно открыт художниками и превращен в "Старый Город" - там множество кафе и магазинов. Все же стиль сохранился, и даже названия улиц с их древней символикой: улица Воды ведет на площадь Жизни. Рядом с еврейским районом - дворец испанских королей, с его арабским названием эль Каср, Альказар. Он был основан при маврах, но практически перестроен уже после перехода Севильи в руки христианских королей, то есть в тот же период, что и дворец Галианы в Толедо. Этот стиль - мавританской постройки при христианских правителях - именуется мудехарским - мудехарами называли мавров в христианской Испании, в то время как христиане, жившие в мусульманской Испании назывались мозарабами.
Самый внушительный зал дворца - Зал Посланников, Салон де Амбахадорес, с полукруглым сводом, напоминающим звездное небо, выполненный в роскошном мавританском стиле - в нем, считают, королева Изабелла встречала Колумба. С двух сторон этого зала - два очаровательных мавританских патио - дворика, напоминающих отдаленно патио Американской Колонии в Иерусалиме: Патио де лас Донселлас с мраморными колоннами и патио де лас Муньекас, Дворик Кукол, с двумя кукольными личиками на арке.
Вообще дворы, внешние и внутренние, с садами, фонтанами, колоннами - такая неизбежная и основная черта восточной жизни, смешивающей сад и дом, столь прочно разделенные в западной традиции. Внешним патио Аль Касра соответствуют внешние сады, восхитительное место для прогулок, предвосхищающие еще более пышные сады Хенералифа в Гранаде.
От мечети Севильи остался только минарет, Хиральда, одно из чудес Испании, восхитительный дворик Патио де лос Маранхос и ведущие туда ворота Пердон. Интересно, что мечеть Кордовы лишилась своего минарета, и вместо него стоит коло-кольни, построенная христианскими королями. На месте мечети Севильи стоит собор, огромный и удивительно неинтересный- в нем одна из нескольких могил Колумба, саркофаг, который несут на плечах бронзовые воины. Черты Хиральды можно разглядеть в Белой башне Рамлы.
Севилья славится рядом литературных реминисценций - на краю садов Мурильо стоит маленькая статуя севильца Дон Жуана, на площади Жизни гиды указывают на дом Севильского цирюльника Фигаро, неподалеку - дом, где жил Вашингтон Ирвинг, а старое здание университета было когда-то сигарной фабрикой, где цыганка Кармен крутила сигары на смуглой ляжке.
Есть еврейский район и в Толедо, где сохранились две синагоги - Санта Мария ла Бланка и Транзите, обе роскошные, восточные, построенные мавританскими мастерами мудехарами уже после победы христиан. Синагоги стали церквами, мастерскими, приютами и складами, пока их не реставрировали. Первая, с рядами колонн, была главной синагогой города, а вторая, с сохранившимися надписями на иврите, была семейной синагогой Шмуэля Леви, государственного деятеля, министра при Педро Жестоком, строителе Алькасара в Севилье. Педро, не идеальный король - он вероломно убил гостя, правителя Гренады, чтоб овладеть его бриллиантами хорошо относился к евреям, и когда он был свергнут и убит своим незаконорожденным братом Энрике де Трастамара, звезда евреев Испании закатилась - начались погромы. Изгнание приближалось. Происходившее в те далекие годы в Испании может напомнить нам историю Палестины. Загнанные на север христиане Испании выбрали себе идеологию, во многом напоминавшую сионизм. Они стремились к возврату в свои исконные места ведь вся Испания до прихода мавров была христианской. Они игнорировали тот факт, что большинство населения Южной Испании никуда не бежало, но осталось на месте, и частично перешло в ислам, и даже оставшиеся христианами южане подверглись влиянию терпимого Кордовского халифата с его плюрализмом. Они игнорировали тот факт, что население Юга и Центра Испании встретило мавров с распростертыми объятиями, что между пришельцами и местными жителями не было этнической и культурной пропасти.
Христиане Севера предпочли более простую мифическую историю: мавры покорили Испанию, мавров надо изгнать и возвратить Испанию - испанцам. Иными словами, как будто речь шла о монголах, покоривших Русь - о совершенно чужом, ином народе, который можно прогнать, но сохранить свой народ и свою землю. Символом этого мифа является история маленькой церкви в Толедо, Санто Кристо дель Луз. Толедо стал мавританским в 712 году, и был отбит самим эль Силом Кампеадором, героем реконкисты, в 1085 году, триста пятьдесят лет спустя. Со стороны дивных ворот Пуэрта дель Соль, на подъеме в город, стояла мечеть, бывшая визиготская церковь. Когда эль Сид и его сюзерен Альфонсо VI вступили в город после семилетней осады, скакун Сида, Бабьека, преклонил колена у мечети. Христианские воины увидели в этом знамение, подняли одну из плит пола и нашли под ней распятие и теплящуюся лампаду - так, в подземельи, сохранился свет христианства на протяжении сотен лет владычества ислама.
Но все было не так просто, как предлагает эта легенда. Христиане и евреи Толедо хорошо встретили мавров в 712 году, и жили неплохо на протяжении всего мусульманского периода. Но победа христианского короля мало что изменила: мавританское искусство мудехаров цвело в городе и после возврата христианского правления. Поначалу завоевания реконкисты казались скорее изменениями сюзерена, феодальными завоеваниями, чем тотальной идеологической войной.
Христианские короли Северной Испании научились терпимости у мавров, они ценили испанско-мавританскую культуру. Когда Фернандо III осаждал Севилью, он пообещал перебить всех защитников, если они повредят знаменитый минарет города, Хиральду, С другой стороны, в результате давления с Севера, на мавританском Юге произошли перемены - на помощь были призваны племена из Магриба, и те принесли с собой более суровый и воинственный дух.
Терпимость была обречена, а с нею и особая испанская мавританская цивилизация, когда христианам с Севера удалось врезаться в Андалусию. Андалусия ближе всего к северу Магриба, и не удивительно, что именно там расцвела мусульманская Испания.
Какой должна была быть Испания христианской или мусульманской? Арнольд Тойнби считает, что Испания и Магриб должны были оставаться вместе - христианскими, но, на худой конец, Испания должна была стать христианской, потому что она относится к западно-европейской цивилизации, преемнице римской. Действительно, Магриб был христианским, как и Египет, и Палестина и Сирия, и Южная Испания. Но, когда христиане Европы попробовали освободить от мусульман Левант, Палестину, Сирию, они столкнулись с ожесточенным сопротивлением даже местные христиане не видели в них своих освободителей. Когда испанцы пересекли горы и спустились в Андалусию, когда они пересекли Гибралтар и высадились в Магрибе они были завоевателями, а не освободителями.
В наш нерелигиозный век достаточно сказать, не вдаваясь в теологические нюансы, что религии в обществе играют роль красителя-детектора включений. Возьмите металлическую пластинку, в которой содержатся невидимые глазу включения, А окрасьте ее красителем-детектором, и инородные включения станут ясно видны. Так и религиозные различия - они возникают не потому, и не только потому, что народ убедил тот или иной пророк - но потому, что существовали и ранее глубокие различия между этими народами.
Друзы Ливана возникли, как религиозная группа, только в X веке, когда Дарази, посланный безумным фатимидским халифом Каира Хакимом, добрался до гор Ливана и обратил туземцев в веру в избранничество Хакима. Но видимо, эта группа населения обратилась в веру друзов потому, что она была отличной и раньше. Визиготы держались арианства, потому что они были другими, особыми, и отказались от него, когда различие между ними и местным населением стало исчезать.
В сердце Прованса на вершине стоят руины замка и города Ле Бо, родного брата разрушенных замков и городов Святой земли. Это трогательное место - меж развалин растут оливковые деревья и виноградники. Если судьба не даст мне дожить свой век у родника в горах Иудеи окрестности Ле Бо были бы моим вторым выбором. Ле Бо - след поражения: здесь, под знаменем крестового похода против альбигойцев, северяне Франции уничтожили самобытный Прованс, эту французскую Андалусию, и покорили его на века.
Во время религиозных войн той поры южане проигрывали - в Провансе, где северяне произвели неслыханные жестокости, в Андалусии, где победа Севера обернулась еще хуже изгнанием.
Смешно подходить к истории со словами "что должно было б быть", но я не побоюсь и скажу: Юг Испании должен был остаться мусульманским, христиане Севера не должны были доводить до абсурда идею возврата. Но у исторических процессов есть своя динамика. По мере того, как христианские короли перли на юг, исчезала терпимость, свободомыслие гибло, крепла инквизиция. Видимо, есть подспудная связь между несправедливым завоеванием и тиранией, и покорявшие мавританский юг испанцы-северяне лишились своей свободы одновременно с маврами.
Мавры не были "унешними врагами" - мавританская культура стала к тому времени частью жизни Юга Испании, поэтому христианские короли должны были заняться не "изгнанием мавров", но эксорсизмом мавританского духа. Это возродило наследие визиготских королей - стремление к культурной, национальной и религиозной однородности, что оказалось самоубийственной погоней за химерами. Ничего хорошего из этого не вышло, потому что не все народы созданы для счастливой однородности. Великие культуры расцветали только в условиях плюрализма и увядали после ликвидации докучливого ирританта, оказавшегося залогом успеха. В Испании победа однородности была только отложена на семьсот лет благодаря боевой удачеТарика и Мусы, но в конце концов восторжествовала.
И снова первой жертвой однородности оказались евреи. По пути из Толедо в Андалусию, на склонах сьерры, можно увидеть городок, а рядом монастырь, окруженный рекламами вина "Санто Ниньо" - "Святой младенец". В 1490 году здесь был найден мертвый младенец, евреев обвинили в том, что они распяли его. Это завершило столетие погромов, начавшихся эй сто лет до этого, после смерти Педро Жестокого. Символично то, что евреи были изгнаны из Испании в год окончательной победы христианских королей над маврами, в 1492 г.
Четыреста тысяч евреев покинули Испанию - около 10% населения. В пересчете на Советский Союз - это как 25 миллионов человек. Сейчас нам даже трудно понять, но изгнание из Испании было одной из самых страшных травм еврейского народа, вместе с разрушением Иерусалима и гитлеровской резней. В Израиле и по сей день полно евреев с фамилиями Толедано - из Толедо, Алькалаи - из Алькалы и т.д. В Цфате мы увидим, как беженцы из Испании возродили Худерию, еврейский район испанских городов, в Галилее.
Видимо, изгнавшим евреев испанцам казалось, что они только заработают на изгнании - огромные богатства должны были остаться в Испании, тысячи домов, земли, произведения искусства, синагоги, золото. Казалось, должен был расцвесть после этого Толедо с его большой еврейской общиной, а он, вопреки чаяниям, зачах. Расцвет Толедо относится к временам терпимости, к временам романа Альфонсо VI 11 с прекрасной Ракелью.
Сегодняшний Толедо - прекрасный, сонный городок с 50 тысячами населения - четвертью того, что было при Альфонсе VIII. Единственное развлечение милых местных дам - сидеть на главной площади Зокодовер (от арабского сук ад-дауабб, Конский торг) и пить напиток из орхидей орчата, который можно получить и напротив Дамасских ворот в Иерусалиме, где он именуется сахлаб. Мужчины прогуливаются не спеша из бара в бар, обедая закуской тапа под херес. Город живет благодаря туристам, приезжающим посмотреть на достижения мавританских зодчих, на следы плюралистической еврейско-мавританско-христианской культуры. Жизнь, динамика исчезли. Испанцам не пошли на пользу еврейские богатства: изгнав евреев, они зарезали курицу, которая несла золотые яйца.
Столь же безумным и самоубийственным оказалось изгнание мавров и уничтожение их культуры. Ведь Испания - страна, где в свое время победил рабби Кахане. Израильтянину интересно посмотреть на Юг Испании в первую очередь с этой точки зрения - что может произойти со страной через пятьсот лет после полной победы кахановского сионизма. Для израильтянина или палестинца приезд в Андалусию подобен возврату домой. Те же вади, террасы с оливковыми / деревьями, акведуки, родники, сабилы-фонтаны с родниковой водой, руины крепостей времен крестоносцев, арабские, понятные названия мест, массы пришлого населения: страна, которая лишилась своего коренного населения и была населена заново. Главная река - Вади эль Кабир, Большое вади. Долина Вад эль Фара, Гвадалаферо, похожая на мечту бедуина или на исполнение пророчества Иоэля (3:18) - она похожа на вади Святой земли, но в ней течет полноводная река, вьющаяся, как змейка и напоминающая Иордан.
Последняя столица мавританской Испании - Гранада - Карната, расположенная на горном от-роге - Карн. Гранада - эпицентр поздней мавританской Испании, напоминает чем-то неуловимым Акку крестоносцев: последний след заморского влияния. У въезда в город - арка с тремя разрезанными гранатами - каламбур, основанный на народной этимологии. Арку построил Карл V, но гранаты разрезали католические короли Изабелла и Фердинанд в тот же роковой год 1492, то есть без малого через восемьсот лет после прихода ислама и мавританской культуры в Гранаду. Иными словами, в королевстве Гранады не было людей, которые восприняли бы это завоевание - как освобождение, и во всей Испании не было людей, которые могли бы претендовать на земли Гранады. Короли Гранады старались жить в мире с христианскими королями, и даже послали отряд им на помощь в войне против своих единоверцев в Севилье. Последняя династия королей Гранады была установлена ибн эль Ахмаром за 250 лет до падения города, а последним был король Боабдил, или "Малютка-король".
Именно в Гранаде - Карнате был достигнут апогей мавританской испанской культуры - несколько декадентский, перезрелый и сладкий. Главный памятник ее - Красный Форт, аль Кала аль Хамра, Альгамбра. Вашингтон Ирвинг нашел этот дворец и крепость в полуразрушенном состоянии, она потрясла его, и он обратил внимание испанцев на гибнущую красу. Испанцев начала XIX века Альгамбра интересовала так же" мало, как сегодняшних израильских поселенцев - ближайшая гробница шейха. Сегодня они посещают дворец - как Лувр или другую иностранную диковинку. Ведь у цивилизации Гранады не было преемниц. Альгамбра не похожа по стилю на Мескиту, мечеть Кордовы. В Кордове еще доминировало влияние сирийско-палестинского стиля, прежней метрополии Омейядов, Гранада целиком относится к мавританскому стилю, напоминая дворцы Марокко. Снаружи она довольно проста мавританские правители старались "во избежание дурного глаза" не показывать роскоши. По декадентскому дворцу Альамбры удивительно хорошо гулять надо только железной рукой отклонить предложения местных гидов, "мало знающих, чрезмерно болтливых, куда-то торопящихся и постоянно ссылающихся на Вашингтона Ирвинга", как сказал У. Кларк в 1849 году.
Практически любой зал и двор Альгамбры подлинный перл. Зал Посланников Салон де Ембахадорес - высокий, со сводом-куполом, напоминает Зал Посланников в Севилье, но еще более элегантен, если это возможно, и вид из окон лучше. Севильский дворец Алькасар стоит на ровном месте, а Карната - на вершине холма, и из окон дворца можно увидеть зеленые сады внизу и снежную гряду Сьерра Невада на недалеком горизонте.
Королевский зал. Сала де лос Рейос, интересен своими совершенно европейскими фресками на потолке в нишах. Они были, видимо, выполнены итальянским художником вопреки строгой мусульманской традиции, на рисунках изображены люди: воины, охотники, любовники. Судя по этому, королевство Гранады осознавало, что оно оторвано от Магриба и от прочего мусульманского мира, что маврам придется жить в христианском окружении. Видимо, мавры Гранады были готовы оевропеиться - христианское влияние чувствовалось не только в этом в узорах и сводах сказывалось влияние готики Толедского собора, этого самого не-мавританского здания Кастилии. И тут напрашивается сходство с крестоносцами Акки, крохотное королевство которых смогло (да, смогло) вписаться в картину Ближнего Востока, дружило со своими мусульманскими соседями и поддавалось их влияниям во всем. Но железный упрямец султан Байбарс, мусульманский эквивалент Изабеллы и Фердинанда, все же стер крохотное королевство христиан с карты Палестины и превратил все побережье в пустыню.
После полудня я окунался в купальню султанов Гранады, полную чистой проточной воды - в жар сиесты туристов мало и можно рискнуть. Прекраснее всего дворики и сады Альгамбры. Патио де лос Аррайянес, с прудом, обрамленным колоннами, в котором можно ловить отражение дворца, как в Тадж Махале, с нишами, где потолки увешаны искусственными сосульками-сталактитами, вырезанными из камня - для прохлады, Патио де лос Леонес, с его симметрией, фонтаном, окруженным львами, невероятные сады Хенералифа (Джаннат эль Ариф) с рядами фонтанов и бьющих струй - как и всюду в мавританской Испании, как и во дворце Галианы, сады - часть дома, и, может, самая важная его часть. Католические короли взяли Гранаду почти без боя - глядя на роскошь и декаданс дворца, понимаешь, что обитателям утонченной и изнеженной Карнаты было не до войн. Карната была обречена в любом случае: если бы маврам удалось привести снова своих суровых единоверцев из пустынь Магриба, их культура рухнула б, или по крайней мере, заглохла на долгое время. По договору маврам были отданы долины Альпухары, лежащие между двумя горными грядами - Сьерры Невады и Сьерры Контравесы. Если вся Андалусия печальна, Альпухара печальна трижды. Ключи бьют в складках гор, и немногие потомки мавров останавливаются у них напиться и напоить своих мулов. Городки и деревни все еще прекрасны. Альпухара - для меня, по крайней мере - оказалась самым прекрасным и трогательным местом во всей Испании. Тут растут многочисленные смоковницы, зреет виноград, благоухают лимонные рощи. Но и здесь чувствуется, что люди, создавшие эту долину, ее хозяйство, исчезли. Динамика завоевания была такова, что через семь лет после взятия Карнаты маврам Альпухары был предоставлен выбор - немедленное крещение или изгнание.
Но и крещение не помогло - в 1570 потомки мавров были рассеяны по Испании, и в 1609 крещенные мавры - мориски - были изгнаны. И тут никакой прибыли завоеватели не получили: до завоевания Гранада с двумястами тысячами человек населения была одним из самых важных городов Западной Европы, после изгнания она зачахла, и стала дальним провинциальным местечком.
Судя по описаниям современников и по сохранившимся сооружениям, сельское хозяйство Андалусии при маврах было невероятно развитым мавры принесли водяное колесо, разработали источники, выкопали каналы для орошения и вели интенсивное горное сельское хозяйство, напоминающее палестинское, но с той существенной разницей, что в Андалусии больше воды. Завоеватели-христиане презирали занятия сельским хозяйством и торговлей это считалось мавританским или еврейским делом, в то время как христианину пристало быть воином или священником. Неудивительно, что с изгнанием мавров и евреев начался глубокий упадок испанского хозяйства. Следы былого развития сельского хозяйства наиболее ясно видны в Альпухаре ведь там мавры задержались дольше всего.
Я пришел в Альпухару через горы, перевалив через снежный хребет Сьерры Невады, самых высоких гор Испании. Где-то в этих горах король Боабдил бросил последний взгляд на оставленную, утерянную Гранаду, и испустил ultimo suspiro de moro (последний вздох мавра, как называется это место) и зарыдал. По преданию, его мать сказала ему: не оплакивай как женщина то, что ты не смог защитить, как мужчина. Филипп Гдалья написал в 20-х годах книгу "Что было б если мавры победили в 1491". Он считает, что Гранада смогла б удержаться, и стала бы великим центром наук и культуры, и даже получила бы в 1920 году от Лиги Наций мандат на управление Испанией. Возможно, мир, в котором крестоносцы смогли бы остаться в Акке, а мавры в Гранаде, был бы лучшим, чем тот, что возник в результате бескомпромиссной конфронтации.
Если погода хорошая, то можно пересечь горы и на машине. Хорошая дорога идет до Парадор Насиональ де Сьерра Невада, затем похуже, к Колладо де Велета. Оттуда проще пересечь котловину около вершины Велета и оказаться на горных лугах, круто спускающихся к гидростанции, откуда тропа ведет к селу Пампанейра, уже в Альпухаре. Название "Пампанейра" указывает на то, что жители села пришли с дальнего северо-запада Испании, из Галисии после изгнания мавров власти привезли колонистов из старых христианских областей страны.
В Пампанейре на площади бьет родник с красивым сабилом, но видно, что старые поливные методы обработки земли больше не используются. Однако окончательное доказательство тому, что изгнание мавров убило душу Андалусии, как изгнание евреев убило душу Толедо - можно найти на побережье, на солнечном берегу Коста дель Соль. Это сотни миль тесно стоящих многоэтажных зданий и бетонных вилл, забитые ларьками для гамбургеров, сосисок, кислой капусты, пива, - пожалуй, самые удручающие километры на всем средиземноморском побережье. Коста дель Соль принадлежит англичанам, немцам, голландцам жителям Северной Европы, у которых нет своего теплого моря.
Северяне побогаче купили себе эти виллы и аппартаменты, победнее - приезжают сюда тысячами и сотнями тысяч, лежать на горячем песке у моря и греть промерзшие тела. Коста дель Соль - пластмассовое место, оно нигде не находится, это бесконечная полоса отчуждения, no man's land.
Туристы Коста дель Соль не покидают своей полосы - их не интересует Андалусия или Испания, и ее там нет. Зато в городках на побережье открыты сотни дискотек, ресторанов с национальной кухней туристов, короче - идет приморская курортная жизнь. Даже городки подальше от побережья, вроде Михаса, которые двадцать лет назад считались "очаровательными деревушками", превратились в типичные туристские ловушки, усеянные магазинами с сувенирами. Приморский туризм, по моему - самая отвратительная литая туризма, потому что уже в силу простоты он привлекает сверх-эксплуатацию и уничтожает побережье. Десять атомных бомб не смогли бы разрушить Коста де Соль так основательно, как "прогресс" и "развитие". И это тоже вызвано происшедшим без малого пятьсот лет назад изгнанием мавров - у земли не было хозяина, который смог бы пресечь эксплуатацию и захват. Ведь Юг Франции, побережье Италии и Греции, хоть и пострадали от приморского туризма, все же остались частью Франции, Италии, Греции; народы этих стран были слишком сильны, их связь с землей была слишком сильна, чтобы отдать ее за доходы. Но безхозная, завоеванная мечом Андалусия по сей день не нашла себя.
Выселенные мавры, пережившие травму изгнания, не смогли воссоздать своей культуры в Магрибе, и Северная Африка осталась диким Варварским берегом. Они расточили свой культурный потенциал в Кордове и Гранаде. Испанцы, разрушив мавританскую культуру, вошли во вкус и уничтожили позднее цивилизации Южной Америки, и, в конце концов, превратили свою страну в отсталые задворки Западной Европы. Интересно, что переселенные пятьсот лет назад северяне в Гранаде и Севилье активно поддерживали фашистский режим Франко и отличились жестокостью в расправах с республиканцами. Учрежденная для борьбы с маврами и евреями инквизиция просуществовала до наполеоновских войн и успешно гарантировала стагнацию испанского общества, его интеллектуальную и техническую отсталость. Заметим, что первая фаза реконкисты не нанесла большого ущерба Испанки и испанцам. Когда Толедо перешел в руки христианских королей через три с половиной века после победы ислама, город не зачах, но продолжал развиваться, и лишь немногие мусульмане бежали на юг. В атмосфере терпимости и рыцарственности войны между Севером и Югом не были тотальными, и хотя города и села меняли суверенов, население относилось к этому спокойно. И здесь изгнания и стремление к единообразию, а не политическая трансформация оказались губительными - по крайней мере вплоть до наступления на последние мавританские анклавы в Андалусии, где, возможно, и политический захват без изгнания мог бы обернуться катастрофой. Израильтянину и палестинцу урок Испании должен быть ясен - изгнание масс населения губит страну не на годы - на века, и приобретенные богатства изгнанников оборачиваются проклятием. Борьба с чужой культурой легко оборачивается разрушением собственной, и угнетение этнического меньшинства может привести к гибели свобод большинства.
ГЛАВА XXII. РУССКИЕ ЕВРЕИ
Государство Израиля было построено на ожидании массовой иммиграции. Без этого Бен Гурион не пошел бы на изгнание палестинцев в 1948 году и на захват арабских земель. Для полного рассмотрения вопроса о целесообразности изгнания нам нужно заглянуть в будущее - может ли быть массовая еврейская иммиграция, и какой характер она может иметь. Будущее можно найти в прошлом. Первые волны иммиграции в Израиль из Восточной Европы охватили беженцев, переживших гитлеровскую гекатомбу - они принесли триста тысяч человек, которым было некуда ехать. Из стран Арабского Востока прибыло полмиллиона человек. Хотя многие из них прибыли по доброй воле, в наши дни они и их потомки утверждают, что их привезли, чуть ли не принудили приехать в Израиль. Возможность поехать в другое место была лишь у немногих североафриканских евреев, и те, кто могли, воспользовались этой возможностью и уехали во Францию.
Последняя относительно большая волна иммиграции в Израиль пришла из России, где находится последняя еврейская община, возможно, готовая эмигрировать. Изучение этой волны покажет нам и механизм приема еврейских иммигрантов в Израиле.
С самого начала русские евреи стали селиться в новых районах Иерусалима - Рамат Эшколь, Гиват гаМивтар, Гива Царфатит, Кирият Иовель, Кирият Менахем, Гило, Тальпийот Мизрах, Рамот, Неве Яаков. Все эти районы похожи друг на друга стандартные многоквартирные дома, сделанные из бетона и облицованные белым иерусалимским камнем, вокруг асфальт и газоны, стоянки для машин, многорядные дороги, несколько напоминающие Восточную Европу, да и любые современные пригороды многоэтажной застройки в мире.
Русским евреям такие дома нравятся. Как-то я возил целый автобус русских евреев из Америки по старым районам Западного Иерусалима, по Тальбие и Слободе. Они фыркали при виде дворцов и вилл Иерусалима и вежливо говорили мне: "Да, у вас с вашим климатом и так жить можно"; но многоэтажные дома пригородов Гило или Маале Адумим приводили их в восторг - "Вот это современные дома!", восклицали они. Желание построить себе дом на вершине холма и посадить вокруг виноградник, горящее и поныне в сердце каждого палестинца, им неведомо, что и к лучшему, потому что такому желанию в безземельном Израиле не дано было б осуществиться.
Практически все евреи Израиля оторваны от своей округи, но у русских евреев эта оторванность достигает трагического размаха. Большинство проживших более десяти лет в стране никогда не гуляли по зеленым холмам вокруг своих жилмассивов, даже их дети не бегают по окрестным вади, но играют меж машин на стоянке или в посаженных садиках микрорайона. У большинства нет или почти нет друзей-израильтян. Тем не менее, большинство "устроилось", работает, зарабатывает, вживается в быт, хотя особенных успехов русская волна не стяжала. Можно сказать, что русская волна осталась непонятой и не поняла Израиля, даже причины приезда русских в Израиль были непонятны израильтянам. А жаль - мы (мы, ибо к этой волне я причисляю и себя) были совсем неплохи.
Незапальчивая правда Третьей волны мало кому известна, даже имя Моисея еврейского исхода из России 70-х годов практически неведомо. Хотя он сам дошел до Земли Обетованной, и даже живет в одном из дальних пригородов Иерусалима, его слава не перешла Иордана. Основателем и первым лидером сионистского движения в России шестидесятых годов был Давид Хавкин, коренастый, широкоплечий инженер, с широким лицом, короткими, сильными руками, no nonsense man, человек редкой силы воли и духа, но не очень духовный, практический, с циничной иронией старого зэка, он оказался нужным человеком на нужном месте. Его выпустили из России осенью 1969 года, первой ласточкой подготовленного им потока 1970-х годов.
Только задним числом можно понять и оценить уникальность Давида Хавкина - в сионистском движении и после него не было нехватки в вождях, более субтильных, интеллектуальных, честолюбивых, чем он, но куда менее подлинных, способных сочетать работу в подполье с показухой, не забывающих о цели и не сбивающихся на авантюры. Он боролся против робости, господствовавшей среди евреев до него, и против авантюризма, восторжествовавшего после его отъезда.
В его квартире в Москве встречались евреи из всех городов Союза - евреи Грузии, Украины, Прибалтики у него узнавали друг о друге. Он устраивал маевки у костра, пляски у синагоги на Симхат Тора, лихо плясал "Жив царь Израиля", похожий на бычка минойских изображений, организовывал первые коллективные письма, налаживал связь с заграницей Меня, молодого пацана, и он, и его движение безумно увлекли. Я ездил с его поручениями из Риги в Одессу и Киев, из Ленинграда в Минск и Москву, и повсюду меня принимали друзья и соратники по борьбе. Борьба эта была веселая и жизнерадостная, полная надежд, совсем не похожая на отчаяние диссидентского движения, где и пили только "за успех нашего безнадежного дела"Еврейское дело не казалось безнадежным даже до начала исхода. Веселый дух бурлил вовсю. Мы собирались на Лимане близ Одессы, на Рижском взморье, в лесах Подмосковья, радостные, как скауты и приветливые, как поклонники Кришны. Наше движение обладало всей прелестью религиозной секты и национально-освободительной борьбы, и мне, сыну шестидесятых годов, это было так же близко, как моим сверстникам, бунтовщикам Парижа и Беркли, - национально-освободительное движение Юго-Восточной Азии и религиозные секты Индии. Нет, конечно, еще ближе как будто я сам оказался вьетнамцем и индусом, если уж продолжать параллель. Для человека моего темперамента еврейское дело подходило больше: оно привлекало осуществимостью, простой и очевидной справедливостью идеи исхода. Так и американские бунтовщики увлеклись национально-освободительными движениями за рубежом, вместо того, чтоб бороться с Желтым Дьяволом в его городе.
Почему евреи собрались уехать из России? Такой, казалось бы простой вопрос, и то общепринятое мнение прямо отличается от реальности. Сейчас принято считать, что Исход из России был плодом разрядки, уступкой советских американцам, а сам подъем национальных страстей был инспирирован Израилем и связан с воодушевлением после Шестидневной войны. Этот миф влияет и на сегодняшнюю реальность: полагаясь на него, еврейские организации и израильское правительство по сей день пытаются возобновить исход, симулируя внешние факторы - демонстрации за границей, американское давление, израильскую пропаганду. По сей день израильтяне пытаются собирать деньги в Америке под лозунгом, обращенным к России: "Отпусти мой народ", потому что Россия это единственное место, про которое можно сказать, что оттуда не выпускают евреев, иначе они поехали бы в Израиль.
А поскольку этот вопрос все еще стоит, скажем просто - еврейское движение в России не было связано с Шестидневной войной и с израильской пропагандой (которая никогда никого убедить не могла), но с той Весной Народов, Веселыми Шестидесятыми, когда планета волновалась, студенты Парижа бунтовали, а чехи требовали свободы. В России шестидесятые породили диссидентское движение и несколько национальных движений - в первую очередь еврейское и татарское.
Шестидесятые окончились, диссиданс окончился, национальные движения в России окончились. Они могут возникнуть снова, но на сегодняшний день их нет, и я не верю в экспорт революции или национальной борьбы. Советское руководство тех лет отпустило евреев, потому что внутреннее брожение дошло до точки, когда его нельзя было сдержать - надо было либо рубить головы, либо спустить давление, выпустив желающих. Если сейчас в России были бы евреи, желающие уехать в Израиль, они могли бы продолжать борьбу - если б шла речь о широком национальном движении. Но движения нет, и борьбы нет, а значит, видимо, пока нет и желающих. Впоследствии мы упомянем Саббатая Цеви, мессию XVII века, увлекшего евреев так, как их не смог увлечь Иисус. Общепринятая концепция объясняла успех Саббатая страшной резней Хмельницкого, когда полмиллиона евреев погибло на Украине и в Польше в 1648 году. Отвергая это объяснение, Гершом Шолем объяснил, что в местах, пострадавших от Хмельницкого, саббатианство не привилось; что подлинной причиной было появление лурианской каббалы, то есть не внешний, но внутренний фактор развития еврейской жизни. Так и еврейское движение 60-х годов оно было основано на внутренних, российских факторах.
Однако прекратилось оно благодаря внешнему фактору, как и саббатианство. Русские евреи, приехавшие в Израиль, пережили страшное разочарование, и когда в тысячах писем весть об этом дошла до еще не уехавших, движение изменило свое направление, началась эмиграция в Америку а за эмиграцию в Америку люди не идут на баррикады. Поэтому власти смогли остановить волну выезда - евреи не хотели больше ехать в Израиль; они были готовы ехать в Америку, но не рискуя.
Разочарование приезда в Израиль было неизбежным - в некоторой степени. Переезд из страны в страну - процесс болезненный, и даже деньги только частично облегчают его. Мы тешили себя иллюзиями, что иммигрант в Израиле окажется среди друзей, "потому что там все евреи". Это было бы ошибкой для любого иммигранта из любой страны: в Израиле сложилось наиболее замкнутое общество, типичное для страны массовой иммиграции. Для иммигранта вступить в живой контакт с привилегированными израильтянами - "иерусалимцами" предшествующей главы - так же легко, или также трудно, как с потомками колонистов "Мэйфлауэра".
Израильтяне, т.е. потомки приехавших до войны в страну европейских евреев, ощущают себя существами высшего сорта, иммигрант навеки останется иммигрантом в их глазах. По сей день израильтяне говорят о некоторых районах, что они населены "новыми им-мигрантами", хотя живущие там приехали сразу после Войны за Независимость. В этом обществе "школьного галстука", как говорят англичане, нет места для новоприбывших - кроме как у подножия общественной пирамиды.
Дезинтеграция израильской еврейской общины, о которой часто пишут, не коснулась спаянного общества израильтян, потомков первых колонистов. Дезинтеграция эта - скорее фикция, потому что разные слои израильского общества никогда не интегрировались, но в прошлом, когда восточное еврейство не претендовало на влияние и положение в государстве, общество могло показаться сплоченным, связным и функционирующим. Сейчас, под давлением масс вне этого общества ("внутренний пролетариат", в отличие от "внешнего пролетариата" палестинцев) израильтяне оказались меньшинством, по-прежнему спаянным, но уже не всемогущим и не все-объемлющим. Потеря позиций сделала его еще более замкнутым и изолированным. Это не значит, что новый иммигрант не может пробиться к власти, получить хорошую работу или разбогатеть - хоть нечасто, но это случается. Социально он навеки останется вне израильского общества, его друзья будут и впредь только люди вне общества. Как сказал Раймонд Чандлер: "Socially this a tough town to break into. And it is damn dull town if you are on the outside looking in".
На пути иммигранта из любой страны в Израиле много препон. Одна из них - скрытый комплекс неполноценности израильтян, уживающихся с чувством собственного превосходства. Израильтяне не верят, что человек, который чего-то стоит, может приехать в Израиль. Это касается не только эмигрантов.
Когда Ла Скала приезжала на иерусалимский фестиваль, в газетах писали: наверняка приедет второй состав с третьесортной оперой. Не может быть, чтобы хороший театр приехал в нашу провинцию. Организатор фестиваля двухметроворостый Авиталь Мосинзон безумствовал, клялся, что приезжает самая что ни на есть лучшая миланская опера, но ничто не помогло: после выступления Ла Скалы газеты писали, что это был а)второй состав, б)не та ла Скала, в)все время пели, по-непонятному, д)сюжет был дурацкий и е)вообще это оказалась опера.
Иммигранты страдают от этого же отношения. Не успели приземлиться в Лоде первые самолеты с русскими иммигрантами, как в газете "Гаарец" появилась статья одного из ведущих журналистов газеты: "Приезжающие русские студенты - второй сорт, недоучки, бесталанные и безграмотные". Вслед за этим последовала серия статей, разоблачавших русских инженеров, зубных врачей, грузин любой профессии и прочих иммигрантов. Иммигранты страдали от обычных проблем иммиграции: инженеры были вынуждены работать техниками или рабочими, хотя они ощущали себя более знающими, чем израильские техники. "Нам не нужны инженеры, нам нужны чернорабочие", - сказал один из министров Израиля в дни приема массовой иммиграции из России. Государственная помощь, оказываемая на средства американских евреев, только усугубляла эксплуатацию. В очень смешной книге Эфраима Севелы "Остановите самолет, я слезу", описывается разработанный в те дни метод "одноразовой эксплуатации иммигранта": капиталист нанимал иммигранта. Еврейское Агентство платило ему зарплату, чтобы помочь трудоустроиться, затем, когда зарплата Агентства кончалась, иммигранта увольняли и брали нового. В более мрачной книге Григория Свирского "Прорыв" описаны приемы объегоривания иммигрантов в научных учреждениях и университетах. Материально положение русского иммигранта в Израиле было, объективно говоря, не хуже, чем у его кузена, поехавшего в Америку. "Это я, Эдичка" Эдуарда Лимонова и "Новый Американец" Аркадия Львова - два блестящих произведения, описавших ужас иммиграции на столь различных примерах поэта и торгаша позволяет читателю понять, что и в Америке иммигранту было нелегко...
Но именно морально иммигранту в Израиле было куда тяжелее. Пока об иммиграции только шли разговоры, быть "русским" было совсем неплохо. Мне повезло - я приехал в страну Израиля в 1969 году, до начала массовой иммиграции, и меня чудесно принимали все и повсюду. Прием был таким лучезарным, что мне захотелось что-нибудь сделать для этой гостеприимной страны так я оказался в армии, куда вообще, поначалу иммигрантов не тянули. И тут началась массовая иммиграция, внезапно сменившая теплый прием на всеобщую ненависть.
Однажды я возвращался на попутных домой, в Иерусалим, из темного бункера с передовой линии Голанских высот, молодой солдат, безумно гордившийся своими красными высокими ботинками парашютиста. Первый же остановившийся шофер уловил мой несмываемый русский акцент: "Русский? - сказал он. - Заграбастал виллу и "Вольво"? Живете за наш счет? Кровь нашу пьете! У нас ничего нет, а вам все дают!" Что скрывать, это был страшный шок для меня - в моей родной Сибири не было антисемитизма и я не привык с детства, как другие, к этому страшному, уничтожающему, обобщающему "вы" "вам все дают, вы пьете нашу кровь". Но "мягкая посадка моего приезда смягчила для меня этот шок. Для приехавших в те дни, в 1971 году, посадка была штормовой - в ярый шторм ненависти.
Вообще оказаться в волне иммиграции - мало приятно. Хорошо быть иностранцем в стране, где иностранцев немного, не дай Бог оказаться алжирцем во Франции или турком в Голландии. Приехал бы Данте Алигьери в Америку начала века - американцы отнеслись бы к нему как к еще одному "даго", который в лучшем случае откроет пиццерию.
Но у ужасного приема русских иммигрантов в 70-х годах были дополнительные, специфические причины. Приезд русской волны совпал с пробуждением восточного еврейства Израиля, с началом формирования восточно-еврейской нации, процессом, который начался с демонстрацией Черных Пантер, продолжился приходом "Ликуда" к власти и который все еще продолжается. Радость, с которой встречали первых русских иммигрантов, живо напомнила восточным евреям о том, как их встречали - палатками и порошком "ДДТ" от вшей, и уж, конечно, без особой радости, как неприятный, но неизбежный долг. Когда восточные евреи жаловались на свое положение в обществе, им говорили: "Вы приехали позже". Но прием русских показал им, что не в этом дело эти, приехавшие позже них, не вытеснят их вверх, с позиций чернорабочих, батраков, мусорщиков; что они обречены оставаться на дне общества.
Возник миф "привилегий для иммигрантов". Разбор этих привилегий представляет и по сей день увлекательное чтение, потому что он показывает, насколько не похож Израиль на страны Свободного мира.
1. Иммигрант мог купить машину по европейской цене, а прочие израильтяне были вынуждены платить триста процентов пошлин на стоимость машины. Иммигрант платил за машину налог "всего" 40% стоимости машины.
2. Иммигрант мог купить телевизор, стиральную машину, пылесос, по цене, ненамного выше европейской - в отличие от в три раза более высокой, которую платил израильтянин. Этой привилегии русских иммигрантов (и только русских) быстро лишили, введя остроумное ограничение: эти товары можно привести только из страны, из которой ты приехал.
3. Иммигрант мог получить ипотечную ссуду на квартиру, на условиях хуже, чем в Европе или Америке, но куда лучших, чем для израильтян. Дело в том, что в Израиле вообще нет кредита на покупку домов на коммерческой основе, ссуду можно получить только как привилегию из рук бюрократического правительственного аппарата. Поэтому израильтянам трудно покупать квартиры и дома. Ссуду получают только молодожены, новые иммигранты и т.п. Иными словами, все привилегии иммигранта в Израиле уступали нормальному положению того же иммигранта любого человека в любой стране Свободного мира. Только для израильтян с их бюрократически-фискальными ограничениями, это могло показаться привилегиями. Они не представляли материального поощрения, которое могло бы привести иммигранта в Израиль. Тем не менее вокруг этих привилегий поднялась свистопляска. Ее повели поначалу восточные евреи, выдвинувшие лозунг: "Если бы Гришу Фейгина звали Абузагло".
Но дело было не только в материальных привилегиях -восточные евреи составляют около 10% всех евреев мира, но около 50% всех евреев Израиля.
Появление русских евреев угрожало нарушить этот баланс, свести восточную общину до / уровня экзотического меньшинства, какой она представлялась в начале века. Война восточных евреев против русских евреев была своего рода "Белой книгой", борьбой за ограничение иммиграции ашкеназийских евреев.
Волна 70-х годов началась в период недолгого благоденствия Израиля, которому пришел конец в 1973 году. Поэтому ощущение дележа, которое, как мы уже говорили, изначально суще израильтянам, наследникам великого дележа 1948 года, было особенно острым - новоприбывшие воспринимались не как товарищи в общем строительстве, но как конкуренты, посягающие на кусок пирога. Русские евреи конкурировали с "восточными", как получатели льгот и благ, они конкурировали с европейскими евреями, израильтянами, из-за работы. Поэтому вскоре наша волна оказалась меж двух огней. Свободная пресса Израиля, печатающая, как и любая пресса свободного мира, то, что хочет увидеть читатель, соревновалась в подборе анти-русских материалов. Не было дня, чтоб в газетах не было шапки вроде: "Еще один русский жулик" или "Они звери!"
Когда не было новых событий, газеты печатали интервью со школьниками, пенсионерами, инженерами, врачами, и все спорили только о том, как бы прищучить русских иммигрантов, чтоб им было не так вольготно.
В 1975 году я работал бульдозеристом на трассе в Северном Синае. Почти все рабочие, за исключением трех бульдозеристов - "израильтян", были восточными евреями. При каждом бульдозере служил юный бедуиненок подавал чай и кофе, заливал масло и делал прочие мелкие полезные вещи. Молодые бульдозеристы из городков развития издевались над ними, как могли. Со старыми бедуинами они тоже разговаривали пренебрежительно и свысока - как французские сержанты с туарегами.
Для меня это был первый - или почти первый - прямой контакт со "вторым Израилем" на его площадке, первое испытание этнической ненавистью - ну, не могу же я назвать отношение восточных евреев ко мне антисемитизмом? Я сам дал повод для вспышки ненависти, когда неосторожно сказал, что бедуины никого не хуже. Я не ожидал, что это будет воспринято так: "Для него бедуины лучше сефардов!" Через неделю-другую один из них попытался задавить меня во время перерыва бульдозером. Но и "израильское" меньшинство - три тракториста-сабры - видели во мне чужака. Для них в мире не было чистой дихотомии: мы или они. Они видели мир состоящим из разных этнических групп - израильтян, бедуинов, феллахов, сефардов, марроканцев, румын, русских. Им и в голову не приходило защитить "русского" от "марроканцев" или наоборот. Не знаю, кто им был ближе - уроженец Димоны или Новосибирска. Израильтяне и восточные евреи реагируют в принципе одинаково на появление иммигрантов - так же, как французы, немцы, швейцарцы - с ненавистью к непрошенным пришельцам, если те не ограничиваются чисткой сортиров, так же как и палестинцы - к первым израильтянам. Это можно было бы воспринимать, как доказательство того, что у израильской нации сложилось нежелание принять инородные тела; но, по моему опыту, такое поведение свойственно и всем еврейским общинам в мире. В любом городе и стране, где мне приходилось столкнуться с местным евреем, раньше или позже я слыхал: "Вы, надеюсь, не собираетесь здесь поселиться? Тут и так много евреев, и антисемитизм растет".
Затем начался "отсев" - получившие по письмам из Израиля достаточное впечатление об ожидающем их приеме, русские евреи стали ехать в Америку. Израильтяне были потрясены, как Симон Легре при виде сбежавшей негритянки. Они-то собирались провести еще немало лет в обсуждении пороков и изъянов русских евреев, хлопать их по плечу и говорить:
"Будет хорошо! А пока нам нужны чернорабочие!", планировать тонкие методы дискриминации русских иммигрантов по сравнению со считанными иммигрантами из свободного мира, и все это в полной уверенности, что их жертве некуда деться, и вдруг жертва смылась.
Что-то похожее описывает Сергей Есенин в "Пугачеве", когда царский генерал требует у казаков догнать и воротить калмыков, навостривших лыжи. Я почувствовал тогда: "хорошо, что от наших околиц он без боли сумел повернуть". Помню, как я порадовался, когда Иосиф Бродский поехал в Америку - в Израиле тех лет его ожидали бы только унижения. Не будучи членом Советского Союза Писателей, он, бедняга, даже пособия по безработице не получил бы. После этого израильское правительство стало вести борьбу за тела "прямиков", не беспокоясь о душах - речь шла о закрытии для них пути в Америку или любую другую страну. Зачем израильскому правительству понадобились ненавистные русские евреи? Показать, что им некуда деться?
Подтвердить raison d'etre государства - собрание Израиля? Или израильтяне раскаялись в своем поведении? Но тогда пытались бы возвратить "прямиков" любовью, а не силой. Из этих планов ничего не получилось, и через несколько лет почти весь поток евреев из России пошел в Америку, большую страну, где эта горстка эмигрантов не возбуждала излишней ненависти.
Но русские, приехавшие в Израиль, осели и остались в стране. В Иерусалиме живут и работают интересные писатели, Юрий Милославский, лучший израильско-русский прозаик. Майя Каганская, талантливая эссеистка, автор замечательной книги "Десятый голод" Эли Люксембург, талантливый поэт Михаил Генделев, переведший еврейских поэтов средневековой Испании, последний футурист Савелий Гринберг, поэт Александр Верник, В. Глозман. В Тель Авиве Р. Нудельман выпускает журнал "22", пишет статьи Н. Воронель, Н. Гутина с ее парадоксальными идеями, пишет романы Давид Маркиш. В Израиле работали, пока не уехали дальше, Леонид Гиршович, автор "Мальчиков и девочек", Виктор Перельман, издатель "Время и мы", Зиновий Зиник, Анри Волохонский и т.д. Из художников и скульпторов стоит упомянуть Михаила Гробмана, Иосифа Якерсона, Иру и Яна Рейхваргер, Аарона Априля, Эдуарда Левина, Александра Окуня, Валерия Шора, Бориса Юхвица и др. Хореограф Александр Лифшиц организовал свой балет. Из кинорежиссеров остался в Израиле только Михаил Калик, снявший один фильм после своего приезда, в 1973 году. Виктор Норд, Габай, Слава Цукерман ("Жидкое небо") работали в Израиле, пока не уехали в Америку. В Тель Авиве выходит независимый еженедельник "Круг" под редакцией Георга Морделя, и несколько зависимых изданий, вроде ныне популярного "Алеф" хасидов "Хама". Русские книги издают Воронели ("Москва-Иерусалим"), Феликс Лектор ("Тарбут"), издающий еще несколько субсидируемых изданий, Малер, хозяин иерусалимского книжного магазина, выпускающий вместе с Ильей Зунделевичем авангардный журнал. В Тель Авиве есть два русских книжных магазина: "Лепак" и "Болеславский" на ул. Алленби. Политически большинство русских иммигрантов поддерживают различные правые партии, от "Ликуда" до р. Кахане. Очень немногие голосуют за левые и социалистические партии. Интересно задержаться на мотивах этой ориентации бывших граждан страны победившего социализма.
Во-первых, это связано с общим анти-арабским настроем новых иммигрантов, видимо, постоянной чертой межрасовых отношений в Палестине. Описывая общество крестоносцев, Ранчиман пишет: "Со старыми крестоносцами можно было договориться, только новоприбывшие с Запада мешали возникновению дружбы. Иммигранты, приехавшие воевать за Крест, с их нетерпимостью и грубостью, постоянно подрывали политику государства крестоносцев по отношению к арабам". Все новые иммигранты наших дней, как и тысячу лет назад, видят в местном сарацине врага своих идейных устремлений.
Во-вторых, в России - в отличие от Европы - не прошло процесса деколонизации. Деколонизация полностью изменила психологию жителей Европы. До начала ее в 1950-х годах европейцы не считали жителей Третьего мира равными себе, и не видели ничего плохого в захвате их земель, в изгнании масс туземцев, в карательных экспедициях. Затем, постепенно, после Алжирской войны, в Европе этот подход изменился, произошла революция в отношениях Европы и Третьего мира, возникла вера в равенство европейцев и туземцев. Россия и Америка, в силу специфических обстоятельств, не были охвачены этим процессом, что сказалось в рейдах американских самолетов против Ливии и советских самолетов - против афганских деревень. Это сказалось и в последовательно про-израильской политике Америки, это сказывается и в легком отношении русских иммигрантов к проблемам палестинцев. В-третьих, многие русские иммигранты выросли во времена Сталина, решавшего национальные проблемы похожим образом - в отношении к крымским татарам, чеченцам, ингушам и прочим. Как и многие советские люди, русские иммигранты тоскуют по Сталину и "суровой простоте" его решений. "Им бы Сталина" - слышу я каждый день от русских иммигрантов. В-четвертых, новые иммигранты, столкнулись с враждебным - или в лучшем случае равнодушным - израильским обществом, и инстинктивно стали искать общий знаменатель, что-нибудь объединяющее их с израильтянами. Общий знаменатель израильского общества - это не позитивные ценности, их не осталось в обществе иммигрантов, это ненависть, ненависть к арабам, ненависть к другим иммигрантам. Общество "израильтян" ("иерусалимцев" и прочих коренных еврейских жителей страны) бесконечно удалено от новых иммигрантов, а оно - единственное общество с позитивными ценностями. "Израильтян", восточных евреев и прочих иммигрантов могут объединить только негативные ценности.
Русские евреи как и восточные евреи до них ревновали "первый Израиль" к палестинцам. Ведь левые больше интересовались обидами палестинцев, нежели бедами новых иммигрантов. К нам, к иммигрантам, многие из них относились как к нелюдям - от Яира Котлера в газете "Гаарец" до самого отчаянного антисиониста д-ра Исраэля Шахака, злобно описывающего привольную жизнь новых иммигрантов, которые все получают бесплатно.
Выросшие в России евреи не имели никаких - общих с израильтянами - еврейских характеристик. Поэтому их могла объединить только ненависть. Она объединяет, когда больше нечему. Помогло и то, что группы, проповедующие любовь - израильские левые - отказались от нас, предпочли "пантеров", палестинцев, кого угодно, но не нас - самый последний сорт израильтян. Группы, проповедующие ненависть - правые и религиозные - нас приняли. В Ликуде, партии израильских шиитов - нашлось место для русских евреев. В-пятых, в Израиле левые партии представляют и объединяют "израильтян", коренное, зажиточное еврейское население. Прием в левые партии завершен - где-то в 1948 году. Правые партии - это партии еврейских новых иммигрантов. Правые партии тепло относились к русским иммигрантам с самого начала, левые - левее МАПАЙ - флиртовали с восточными евреями и были готовы пожертвовать русскими во имя этого флирта. Русские евреи ощущали, что им не по пути с богатым "Первым Израилем", и немногие, готовые пойти с Рабочей партией, сделали это из карьеристских соображений. Так, Гриша Фейгин, символ прихода русских евреев в МАПАЙ, выступил впоследствии за освобождение "еврейских террористов" - "еврейских героев", говоря его словами. Правые партии предлагали союз не имеющих власти, миф еврейской общности; левые не предлагали ничего. Впоследствии, когда некоторые русские иммигранты встретились с "израильтянами" в их мире - в университетах, в первую очередь - они поняли израильский этос и пришли к позициям Рабочей партии.
Я верил, что можно найти общую платформу для участников национально-освободительной борьбы в России и для израильской левой, но из этого ничего не вышло. Так расстроился Герцен, увидев польских борцов под знаменем Наполеона III. Русские в Израиле любят Кахане и прочих. Так, в Иерусалиме выходила независимая русская газета "Иерусалимский курьер", под редакцией Эллы Сотниковой. Эта газета представляла лучшую часть русской интеллигенции в Израиле - и последовательно печатала про-Кахановские статьи. Такие же статьи печатались и в других русско-израильских газетах.
Русские сторонники Кахане довольно активны и откровенны. Один из них, экс-москвич Павел Гильман, он же Пинхас Гиль, призвал на страницах русской газеты депортировать всех арабов, если уж нельзя уничтожить их физически (это он называл "решением на любителя"). Статья называлась просто "Убрать их". В другой статье он же благословлял "еврейских террористов", группу, занимавшуюся террористическими актами на Западном берегу. Эта статья, соответственно, называлась "Молодцы!" Оруэлловский штрих - когда, после моего обращения в прокуратуру, Гильмана и газету, где он печатал свои гнусности, привлекли к суду за подстрекательство к насилию и мятежу - практически единственный случай привлечения расистов к суду в Израиле кахановцы организовали митинг протеста против зажима печати под лозунгом "Фашизм не пройдет". Другой русский, Борис Камянов, так комментировал нападение кахановцев (приговоренных израильским) судом к нескольким годам тюрьмы) на автобус, везший палестинских рабочих на работу в Израиль с Западного берега: "В таких автобусах к нам приезжают убийцы". Но "правизна" русских иммигрантов находит выход не только в национальном вопросе. Русские евреи заняли в основном антисоветские позиции, хотя бы потому, что такова общеизраильская позиция. Советский Союз помог Израилю победить в войне 1948 года, когда западные державы наложили эмбарго на поставки оружия воюющим сторонам в Палестину: Чехословакия, по указанию Москвы, поставляла оружие Израилю, а арабы не могли купить оружия. Все же после войны 48-го года Бен Гурион.взял про-западный курс, и уже в Суэцкой кампании 1956 впервые использовал жупел "советской угрозы" для оправдания агрессии: израильтяне распространили слухи о том, что в Синае были найдены огромные запасы советского оружия, что весь Синай был превращен египтянами в передовой склад для Советской армии. Потом выяснилось, что речь шла об утке - на Синае было несколько пушек, считаные снаряды и винтовки времен прошлой войны. Тем не менее Израиль использовал тот же прием и впоследствии, вплоть до Ливанской войны. Для получения массивной американской помощи Израилю пришлось подчеркивать свою позицию "бастиона против советской угрозы". Поэтому в Израиле существует общий антисоветизм из практических соображений. Из практических соображений он может и исчезнуть. Но русские евреи приняли эту позицию всерьез. Впрочем, большинство эмигрантов Третьей волны, от Парижа до Нью Йорка, ненавидят советскую власть и социализм - возможно, и потому, что этого от них ожидают.
В области информации это сказывается особенно ярко - израильская русская пресса и радио все еще живут в дни холодной войны, где-то в начале пятидесятых. Шаг в сторону расценивается как побег, и инакомыслящий эмигрант быстро лишится заработка в чисто ждановской среде. Как и в сталинские дни, эмигрантская пресса и радио требуют патриотизма, уверенности, что Израиль всегда прав, ненависти к Советскому Союзу и к социализму. Общество "израильтян" никак не влияет на эмигрантско-ждановский оазис.
Так не очень счастливо сложились судьбы последней на сей день волны иммиграции в Израиль. Волна эта хлынула потому, что русские евреи не представляли себе реального Израиля. Оторванные годами "железного занавеса" от мира, они мы - создали себе миф и кинулись очертя голову. С тех пор русские евреи в России получили возможность - которая всегда была у евреев Америки и Европы узнать, что их ожидает в Израиле. Им стало понятно, что в Израиле нет места для большого числа образованных, да и необразованных людей. Укоренившееся население "первого Израиля" не собирается пропускать новых иммигрантов на важные позиции.
В книге русско-израильского врача д-ра Нудельмана "Кровопролитие в медицине" приводятся десятки примеров того, как израильские врачи не давали работать врачам-иммигрантам из России, и последние были вынуждены переквалифицироваться или уехать из Израиля. Только наиболее крепкие смогли пробиться в медицину. Из десятков пишущих русских иммигрантов ни один не смог занять прочное место в израильской прессе. Ни один не попал на дипломатическую службу, на сцену театра, в парламент - а иммигрантам 70-х годов хотелось улучшить свою карьеру при переезде, не ухудшить ее. Израиль оказался страной, где даже русские евреи не смогли удовлетворить свои амбиции; страной, куда можно приехать, устроиться, выжить, прожить жизнь, но не страной, где растут.
Если уж "первый Израиль" собирался уступить какие-то позиции, не русским иммигрантам, но многочисленным и куда более важным восточным евреям должны были достаться - и достаются эти места.
Одна из причин фашизации русских евреев в Израиле связана и с фашизацией других неукоренившихся еврейских общин страны. Ведь фашизм возникает в обществе, лишенном подлинных корней, в условиях нарушения органической ткани общества. Пока существовало реальное германское общество, немцы были далеки от всегерманского национализма. Когда ткань общества была повреждена, они нашли в национализме и в мифе германства панацею, способ восстановления повреждений. Стоит ли говорить, что эта панацея мнимая? У патриотизма и национализма есть альтернатива, прекрасно сочетающаяся с гуманизмом - любовь не к воображаемой общей родине, России ли, Америке, Франции, Ирландии, Палестине, но к реальной Матере, Иокнапатофе, Оку, Дублину, Джифне. Человек, думающий о конкретных селах и конкретных людях, а не о всенациональных абстракциях, никогда не стал бы оправдывать изгнание палестинцев, потому что увидел бы, что речь идет об изгнании обычного, не-мифологического Ахмеда из обычной, не-мифологической Тантуры. Местное - существует, в отличие от общего абстракта. Именно в нем, а не в национальной историософии заключается альтернатива отчуждающему и нивелирующему влиянию века. Ничего хорошего не получается в наши дни из попыток мифологизировать страну и народ: ни в попытках воскрешения Римской империи при дуче, ни в рифмах "Россия-Мессия", ни в наших, израильских попытках реализовать с помощью автоматов и грузовиков пророчества Исаии и Амоса. Но я спорю с мифологизаторами не от имени великого космополитического всемирного целого и единой семьи народов, но во имя отдельности людей и сел. Поэтому я предпочитаю "местного" Фолкнера - всеамериканскому Рэмбо, "местного" Распутина всерусскому Солженицыну, "местного" крестьянина Иудейских гор, творящего оливковое масло - всеизраильскому патриоту из поселения.
Национализм торжествует именно тогда, когда погибает подлинное, местное ощущение человека, когда ослабевают его связи с Тосканой, Рязанью, Текоа тогда ему нужны идеалы Италии, России, Израиля.
В этом - конечная причина фашизации русско-еврейской (и других) общин Израиля. Из их жизни исчез конкретный, местный элемент: эмигранты оказались патриотами страны, не будучи патриотами своего села, города, поселка, проще говоря, стали патриотами без корней.
Ведь недаром Улисс тосковал не по Элладе, а только по родной Итаке. Ликвидация корней была ожиданным результатом массовой пересадки целых общин. В израильской литературе и социологии особенно внимательно прослежен процесс распадения восточных еврейских общин. Современники Сталина, вожди МАПАЙ, были готовы рубить лес так, чтобы летели щепки. Так, они привели к массовой высылке евреев арабских стран в Израиль. Видимо, если бы не это не приехало бы столько иммигрантов и в первые годы существования государства. Но можно обмануть всех на какое-то время, некоторых - навсегда, но нельзя обмануть всех и навсегда. Поэтому трудно предположить, что в нынешних условиях откуда-то явятся новые волны иммиграции в Израиль. Нынешняя кампания за советское еврейство, видимо, ведется людьми не вполне искренними или не вполне осведомленными: пока потенциала иммиграции нет ни в России, ни в Америке (хотят ли русские евреи уехать в Америку или нет к нашей теме это не относится). Эмиграция в Израиль может произойти, если повторятся условия 1933-48 гг: если евреям какой-либо страны будет необходимо уехать, а больше ехать будет некуда.
Сионистское движение, как фактор иммиграции, утратило свой момент в начале 30-х годов. Последующие волны иммиграции были вынужденными: ворота Америки были закрыты, и у бездомных жертв нацизма не было места под солнцем, кроме Палестины. Если бы Америка открыла ворота, не было бы ни "Экзодуса", ни борьбы за массовую иммиграцию.
Иммиграция восточных евреев после возникновения Израиля была проведена по инициативе израильского правительства и под его давлением. (Уже поэтому нечестно говорить об "обмене населением", об изгнании евреев из арабских стран как оправдании изгнания палестинцев: оба были злом, и оба были организованы одной и той же рукой.) Иммиграция не принесла людям счастья. Изгнание 1948 года было произведено в расчете на огромные волны иммиграции, но прошедшие с тех пор годы доказали: массы 16-млн еврейского народа пока не хотят иммигрировать в Израиль. Всегда были и будут единицы, приезжающие сюда, в Землю Обетованную, по любви, но эта "капельная иммиграция" легко находит себе место и не требует себе массовых решений. Если бы израильское правительство не старалось привезти евреев, но лишь разрешало бы свободный въезд желающих, навряд ли на сей день в Израиле было бы больше полутора миллионов евреев - для которых было предостаточно места в границах Плана Раздела ООН 1947 года или в границах плана Бернадотта, без вытеснения палестинцев. Но история идет своим ходом, и люди не всегда поступают разумно и наилучшим образом. Возвратить "статус кво анте" полностью мало реально, хотя особо гнусные вещи можно и нужно исправить". А на будущее - достаточно разрешить (не поощрять!) свободный въезд евреев и палестинцев в Святую землю, в надежде, что естественная миграция приведет население страны в соответствие с ее производительными силами.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СТРАНА КЛЮЧЕЙ И ЗАМКОВ. ПОБЕРЕЖЬЕ
ГЛАВА XXIII. ПО СЛЕДАМ КРЕСТОНОСЦЕВ
По сей день заметно различие между "старым Израилем" Побережья и Долин, Израилем Плана Раздела, и "новым Израилем" территорий, занятых в ходе войны 1948 года. Подлинный Израиль это Побережье и Долины, тот второй элемент палестинской дихотомии, который практически никогда не составлял единого целого с Нагорьем. В этих местах укоренились евреи и создали свое государство. В этой части мы будем путешествовать к Западу от "зеленой черты" как по землям "коренным", так и по завоеванным в 1948 году. Итак, оставим горы и спустимся на берег Средиземного моря, туда, где прибой бьет о желтый песок, а на нем лежат желтоволосые шведки из близлежащих кибуцов и хиповатые подростки - на пляж Аполлония, пустынное, удаленное место на краю равнины Арсуфа.
В древности сюда вела одна из основных дорог страны Неаполис Аполлония, но сейчас сюда приезжаешь по приморской дороге Тель Авив-Хайфа. В нескольких километрах к северу от Герцлии стоит Кфар Шмарьягу, самый дорогой район вилл Большого Тель Авива с его единственной американской школой в стране, оплот Рабочей партии и дом Шуламит Алони, лидера левой партии РАЦ, Движения за гражданские права. С другой стороны, ближе к морю, стоял когда-то лагерь для новых иммигрантов, маабара Ноф Ям, и от нее осталось несколько развалюх, прямо к которым подступает Герцлия Питуах с ее посольствами, резиденциями дипломатов и мавританскими дворцами местных богачей.
За развалюхами кончается асфальт, и грунтовая дорога ведет мимо кургана древнего Решефа к огромному строению с минаретом. Минарет возвышается над вели Сидна Али, и у него летом можно увидеть несколько палестинских семей из ближнего Нагорья, приехавших на поклонение и купание. Пляж Сидна Али один из самых живописных и уединенных в центре страны, а паломничество к Сидна Али происходит обычно в разгар лета, когда легкий бриз с моря делает эти места желанным оазисом в раскаленной печи Палестины. Палестинские женщины купаются в полной одежде, что привлекает изумленные взгляды хиппи и шведок, обходящихся и вовсе без костюмов. Сидна Али был, видимо, древним традиционным местом паломничества, а самаритяне считают, что в гробнице упокоен первосвященник (Эли) Илий, (1-я Самуила/Царей). Мусульмане называют различные имена - Али ибн Али, погибшего в 1081 году или воина, погибшего в 1260 году. Байбарс, в любом случае, способствовал созданию обычая ежегодного паломничества. Теперешнее огромное здание отстроил в 1481 году Шамс ад-Дин из Газы, и в одной из его стен замурован черный камень Божьего суда. Тот, кто не мог в темноте коснуться черного камня в стене, считался виновным. В здании живет семья хранителей святого места - последний след палестинской деревни аль Харам, последней памяти древнего Решефа. Деревня была стерта с лица земли в 1948 году, ее эффенди убит первым, необузданным боссом израильской службы госбезопасности, ее жители стали "присутствующими отсутствующими" или "небежавшими беженцами", т.е. они не перебежали магической "зеленой черты", но обратно их не пустили и они остались в другом палестинском селе подальше от моря - в Кафр Касем.
От Сидна Али дикие пляжи тянутся на юг, переходя в "цивилизованные" пляжи Герцлии, на которых, как и на всех израильских пляжах, слишком много спасателей, здоровых, смуглых, бугристых от мышц, снабженных мегафонами и десятками помощников. На этих пляжах нельзя войти в воду, чтоб чертов спасатель не стал кричать в свой мегафон: "Направо, налево, погуще, сестричка, прикрой груди и т.д." В соседней Натании были случаи: спасатели убивали непокорных купающихся - заходили в воду не там, за что и получили удар финкой или трубой. Спасателям этим гусепасами быть, а не людям мешать. Поэтому мудрый человек, если уж взбредет ему в голову блажь купаться в соленом море вместо сладчайшей воды источников, поищет пляж без спасателей, вроде Аполлонии, или пляж отеля "Дан Аккадия" на юге Герцлии, самый цивилизованный без кавычек и без надоедливых спасателей, с прекрасным бассейном и лужайкой выше на берегу, с чистым песком, с досками для серфинга - катания в прибое. "Дан Аккадия" один из лучших, если не лучший в стране маленький отель на берегу Средиземного моря, и остановиться в нем никому не зазорно. Но мы пойдем не на юг, к отелю "Дан Аккадия", а на север, туда, где века замели древний Решеф, мимо кафе, где продают пиво под липовыми пальмами, мимо шаланд, вдоль берега, пока тропинка, дважды вскарабкавшись и спустившись с бугров, не приведет нас в маленький залив. Вы увидите с бугра массу черных скал в заливе и крутой берег над нами. Посмотрите, на чем вы стоите, вглядитесь в черные скалы - это низвергнутые бастионы замка Арсур. 29 апреля 1265 года гроза крестоносцев султан Байбарс взял после месячной осады Арсур. Некоторые из осажденных смогли спуститься потайным ходом в гавань и отчалить, прочие оказались пленниками Байбарса, который приказал своим рабам стереть замок с лица земли. Огромными рычагами слуги Байбарса сбросили башни и бастионы Арсура в лежащее внизу синее море. Так окончилось королевство крестоносцев, христианский ответ в Леванте на мусульманскую Гранаду в Иберии.
Маленький залив - естественная гавань Арсура, и в ней можно увидеть хорошо сохранившийся мол-волнорез порта крестоносцев и другие портовые сооружения. Здесь прекрасно купаться. По крутой тропе можно забраться на холм, где стояла цитадель Арсура. Замок крестоносцев, как и во многих Других местах, был расположен на двух холмах, как на спине двугорбого верблюда. На кочке повыше находилась цитадель, туда отступали воины в час грозной опасности, когда врагам удавалось взять кочку пониже. Можно представить себе норманскую принцессу, Мелисанду из Антиохии, стоящую в одной из верхних зал башни и смотрящую в море, туда, где в дали можно угадать, хоть и не увидеть берега Кипра, ближайшего убежища, или на восток, где кончалась ее непрочная Родина. Королевство крестоносцев мифологизировано всеми - евреями, христианами, мусульманами. Мифы не всегда справедливы. Для мусульман крестоносцы - символ чужеземного завоевателя-колонизатора, а победа над крестоносцами - залог грядущей победы над Израилем. Воинственный иноземец, захватчик, стремившийся к войнам, враг из-за моря - так мусульмане представляют себе крестоносца. Тут миф сводит на нет толщу времени, без малого двести лет существования крестоносцев в Палестине. Крестоносцы были чужеземными завоевателями-колонизаторами, когда они вторглись в Палестину в 1098 году. Но последние крестоносцы, отплывавшие в утлой лодке от берегов Палестины, из потайной гавани замка Атлит, были мирными жителями, местными уроженцами, породнившимися с христианами Востока. Так, завоеватели Тарика и Мусы сменились местными испано-мусульманскими династиями, крестьянами, зодчими. Поэтому падение королевства крестоносцев оказалось страшной трагедией для Палестины, трагедией, от которой она все еще не вполне оправилась: чтобы разрушить королевство, мусульманам пришлось разрушить Побережье. Нагорье пострадало меньше, хотя бы потому, что крестоносцы эвакуировали его раньше.
Первые крестоносцы пустились в поход в 1096 году под влиянием "сионистской" философии реконкисты. Они собирались возвратить христианству утерянную за четыреста с лишним лет до этого землю. Их подталкивал ряд факторов - шок, вызванный разрушением Храма Гроба Господня при безумном халифе Хакиме, разочарование непроисшедшим Вторым пришествием, перепроизводство безземельных рыцарей, поиски эквилибриума между миром ислама и христианством. Среди их первых жертв оказались местные христиане: там, где мусульмане сражались или бежали, христиане оставались на месте и страдали от резни и грабежа. Впоследствии крестоносцы разрушили и опору восточного христианства - Византию, и подготовили почву для полной победы ислама на Ближнем Востоке.
Завоевание Святой Земли было делом нетрудным - мусульманский мир был разобщен, шла вражда между фатимидами Египта и аббасидами Ирака, в Сирии и Малой Азии было множество мелких государств, неспособных объединиться против общего врага. У крестоносцев была возможность прочно зацепиться в Святой земле - к существованию королевства привыкли. Гибель королевства была вызвана авантюризмом завоевателей, тем, что они не смогли вовремя остановиться и консолидировать свои завоевания. Но шанс удержаться у них был, и их королевство играло важную роль в тогдашней "реальной политике" района.
Чтобы понять это, отправимся на крайний север страны, в удел младшей сестры Иудеи Галилею. Семейное сходство сестер бросается в глаза. Цфат, как и Иерусалим, стоит высоко в горах, посреди страны. Вместо Иерихона у галилеян - Тиверия, вместо Мертвого моря - Кинерет, вместо Тель Авива - Хайфа и вместо Яффы - Акка. Приятно приезжать в эту зеленую северную страну, где больше воды, простора и меньше людей и обид. Здесь растут леса и рощи, бьют источники, текут настоящие реки и виден снег на Хермоне.
Три реки сливаются здесь воедино, образуя Иордан. Баниас (р. Хермон) вытекает из-под развалин храма бога Пана неподалеку от Калаат Нимруд, в месте, именуемом Баниас. Хацвани (р. Снир) прибегает из Ливана, где около городка Хацвая находятся ее истоки. Ледан (р. Дан) возникает около кургана Тель Дан. Сюда приезжают летом из прожаренной и пересохшей Иудеи порадоваться воде, так и бьющей из-под земли. Тающие снега Хермона уходят водою в землю, и та прорывается сотнями источников вокруг холма, невысокого, поросшего его развесистыми деревьями - Тель эль Кади. Источники сливаются вместе и образуют реку один из трех истоков Иордана.
Второй исток, Хацвани, вытекает из Ливана, и по ней можно сплавиться на камере грузовика, что под силу каждому. Заплыв начинают у Джаср эль Раджар, "римского моста" на самой ливанской границе, и сплавляются до моста Гошрим около рощи Таль или даже до моста Сдэ Нехемья. Хацвани -быстрая, порожистая, неглубокая река, и на камере нужно сидеть бдительно, приподымая зад при виде камней, чтоб не отбило, и беречь голову при проходе у скал. Заплыв по Хацвани почти полное счастье. Красота реки и берегов, прохладная струя в жаркий день, кипящая пена порогов, захватывающая дух скорость все это неповторимо.
Но главный исток Иордана это Баниас, где находится пещера, описанная еще Иосифом Флавием в его "Иудейских древностях". В дни Флавия Баниас вытекал прямо из пещеры "неимоверной глубины, где веревка с грузом не достает до дна", но с тех пор пещера обвалилась и Баниас вытекает несколькими метрами ниже по склону. Вода Баниаса чиста - это талые снега Хермона, возвышающегося белой шапкой над развесистым ртом пещеры. Снегам Хермона придется еще сыграть роль в этой главе. Исток Баниаса место дивной красоты было выбрано греками для поклонения Пану и называлось Паниас или Панеон. Рядом с обвалившейся пещерой несколько высеченных в скале ниш с греческими надписями 1-го века. В них стояли статуи Пана и нимф. Дух эллинской дикости сохранился тут, и подчас ожидаешь появления Пана с дудочкой, но... "умер великий Пан", как сообщили нимфы морякам, по словам классиков. Это было бы моим любимым местом, но в последние годы Баниас был переоборудован для туристов, и зачастую переполнен. Раньше тут можно было увидеть только немногочисленных друзов с высот Голана. Ведь Баниас принадлежал до 1967 года Сирии, и памятью об исчезнувших жителях стоит забытая маронитская церковь. Но город крестоносцев у Баниаса пока скрыт от глаз большинства туристов, хотя руины находятся на расстоянии пяти минут ходу от истока. Тропинка доведет вас до берега вади Саар. К западу стоят внушительные руины главных ворот города. Еще до 1948 года от ворот через Саар вел мост, и им пользовались местные жители. В 1948 году мост был разрушен.
В центре Балинаса (Баниаса крестоносцев) маленькая друзская святыня Сиди Ибрагим, ухожена и зализана, застелена коврами. Основания Балинаса были положены после арабского завоевания, при Омейядах древний город Кесария Филиппия стоял ближе к истоку Баниаса, и, видимо, выше. В этих местах апостол Шимон бар Иона признал Иисуса Сыном Божиим и получил от него новое имя - Петр. По местной легенде именно тут св. Петр получил ключи от Царства Небесного.
Прелестное место неподалеку можно найти, если идти вниз вдоль берега Баниаса. Там стоит вполне действующая мельница, одна из последних в стране, где местные друзы мелют зерно, а несколькими стами метров ниже "офицерский бассейн", бетонный резервуар, находящийся якобы на месте старинного римского бассейна, лучше которого для купания не найти на всем Севере. В этом бассейне бьет ключ Эн Хилу, "сладкий", и его вода теплее студеных вод Баниаса. Бассейн довольно глубок, хотя из-за удивительно прозрачной воды в это не верится.
За Баниасом, на крутом отроге стоит замок времен крестоносцев Субейба. Балинас (включая Субейбу) - крайняя северо-восточная застава, граница между крестом и полумесяцем, вся история которой свидетельствует о нечуждости крестоносцев. Она много раз переходила из рук в руки, и одно время ее занимали (с 1126 г.) знаменитые ассасины - секта измаилитов-убийц. Ассасины - испорченное "гашишин", "гашишники": считается, что с помощью гашиша духовный глава исмаилитов, Старец Горы, добивался безоговорочной верности и готовности идти на смерть, которой отличались его подданные. Еретики-шииты, измаилиты находились в сложных отношениях с мусульманскими и христианскими правителями. Одно время мусульманские владыки Сирии благоволили к ним, и в благодарность измаилиты убивали вождей крестоносцев и непокорных мусульман. Но затем властители Дамаска обратились против измаилитов, слишком активно вмешавшихся в местную политику. Особенно рьяно взялся за измаилитов самый рыцарственный из воинов ислама, Салах ад-Дин эль Айюби, или просто Саладин, как его звали христиане.
Рассказывают, что однажды Саладин, пробудившись в своем шатре, нашел на столике у изголовья кривой кинжал измаилитов. Он велел утроить караул, но на другую ночь его разбудил сам Старец Горы. Они долго беседовали, и в результате Саладин убедился, что измаилиты не хотят его убить, хотя могли бы, и отменил казни. Так измаилиты сохранили свой особенный, полуавтономный статус. Старец Горы принимал у себя и христианских владык. Посетил его и Ричард Львиное Сердце. В его честь Старец приказал своим покорным юношам кончать самоубийством на глазах гостя один за другим, пока христианский король не попросил Старца остановить побоище. В период охлаждения между измаилитами и правителями Дамаска в 1129 г. Старец передал замок Субейба крестоносцам, и в нем сидел Ренье ди Брос, родственник Вильгельма Завоевателя. Через три года мусульмане Дамаска отбили замок и город и поставили правителем Ибн Тургута, но тот переметнулся к султану Мосула, врагу дамасцев. Тогда Эмир Дамаска заключил союз с крестоносцами против Ибн Тургута. В мае 1140 года объединенные войска мусульман и христиан выступили на штурм Балинаса, против общего врага. Они действовали в полном согласии и взяли город после тяжелой и кровавой осады. В соответствии с соглашением Балинас и Субейба были возвращены Ренье да Бросу.
Это послужило началом военного союза между Дамаском и Иерусалимом. "Баниас стал местом встреч и совместных охотничьих облав для мусульманских и христианских рыцарей" (Бенвенисти). Это показывает, насколько укоренившейся в нашем районе была держава крестоносцев. Крестоносцы были не более "нездешними", чем хиджазец Омар или каирцы Фатимиды, или прежние, византийские правители Палестины. К приходу крестоносцев тень Византии еще не исчезла с горизонта Палестины, не исчезла и сама Византия - мощное христианское государство оставалось в нескольких десятках миль к северу, и ее разрушили впоследствии неразумные крестоносцы. Христианские Константинополь и Антиохия были надежным тылом христианским Акке и Яффе. Если поначалу норманнов можно было считать этнически чуждым элементом, к концу периода крестоносцев в их рядах трудно было найти чистокровного европейца вожди франков переженились на армянских и греческих княжнах, а франки попроще - на местных селянках.
Падение государства крестоносцев не было неизбежным: средневековье не знало современной концепции национализма, религия правителей зачастую отличилась от религии народа, с чем мирились и правители, и народ, как, например, в Индии или Греции. Конфликт с восточными православными христианами был, бесспорно, важной составляющей в эпопее падения королевства франков. Но, если уж искать поворотный пункт в судьбе франков, я бы указал на "Ливанскую войну XII в." на неудачный Второй Крестовый поход на Дамаск в 1148 г.
К тому времени жители окрестных земель были убеждены в непобедимости крестоносцев. Убежденность эта покоилась на крепком фундаменте - норманны, потомками которых были рыцари, занимались всю жизнь военным искусством, они ничего не жалели во имя улучшения военной техники тех времен - коней и мечей. Когда не было войн, рыцарские турниры не давали им обрасти жирком и заблагодушествовать. Единственным заметным врагом крестоносцев на севере был правитель Алеппо. Между Алеппо и Иерусалимским королевством находился буфер Дамаска, правители которого не знали, кого больше бояться правителей Алеппо или Иерусалима, - и поэтому поддерживали хорошие отношения с крестоносцами. Алеппо угрожал в основном княжеству Антиохийскому, но именно в этом месте решалась судьба региона. Падение Алеппо дало б крестоносцам Антиохии глубину, в которой они нуждались, превратило бы Дамаск в бессильный анклав, на сотни лет, возможно, ликвидировало бы мусульманскую угрозу. Была и альтернатива - вовсе не воевать и надеяться, что страх, который нагнали крестоносцы в свое время, удержит мусульман от попыток реконкисты. Но крестоносцы совершили судьбоносную, стратегическую ошибку, и в момент избытка сил пошли войной на Дамаск.
Второй крестовый поход на Дамаск был безумием, пишет Ранчиман, крестоносцам следовало бы поддерживать дружбу с Дамаском и бороться с Нур эд-Дином из Алеппо. Но Дамаск был бы богатым трофеем, и в начале июля 1148 года огромная христианская армия - самая большая армия крестоносцев всех времен вышла из пределов Галилеи, мимо Баниаса, и 24 июля расположилась в садах и рощах на краю Дамаска. Рощи и сады превратились в арену партизанской борьбы. Как и в дни Ливанской войны 1982-85 гг, партизанские атаки наносили огромный моральный и реальный ущерб армии. Через два дня христиане решили перейти в открытое место, где партизаны не смогли бы найти прикрытие. Но на новом месте не было воды, и крепостные стены в этом месте были самыми прочными. Тем временем Нур эд-Дин из Алеппо двинулся на помощь Дамаску. Через несколько дней он должен был подойти и войти в город.
Только тогда палестинские бароны поняли, какой глупостью была война с Дамаском - в результате она усилила их главного врагу, Нур эд-Дина. В их стане вспыхнуло движение "Мир сейчас". Новоприбывшие рыцари были против этого движения, но без местных баронов у похода не было шансов, и короли приказали отступать.
28 июля, на пятый день после прихода под стены Дамаска, крестоносцы пустились в обратный путь в Галилею. По дороге их продолжали атаковать арабские партизаны. Армия понесла большие потери, вся дорога из Сирии была завалена трупами людей и коней, и вонь стояла еще несколько месяцев. Но куда хуже был психологический результат отступления. До тех пор франки представлялись их соседям "неукротимыми", как в одноименном рассказе Джека Лондона. Из Дамаска они вернулись укрощенными. Мусульмане увидели, что франков можно победить: "Легенда о непобедимых рыцарях с Запада, возникшая во время Первого Крестового Похода, рухнула. Мусульманский мир воспрял духом" (Ранчиман). Поход на Дамаск возвысил Нур эд-Дина, Нур эд-Дин возвысил Салах ад-Дина, Салах ад-Дин уничтожил Иерусалимское королевство.
Сходство с Ливанской войной видно во многом: Ливан, как и тогдашний Дамаск, был буфером между правителями Иерусалима и северной мусульманской державой, это была слабая страна, боявшаяся обоих соседей, в ней погиб миф о непобедимости воинов
Иерусалимского королевства, она сплотила северных мусульман против Иерусалима, обе войны завершились благодаря активному движению за мир, которое вели палестинские бароны.
Парадоксальный вывод, который можно извлечь из этого сравнения, позволяет усомниться в исторической оправданности движения за мир в обеих войнах. Борцам за мир не нравилась дурацкая и ненужная война, и они позабыли о необратимости людских действий. Не все ошибки исправимы, и не таким простым путем. В обеих войнах заметен конфликт между местными палестинскими баронами, уже разобравшимися в ситуации, и более идеологизированными "иммигрантами" первые возглавляли движение за мир, вторые толкали на войну. В результате война подготовила почву для грядущей катастрофы. Если уж принимать за данное сходство Израиля и Королевства крестоносцев - сейчас мы живем в 1150 году.
Ливанская война напоминала Второй крестовый поход и по другим параметрам - эта была война "по выбору", война, основанная на лжи. Израильское правительство говорило, что война ведется во имя защиты ливанских христиан-маронитов. Если б это было так можно было б простить ошибку, совершенную во имя благого дела, спасения припертого к стене меньшинства. Но пустая маронитская церковь, которую мы только что видели в Баниасе, показывает, что израильтяне не так уж пекутся о маронитах.
Для еще более веского доказательства можно проехать несколько километров на запад по Северной дороге на Рош гаНикра. Вы увидите слева на холме церковь и руины деревни. Наверх ведет тропинка: это маронитская деревня Икрит. Икрит была занята израильтянами 31 октября 1948 года. Жители не бежали и встретили израильтян дружественно. Это им не помогло - через неделю, 5.11.48, военные власти приказали им покинуть деревню на две недели, пока в окрестностях продолжаются военные действия. Жители отправились "на две недели" в село Рама, но две недели превратились в сорок лет - назад их не пустили. Ссылаясь на то, что их выманили из домов обманом, жители Икрит подали в суд, и 31.7.51 года израильский суд постановил, что икритцы могут вернуться, потому что военные власти не исполнили определенных формальностей при изгнании. Но власти не исполнили этого решения, а произвели недостающие формальности, и пока икритцы снова бегали по судам, в Рождество 1951 года военные саперы израильской армии взорвали дома, а земли были конфискованы. С тех пор время от времени подымается речь о вероломно изгнанных маронитах из Икрит, проводятся демонстрации, собираются на посадку деревьев, но власти не согласны на уступки: они боятся создать прецедент возвращения беженцев. И действительно, Икрит - не единственное село, жители которого были изгнаны уже после боев 1948 года. Неподалеку от него находится Кафр Бар'ам, Кфар Бар'ам древних, руины села и древней синагоги. В Галилее еврейское население сохранилось довольно долго, и, весьма вероятно, что жители Кафр Бирама потомки прихожан синагоги Кфар Барама. И они были выселены военными израильскими властями "на время", которое длится по сей день. Жители Кафр Бирама живут теперь в Джише, он же Гуш Халав, где немало потомков евреев.
Подобная судьба постигла и жителей села Хисас в районе Хуле - они не бежали, поэтому их изгнали и обеспечили "чисто-еврейский" характер Хуле. Итак, единственное маронитское село на территории Израиля было разрушено, его церковь оцеплена колючей проволокой, его улицы заросли чертополохом и колючкой, и все это несмотря на протесты, демонстрации, решения суда. После этого трудно поверить в искренность заявлений израильских лидеров, что война в Ливане была начата во имя защиты маронитов: Менахем Бегин, бывший тогда премьер-министром, даже сравнил их положение с положением евреев во время Катастрофы, но жителей Икрит на место не вернул.
Израильское правительство надеялось договориться с маронитами Ливана и превратить маронитский Ливан в своего союзника, воплотив тем самым старую идею "архипелага меньшинств" в арабском суннитском море, идею, которая вела Израиль к союзу с коптами, друзами, курдами и маронитами, а вдали - с эфиопами и персами. Но эта романтическая идея не выдерживала столкновения с реальностью - друзы Голана и Сирии предпочитали союз с Сирией, копты полагались на нормализацию отношений с мусульманским большинством в Египте, курды были побеждены, а эфиопы и персы, принимая израильскую помощь, не могли заплатить за нее политическую цену. Поэтому единственная реальная цель ливанской войны была уничтожение мини-Палестины на юге страны.
Ливанская война была прямым продолжением войны 1948 года - очередной войной израильтян против палестинцев. Война 1948 года не окончилась по сей день - Израиль не смог ни репатриировать беженцев, ни уничтожить их физически, поэтому война не может окончиться. Бои 1956 и 1967 годов были завершением планов израильтян взять в свои руки всю подмандатную Палестину и Синай, планов, которые пытался реализовать Бен Гурион в 1948 году, но не смог. В Ливанской войне израильтяне воевали против палестинцев, но и эта война не смогла окончиться - Израиль не мог пойти по пути СабрЫ и Шатилы. Война показала арабам, что Израиль не всегда побеждает, что движение за мир может остановить его. Оправданное бессмысленностью войны движение за мир не могло обратить процесс, возвратить статус кво анте.
Не удалось это и королевству крестоносцев: после Второго крестового похода франки утратили инициативу и перешли в оборону. В эти дни разрослись замки, эти центры феодальной мощи, символ королевства крестоносцев, над которыми смеялся Байбарс: "Не крепостные стены, но мужество, не рвы, но смелость защитников решает в бою".
Замки обычно вырастали в селах и городках, на хорошем высоком месте. А поскольку Святая Земля издавна была обитаемым краем, эти места выбирались и более ранними, и более поздними владыками. Поэтому у замка крестоносцев обычно можно найти и византийские руины, и иродианские фундаменты, и грубую кладку древних ханаанских и израильских царей - и поздние турецкие укрепления. Села вокруг замков оказались самыми прочными, они крепко держались за землю, им было где отсиживаться от врагов.
В нескольких местах крестоносцы основали "новые поселения", напоминающие современные израильские поселения на: "территориях" симметрией своих спланированных заранее улиц и однотипностью домов. Их было немного, и они не пережили крушения королевства. Самое заметное из "новых по селений "было раскопано францисканцами на западном склоне Нагорья, в селе Кубейба, где показывают дом Клеопы в нем Иисус явился после воскресения своим ученикам. Кубейба и сегодня аккуратное, чистое село, в нем даже есть кафе, редкий случай в Нагорье. В церковном саду - площадка с прекрасным видом и розой ветров с названиями мест вплоть до Дамаска. Это одно из моих любимых христианских святых мест- так мало там паломников и туристов. Кубейба Парна Махомерия крестоносцев - была заброшена после ухода жителей-франков и оправилась лишь через много лет. Другое "новое поселение" возникло на финикийском побережье, на месте древнего Ахзива Касал Инберт. Король Балдуин III поселил здесь своих франков и предоставил им различные льготы и освобождение от налогов. После гибели королевства поселение исчезло, стало фундаментом для палестинской деревни, взявшей себе старое семитское имя места - аз-Зив. Аз-Зив стал большим христианским селом, и в тридцатые годы нашего века одной местной девочке явилась дева Мария. Чудеса не помогли аз-Зиву, и в 1948 году хотя по Плану Раздела ООН он должен был отойти к палестинскому государству, - село было взято и разрушено. Его живописные руины превращены в Национальный парк Ахзива. Из-под них выглядывают стройные ряды франкских фундаментов. Рядом основался бывший любимец тель-авивских гимназисток Зли Авиви, провозгласивший "независимость Ахзива". Его допек в конце концов местный совет орган окрестных кибуцов и мошавов. У Ахзива - прекрасный пляж, и на нем разместился "Клуб Медитеране" - французский курортный поселок. Так в наши дни франки вернулись в Касал Инберт.
Но в большинстве мест замки крестоносцев возникли у коренных деревень, или в их центре. После поражения франков местные жители обжили и замок, превратив его в часть села, что мы уже видели в Нагорье - в Тайбе-Офре, в Субе, Бет Итабе, эль Бурдже и других местах.
Деревни с руинами крестоносцев зачастую упорно сопротивлялись и в 1948 году. Так, недалеко от Рош-ха-Аин, в местах, которые должны были по Плану Раздела отойти к палестинскому государству, находится несколько памятников тех дней. Руины села Куле стоят в посаженном "Керет Каемет" лесу. Среди них выделяется мощная структура рыцарей-госпитальеров - сторожевая башня и продовольственные склады, сельская крепость. Видны бойницы, своды, подвалы и резервуары для воды. Куле была Кастелем низких холмов - ее крепость и укрепления трижды переходили из рук в руки. Наконец, израильские солдаты взяли ее и послали в вечное изгнание уцелевших защитников. На руинах воздвигнут памятник нападавшим: 25 солдат бригады "Александрони" полегло там. Павшим защитникам нет ни памятника, ни упоминания.
Неподалеку от Куле - укрепления Афека, этого узкого прохода между заводями Яркона и горами. К востоку от прохода стоят руины села Мадждал Садик или Мадждал Яба. В его центре - огромное здание: перестроенный много раз замок Мирабель, "Чудо красы". Этот замок принадлежал знатному роду Ибелинов, сеньоров Рамле и Явне. В его основу легли камни византийских и римских построек, и над нынешним входом видна надпись по-гречески "Место мученичества св. Кирикоса". К западу от прохода Афек стоит четырехугольник постоялого двора и крепости, сооруженный в дни Сулеймана Великолепного на основаниях замка крестоносцев Сурди Фонт Тишайших Струй. Замок стоял там, где из-под земли выходят воды Яркона. В нескольких стах метров от замка видны мельницы франков массивное здание со множеством сводов. Мельницы были важным делом в те времена, и хотя крестоносцы нашли византийские мельницы, они ввели ряд новшеств и усовершенствований. Эти мельницы работали вплоть до тридцатых годов нашего века, а рядом с ними стояло село аль Мирр.
Тому же роду Ибелинов принадлежал и замок Бетгибелин. Его цитадель видна на перекрестке у въезда в кибуц Бет Говрин. До 1948 года вокруг него стояло большое село Бет Джибриль, и дом его мухтара с роскошными арками виден и по сей день к востоку от дороги. Еще дальше к востоку и югу на склоне горы стоит, как в сказке, церковь франков: Св. Анна. Местные жители сохранили ее древнее название, и на старых картах можно найти Хирбет Сандаханна (Санта Анна). Возле Бетгибелина было и "новое поселение" франков, но тут же жили и мусульмане, и местные христиане, и даже несколько еврейских семей. Впрочем, самые знаменитые достопримечательности этого места связаны с более ранней порой, с огромными пещерами странной формы, где скрывались и первые христиане.
К северу от Бетгибелина, на самом краю Филистии, на одном из самых западных холмов Хевронских гор, стоял замок Белой Гвардии, оплот Бланш-гард. До него трудно добраться в наши дни - проселочная дорога ведет к холму к востоку от кибуца Кфар Менахем. Издалека видна белая скала, которая и дала имя замку. На холме почти ничего нет, кроме оснований у минарета деревни Тель эс-Сафи ("Блестящий белизной холм"). Возможно, это - след замка Бланшгард. В наше время считают, что на этом холме стоял Гат (Геф), один из пяти городов филистимлян, У основания холма зацепилось несколько арабских семей из села Тель эль Сафи, и им принадлежат земли рядом. Возле нынешнего Явне, на холме минарет отмечает место, где стоял замок Гибелинов. Вокруг было село Ибне, погибшее в 1948 году. Его жители молились в мечети бывшей церкви крестоносцев и у роскошной гробницы шейха Абу Хурейра, она же гробница раббана Гамалиэля.
В самом узком месте Израиля, к востоку от Натании, видна стена Красной башни. Тур Руж. Вокруг нее стояла деревня эль Бурдж. Деревни с таким названием часты на карте Святой Земли, и всегда они связаны с руинами крестоносцев. Сейчас это место поросло колючкой, рядом отстойник для сточных вод.
Стена времен крестоносцев и часть церкви, превращенной в местную мечеть сохранились посреди села Калансауа, также сохранившегося - он перешел в руки Израиля по договору о перемирии, а не в ходе военных действий.
Неподалеку от Яффы стоит городок Азор (Азур), сохранивший свое древнее название. В нем внушительные руины замка Касл де Плейн, замка Равнины. Холм замка окаймлен кактусом, вокруг - хорошие арабские дома. Жители оставили Азур во время боев за Яффу в 1948 году. Это неплохое, тихое место, напоминающее прибрежные районы Яффы, но просторнее, с большими зелеными дворами. Еврейские жители смогли вписаться в быт, почему-то городок не снесли и не застроили жилмассивами.
В сердце долины Шарона, в ровных и скучных местах к юго-востоку от Хедеры высится холм. Весной он покрывается яркими цветами - таких нет на равнине. На его вершине стоит замок крестоносцев посреди села Какун. Село было сметено в 1948 году, и, как и во многих других местах, все дома, построенные после 1500 года, были уничтожены. Поэтому сегодня Какун больше всего напоминает холм Субы. Это одно из самых красивых мест, связанных с крестоносцами и наименее посещаемое. Какун, или Како возвысился после падения королевства - когда бастионы Арсура и Кесарии были свергнуты в море, Какун стал столицей центрального Побережья. Такой холм посреди равнины не мог не стать полем боя. Экспедиционный корпус Наполеона сражался в Какуне и победил. По Плану Раздела он должен был отойти к еврейскому государству, стоять непосредственно к западу от границы. Об изгнании в Плане Раздела речи не шло.
Самый красивый и хорошо сохранившийся малый замок крестоносцев во всей Святой Земле стоит на Побережье - Кафарлет, вокруг которого стояла деревня Кфар Лам, а сейчас - крохотный мошав ха-Боним. У замка - круглые башни, как у замков Луары, что редко в Святой Земле, и заставляет предположить, что замок был построен еще при Омейядах - те тоже строили круглые башни. Южная сторона замка сохранилась целиком, вплоть до арочного проема ворот.
Жители Кафарлета - Кафр Лама - крепко держались за свою землю и за свои дома. В мае 1948 года они удержались, несмотря на налет отрядов бригады "Кармели", но в июне, когда только что возникшее государство Израиля решило смести с лица земли уцелевшие села на берегу Кармела, Кафарлет был обстрелян морскими орудиями кораблей "Тиква" - "Надежда" и "Хана Сенеш", без иронии названного в честь героини Сопротивления, погибшей у гитлеровцев. Вслед за этим замок был взят штурмом, и в нем поселились выходцы из Южной Африки. К югу от Кафарлета, на Побережье, следы замка Мерль можно увидеть у кургана древнего города Дор. где вокруг него до 1948 года стояло большое и процветающее село Тан-тура. Тантура славилась своими арбузами, как Яффа апельсинами. В ней была и первая стеклодувная фабрика барона Ротшильда. От домов Тантуры почта ничего не осталось, лишь большой, чистый, удивительно красивый пляж, у которого победители поселившиеся на землях Тантуры кибуцники кибуца Нахшолим и мошавники мошава Дор построили функциональный кемпинг с бетонными "иглу".
Замок Мерль стоял на самом берегу, на малом мысу, превращенном в остров с помощью рва (как в Тире). Сейчас на нем находится военный пост, но можно пройти низом и увидеть основания замка и его подземелья. Рядом - византийские и финикийские древности Дора: хорошо сохранившийся пол и контуры церкви видны у забора кибуца, а на кургане был раскопан древний храм бога моря". Удовольствие ехать из Тель Авива в Хайфу - не видишь ни одного араба", - сказал один из членов секретариата правящей партии МАПАЙ на заседании фракции в кнессете тех лет.
Другие, впрочем, как Ицхак бен Цви, считали, что в стране "осталось слишком много арабов". На Побережье между Хайфой и Тель Авивом уцелело два живых села Фурейдис и Джаср аз-Зарка. Около последнего также есть следы крестоносцев. Джаср аз-Зарка стоит возле Зарки, Крокодильей речки, там еще в начале века поймали трехметрового крокодила, а в старину их было немало. При впадении Зарки в море высится холм древнего Крокодилополиса, эллинистического сородича Аполлонии. В грубо вырытых ямах лежат мраморные колонны это место не было толком раскопано и разграблено. На этом же холме - следы четырехугольной сторожевой башни крестоносцев Тур де Салин, Соляной башни. Здесь выпаривали морскую соль. Башня стояла на приморском пути из Кесарии в Акку. Сейчас у устья видны следы турецкого моста начала века, сооруженного для кайзера Вильгельма (как и Новые ворота Иерусалима), и рухнувшего вскоре после этого, но реку нетрудно перейти вброд. К северу от нее находится птичий заповедник и рыбные пруды кибуца Мааган Михаэль.
К югу от холма Тур де Салин "дачный поселок" рыбаков Джаср аз-Зарки. Сюда они перебираются летом, а зимой возвращаются в постоянные дома, стоящие на естественном валу ("куркар"), отделяющем долину Северного Шарона от прибрежных дюн. Предки их пришли из долины Иордана в прошлом веке, и их кожа темнее кожи местных палестинцев. Под естественным валом Джаср аз-Зарки проходит туннель. Это часть "высокого акведука", поившего Кесарию в византийские времена, и сохранившегося и при крестоносцах. Ведь Кесария, столица римско-византийского Побережья, не сгинула, хотя и уменьшилась к времени крестовых походов. Этот город, основанный финикийцами, превращенный Иродом Великим в одно из семи чудес света, несколько раз разрушался и вставал, как феникс. Сегодня там видны внушительные стены, окруженные сухим рвом укрепления Людовика Святого, который собственноручно таскал камни и рыл песчаный грунт. Иродов порт практически исчез еще до прихода крестоносцев его затянуло песком, и лишь небольшие суда могли с трудом., войти меж молов старого порта.
Цитадель Кесарии стояла на маленьком мысу, где сегодня находится галерея и ресторан. Можно заметить следы глубокого рва, отделявшего цитадель от берега. Этот ров спас защитников Кесарии в 1220 году, когда войска эмира Дамаска, аль Муаззама взяли город. Жители бежали в цитадель и дождались там генуэзских кораблей, эвакуировавших их в Акку.
Мечеть на берегу была сооружена в прошлом веке босняками - они были первыми поселенцами Кесарии со времени ее окончательной гибели в марте 1265 года. Город разрушил Байбарс после недельной осады. И на этот раз защитники нашли укрытие в цитадели и уплыли в Акку. Но Байбарс боялся их возвращения и приказал стереть город с лица земли. Это было сделано, и руины занес песок.
Нынешняя Кесария - туристская аттракция, но ее акведуки достойны внимания. "Высокий акведук" Кесарии начинается в холмах за Кармелем, к северу от мошава Амикам. Там по просторному пастбищу течет ручей Сабарин, истоки которого- в заросшей кустарником ложбине между продолговатыми горками. В этом месте стояло село Сабарин. Амикам с его виноградниками нанимает немало арабов из более удаленных деревень в пору уборки винограда. Его жители, симпатичные болгары и русские евреи из Манчжурии, могли бы ужиться с Сабарином. Дома погибшего села исчезли, но растительность точно выделяет их контуры. Я нигде не видел столько плодоносных смоковниц, как в этих местах. Под одной из них, особо развесистой - широкий колодезь Сабарина, и заглянув в него, можно увидеть отверстия подземного водовода, несшего струю этого ручья в имперскую Кесарию. К юго-западу от Амикама - еще несколько колодцев отдушин древнего водовода. Один из них также укрыт под сенью смоковницы, а на холме над ним - руины села Синдиана, превращенные в стрельбище.
Дальше по пути водовод захватывал источники Шуни (Шуми), где в византийские дни жители Кесарии устраивали праздник воды, "маюмас", вроде торжеств Ивана Купалы, славившийся своими вольными нравами. От тех времен остался театр, превращенный крестоносцами в крепость. Театры вообще легко переделывать в крепости, что видно и на примере римского театра самой Кесарии. В наши дни источники Шуни не бьют, а римский театр /замок крестоносцев/ турецкий караван-сарай превращен в мемориал Жаботинского. Трубы древнего водовода можно увидеть возле старого шоссе Хайфа-Тель Авив у кургана Тель Мубарак (мошав Бет Хананья) там видно, как акведук подымается над землей на арочной структуре и направляется к побережью. В этом месте сохранилась надпись с титулом Десятого легиона. Отсюда вода шла под валом Джаср аз-Зарки и, вдоль по берегу моря, к городу.
Второй, "низкий акведук", начинался недалеко от Джаср-аз-Зарки, там, где Крокодилья река пробивается сквозь естественный вал куркар. В этом месте видны следы огромных гидравлических сооружений плотина, желобы для спуска воды, мельницы. Имперские строители перегородили Крокодилью речку, подняли уровень вод Кабары долины с источниками, легко превращающейся в болото, а чтобы возникшее озеро не "удрало" на север, построили еще одну плотину возле Тель Шореш (против кибуца Мааян Цви). Акведук, несший воду Кабары к Кесарии, прекрасно служил и Людовику Святому. В более поздние века после разорения Побережья, система пришла в негодность, в плотине были пробиты узкие проломы и поставлены мельницы, которые вертелись до двадцатых годов нашего века, когда барон Ротшильд осушил болота Кабары, спустив искусственное водохранилище.
Кесария наших дней окружена виллами миллионеров, площадками для игры в гольф, неподалеку бедный жилмассив. Руины города были раскопаны очень тщательно, и позволяют проследить взлет и падение этого метрополиса, "цветшего в руках людей с Запада, и зачахшего под властью сухопутных народов Востока", по словам Смита.
Самые большие замки на окраинах королевства - в Заиорданье, в Сирии, в Ливане, где на высотах Набатии стоит несокрушимый Бофор, в Галилее - Монфор и Бельвуар. Замок Монфор находится в одном из самых красивых вади в Галилее нахаль Кзив или Вади Керн. Путь ведет через село Маилия, в центре которого находятся руины другого замка Шато де Руа. От замка Маилии мало что осталось - камни замка пошли на строительство местной мечети, развалившейся с 1948 года, когда мусульмане бежали, и остались христиане они, впрочем, и раньше были большинством в селе. Один из маилийцев, Элиас Шуфани, оставил любопытный мемуар о 1948 году, когда в селе стояли войска Армии Спасения Каукджи. Он рассказывает, что мусульмане из Армии Спасения относились к христианам, как к жителям оккупированной территории, и в воскресение даже попробовали прогнать их из церкви. Возможно, эта травма арабской оккупации способствовала тому, что христиане Маилии остались в селе. Жители Маилии - мелькиты (православные-униаты), были христианами и до прихода крестоносцев. Они породнились с франками, и после падения королевства и эвакуации знати франки попроще остались в селе, вместе с местными христианами, приняли их обычай и растворились в местном населении.
Замок Маилии принадлежал сеньору де Милли, а затем был дан в приданное его дочери и перешел к Жослину де Куртене, родственнику короля иерусалимского и Бодуэна-лингвиста. Его потомки продали замок с землями тевтонскому ордену. Тевтонский орден был третьим важным орденом крестоносцев, он возник значительно позднее первых двух и располагал меньшими силами и влиянием. Удельный вес немцев в первых крестовых походах был невелик, что их немало удручало и заставляло, как "Эйвис", больше стараться. Тевтоны отстроили Монфор, бывший раньше малым замком в угодиях Маилии, и превратили его в несокрушимую крепость, окрестив Старкенбургом. Когда раздоры между тевтонами и двумя старыми орденами - темплиерами и госпитальерами - достигли точки кипения, тевтоны покинули Акку и сделали Монфор-Старкенбург своей столицей и цитаделью.
Узкая, почти целиком проезжая дорога ведет от Маилии к Монфору. Замок сидит на крутом отроге, вздымающемся посреди глубокого вали, и по-арабски он так и называется Калаат эль Курейн, Крепость Отрога. Вада к югу от отрога поросло деревьями, вади к северу от замка влечет чистый ручей, в котором можно искупаться. Во времена крестоносцев он был прегражден огромной дамбой, циклопические следы которой можно увидеть внизу. Сам замок бесконечно впечатляет: его прочные крепостные стены, круглые башни, руины цитадели на более высоком пике выдержали испытание временем. Замок был взят все тем же Байбарсом, грозой крестоносцев, в 1271 году, со второй попытки и после долгой осады. Мусульманам удалось подвести подкоп под внешние стены замка следы его видны и по сей день. У Монфора-Старкенбурга была особая миссия - из замка было невозможно контролировать округу, и он служил архивом и сокровищницей ордена тевтонов. Вместо того, чтобы брать цитадель с бою, Байбарс договорился с осажденными и разрешил им отступить в Акку с оружием, сокровищами и архивом. Архив тевтонов был перевезен в Тироль и сохранился и поныне, а орден тевтонов перебрался в Восточную Европу и основал на славянских землях германскую Пруссию. Таким образом, Старкенбург был, в некотором смысле, предшественником Берлина и Кенигсберга.
Неподалеку от Монфора находится удивительное место источник Эн Тамир, пять звезд по моей шкале потаенных прелестей. Вся дорога к источнику (от руин дамбы у основания Монфора) в жаркий летний день восхитительна. Тропа идет вдоль ручья, в тени деревьев, рядом журчит вода, образуя заводи, в которых чудно купаться. Так, купаясь в заводях и прыгая с камня на камень, мы продвигаемся вверх по вади, пока не окажемся в странном месте - обнажении белого камня, в котором вода прорыла глубокие каньоны. Здесь, в пещере бьет Эн Тамир.
Эн Тамир отличается от прочих источников: его бесконечной глубины тоннель дело рук природы, а не человека, а природа умеет много гитик. Пещера не слишком узкая, два человека могут в ней разминуться. Вода в ней обычно по пояс. Но пройдите несколько метров и вам покажется, что вы дошли до конца своды пещеры опускаются и уходят под воду. Тут, не страшась, нырните это только узкая горловина, и через пару метров можно будет вынырнуть в продолжение пещеры. Нужно только запастись электрическим фонарем, не боящимся воды. Но самое интересное что это еще не последняя горловина. Можно продолжать это путешествие к центру земли, подныривая под низкими сводами пещеры и выныривая, когда они уходят вверх, покуда хватит смелости. Стоит хоть разок нырнуть - чтоб мороз по коже пробрал: а вдруг по другую сторону не будет воздуха?
Бельвуар смотрит на восток, в долину Иордана, с высот Галилеи. Узкая до рога идет к. замку снизу, из страны кибуцов. Постепенно кончается зелень долины, начинается сухое плоскогорье. Бельвуар более реконструирован, более цивилизован, чем заброшенный в горах Монфор, и в основном интересен тем, что рядом с ним живет легендарный Меир Гар Сион, имя которого останется в истории рядом с именами Фридриха Барбароссы и Ричарда Львиное Сердце.
Меир Гар Сион прославился, когда молодой солдат в "части 101", отправился к Красной Скале Петры в Заиорданье. К Красной Скале, городу набатеян, ведут две дороги - одна, основная, отходит от древнего "Царского Пути" Амман-Акаба, а другая, тропа, ведет круто вверх из Аравы по вади Муса, Вальце Моиз крестоносцев. По этой тропе пошел Меир Гар Сион - он пересек границу между Иорданией и Израилем, и ночью поднялся по вади Муса до Красной Скалы, прячась от бедуинов. Днем он прятался, и ночью вернулся обратно. Его поход потряс молодежь, и поход на Петру стал своего рода модой. Но мало кто из вышедших вернулся большинство погибало в пути. Красивая и грустная песня "Села га-адом", "Красная скала" воспевает эти походы. В свое время ее запрещалось исполнять по израильскому радио, чтобы людей не травить попусту.
Но не только мирные походы прославили Меира Гар Сиона - он уходил за "зеленую черту" на охоту за федаянами, как куперовские охотники за скальпами. Ему приписывают слова: "Приятнее всего убивать ножом". Рассказывают, что он безбоязненно ходил в кино в Газе, когда там дорого бы дали за голову израильтянина. Я слышал рассказы о нем в армии. По вечерам, во время полевых учений, мы, молодые солдаты, собирались в покинутом арабском доме в Бет Джубрин, древнем Элефтерополе. горела нефть в жестянке - "гузнике", мы чистили оружие после дневных стрельб и взахлеб слушали рассказы сержанта о легендарном Меире Гар Сионе.
Однажды Меир с сестрой Шошаной пересекали Нагорье на велосипедах. Где-то в пустыне бедуины изнасиловали и убили его сестру. Тогда Меир с товарищами самовольно перешли границу и устроили скорый суд и расправу над убийцами. Кровная месть признается бедуинами как законный способ правосудия. Но поднялся шум, и Меиру пришлось покинуть армию - власти любят, чтоб убивали только по приказу. Меир получил в удел ферму около Бельвуара, где он и живет по сей день. Как Барбаросса легенд, он однажды покинул ферму и пошел на войну: в день штурма Иерусалима в 1967 году, он появился, маленький, загорелый, помятый, с мешком ручных гранат за плечами, в строю солдат перед Дамасскими воротами. Там он был ранен и вернулся на ферму, названную "Шошана", в память о сестре. Нет, не приходится смущаться кровавым героизмом Гар Сиона в те же дни мои братья-палестинцы слушали с открытым ртом рассказы о своих героях-федаянах, охотившихся за еврейскими скальпами в Тель Авиве и пограничных кибуцах. Я могу понять их. Вчерашним бойцам легче понять друг друга, да и простить им друг друга - нетрудно. Меир был сделан из того же теста, что и неукротимые рыцари Первого крестового похода, которые нагнали страху на весь Ближний Восток. Да и мы старались быть рыцарями без страха и упрека. В числе своих многочисленных родин я числю и парашютно-десантный батальон - ведь я родился несколько раз, и несколько раз в жизни мое будущее казалось предопределенным. - чтобы вновь измениться крутым рывком.
Когда-то мне казалось, что впереди Академгородок, Наташа, Золотая Долина Новосибирска. Потом дунул осенний ветер, и подняло меня и бросило в Святую Землю, перековывать в материал для суэцких батальонов. Еще раз я родился в Лондоне, где англичане учили меня справедливости и объективности - урок, который я забыл со временем, потому что правда - это лишь вся правда, а на всю правду не хватает времени и места. Я родился заново и в Японии, где я впервые увидел цветение весной, ручьи в горах, гармонию между людьми и природой. Я теперешний - результат всех этих рождений, и в Иудее я вижу сестру Ямато, с миндалем вместо сакуры. Но я не забыл и рождение прошлое выход из утробы "Дакоты", твердую руку парашюта, несущую меня в прекрасном мире, звон приклада о мраморный пол латрунского монастыря, пыль Самарии на красных ботинках парашютиста, двускатые палатки под Бет Джубрином, полет джипа в долине Бокеа, белые подштанники армейских суббот, зеленое небо в ночном искателе пулемета, запах кордита от воронок, все то, что называют вкратце "окопное братство". Мы не умеем выращивать э оливы и рыть тоннели источников, но мы умеем воевать, а это старинное и почетное ремесло. И пусть в списке достопримечательностей и потаенных прелестей Палестины значится и раскаленное добела послушничество боевых батальонов, и чистое серебро солдат-израильтян. Когда снова объединится народ зеленой Палестины, нашим вкладом будет не теория" относительности, в которой мы ничего не смыслим, но теория танкового прорыва и ночной атаки. А если нет... ведь не холодным скальпелем, не руками в резиновых перчатках лезу я в кровоточащие раны Ближнего Востока. Я плоть от плоти твоей, Палестина, я кровь от крови Твоей, Израиль. Одиноко еду я на серой Линде по зеленым холмам, мимо крестьян в белых головных палатах, мимо бородатых поселенцев, вдали от крепких, загорелых израильтян, хороших социалистов, моих друзей, не пересекающих "зеленую черту". Мои друзья хотят отделаться от Нагорья, пока оно не испортило настоящий Израиль. Я готов отказаться от настоящего Израиля во имя будущего Нагорья, в котором будет Эн Синия и не будет Брахи и Текоа. Но я знаю, и не солгу - по последнему счету я окажусь не меж олив, но меж солдат в оливковой форме, моих однополчан.
......................................................................................................
Мужество солдат принесло крестоносцам победу в Первом походе, но авантюризм погубил Иерусалимское королевство. Далеко на юге, в горах Моава, стоял огромный замок Керак, чудовищных размеров сооружение, сравнимое только с Эскуриалом, и воздвигнутое Паганом в 1142 году для контроля над дорогой из Египта в Сирию. Вместе с другими замками Южного Заиорданья Монреалем, Яйлой (нынешним Эйлатом), замком в вади Муса - Керак господствовал над подступами к Святой Земле. Крестоносцы считали, что без господства над Заиорданьем невозможно удержаться в Нагорье, и даже отказались впоследствии от Иерусалима, демилитаризованного и лишенного опора в Заиорданье. Но Керак играл не только оборонную, но и наступательную роль, в руках его последнего сеньора, дерзкого авантюриста Рейналда (Рене) де Шатильона. Рейналд был типичным бароном-разбойником, но в нетипичном месте на главной дороге между Египтом, Сирией и Аравией. Соглашения о перемирии не сдерживали его. В 1181 году он ограбил караван паломников, шедший в Мекку, и вызвал вспышку военных действий. В 1183 он сделал еще более рискованный шаг: на верблюдах он переправил корабли в Акабский залив, взял крепость Айла, обложил Иль де Грей (против вади Гурие), рыцарский замок на крошечном островке в самом паху Акабского залива. Замок этот виден и по сей день, израильтяне называют его Коралловым островом, а арабы островом Фараона (Гезират Фираун).
Гавань Гезират Фираун - самая лучшая и надежная во всем заливе, она построена, как и финикийская гавань Тира, между островом и берегом. В древности на острове основались египтяне, плававшие по приказу Рамзеса Третьего к Тимне за медью. Затем остров стал южным портом царя Соломона, его Владивостоком отсюда шли корабли в золотоносный Офир. После долгого запустения на остров пришли византийцы, отстроили стены Соломона и вновь повели торг с Индией. Крестоносцы укрепили замок на островке, поскольку мимо него проходила дорога Хаджа, а по ней шли караваны из Египта в Хиджаз. Владетели замка брали пошлину с паломников, пока Саладин не переправил корабли через Синайскую пустыню на верблюдах и взял остров.
Рене де Шатальону не удалось взять Иль де Грей, он оставил часть сил в осаде, а сам пустился в дерзкий рейд на юг"; в Хиджаз. Он был остановлен на расстоянии одного конного перегона от Мекки, его корабли потоплены, осада с Иль де Грея снята, Айла возвращена мусульманам.
Третья и последняя авантюра Шатильона оказалась губительной и для него, и для всего королевства. В конце 1186 года он налетел на богатый караван, перебил охрану и увел купцов в плен в казематы Керака. Саладин потребовал отпустить пленников я возвратить награбленное. Шатильон отказался, и король Ги не смог заставить его покориться. Саладин не стерпел обиды и пошел войной на крестоносцев. К этому времени Саладину удалось объединить под своей рукой весь окрестный мусульманский мир от Ливии до Междуречья. Он правил Египтом, Дамаском, Алеппо. Впервые крестоносцы оказались в подлинном окружении - им противостояли теперь не разрозненные и враждующие арабские повелители, но единая воля великого полководца.
У крестоносцев ситуация была обратная они были менее едины, чем когда-либо. Сеньоры не спешили поддерживать слабого и непопулярного короля Иерусалима, Ги де Лузьиньяна. Раймонд Триполийский, муж принцессы Галилейской Эшивы, заключил перемирие с Саладином, король объявил его изменником и двинул на Тиверию, где в замке у озера находился Раймонд. По пути на север, в Назарете, король позволил вассалам уговорить себя и попытался примириться с сеньором Триполи. В Тиверию отправились гройссмейстеры темплиеров и госпитальеров с группой рыцарей. По пути они остановились переночевать в замке Ла Фев. Следы этого замка видны по сей день на территории кибуца Мерхавия, старого, устроенного кибуца МАПАМ, где жил Яари, основатель партии, и где народ с тоской" вспоминает, как им не удалось подстрелить Менахема Бегина во время охотничьего "сезона" на членов Эцель и Лехи. Тем временем сарацины обратились к графу Раймонду с просьбой - разрешить проехать по Галилее. Раймонд согласился, но поставил условие сарацины должны выехать поутру и вернуться до заката, и никого в Галилее не обидеть. Те согласились, и 1-го мая 1187 г. поутру семь тысяч мамелюков лихо прогарцевали мимо замка Раймонда.
Они выполнили данное слово и вернулись до заката с головами рыцарей-темплиеров на пиках. Те успели выехать из Ла Фев, чтобы погибнуть на поле боя у Крессона, к северу от Назарета. Граф Раймонд пришел в ужас, счел себя виноватым и срочно при-мирился с королем.
1-го июля 1187 года армии Саладина пересекли Иордан там, где он вытекает из Кинерета, и вошли в пределы Святой Земли. Ставка Саладина была в холмах над Кинеретом, внизу, у озера, стояла обычная летняя жара. Там, на глубине 200 метров ниже уровня моря, и зимой довольно тепло, а летом жара превосходит все, доступное воображению человека, не бывавшего в Абадане. Наверху, на горах, все же не так жарко, и бывает ветерок. Посланное Саладином войско осталось в долине и на другой день, 2-го июля, взяло Тиверию. Только цитадель Тиверии оборонялась - во главе ее гарнизона стояла Эшива принцесса Галилейская, супруга графа Раймонда Триполийского.
Приезжающий в Тиверию может увидеть эту цитадель, внушительное сооружение из черного вулканического камня, стоящее в нескольких стах метров от берега за бензоколонкой на дороге на Назарет. Местные жители называют его "Донна Грация" в честь супруги еврейского сефардийского правителя Тиверии XVI века, дона Хозе Иосифа га-Наси, и в нем находятся галерея и ресторан с тем же названием. Нынешнее здание было отстроено, видимо, Дахер эль Омером, правителем Галилеи XVIII века из руин крестоносцев. По ночам его подсвечивают. Черные крепостные стены города, которые видны в момент въезда в нижний город, стояли на этом месте и при графине Эшиве, были низвергнуты Саладином и несколько раз с тех пор подновлялись. Цитадель была построена повыше, видимо, из оборонных соображений. В это время двор короля был в Акке. Весть о благородной даме, доблестно сражающейся с сарацинами у озера, поразила рыцарей: в балладах и рыцарских романах бывали и дамы-воительницы, вроде Клоринды, воспетой Тассом. Они решили двинуться на выручку даме. Графа Раймонда по-прежнему жгло клеймо предателя, и когда он посоветовал сеньорам повременить с выступлением - его зашикали. Граф Триполи, уроженец Ближнего Востока, ("сабра", сказали бы мы, если бы тогда росли сабры в Палестине), напомнил баронам, что в июле, в страшную жару армия на марше оказалась бы в невыгодном положении. От его слов отмахнулись, и рыцари немедленно выступили в поход, в поисках боя и бранной славы. После полудня 2-го июля, армия крестоносцев пришла к источникам Сефории. У трагедии, имя которой "Падение Иерусалимского королевства", есть две группы персонажей. Одна - люди. Их хватило бы для любой трагедии. Вот коварный и буйный Рене де Шатильон, приведший своей необузданностью к войне, вот слабый и нерешительный король Ги, его рыцарственный противник Саладин, и подлинно трагический герой - мудрый и рассудительный граф Раймонд, пытающийся спасти королевство и жену, и смыть с себя клеймо изменника и знающий, что эти цели несовместимы, Эли Гева, сражающийся до конца. Но есть и вторая группа персонажей, роль их слишком велика, чтобы их можно было отнести к реквизиту. Как и подобает нашей засушливой стране, эти персонажи аквариальной натуры: источники Сефории, озеро Тиверии и снега Хермона.
Сефория лежит на главной дороге из Назарета в Акку, превратившейся в наши дни в проселок меж арабских сел. У северного выезда из Назарета дорога ветвится - прямо на Тиверию, назад на Назарет, к западу на Сефорию и Акку. К северу от дороги - яркая зелень полей, а у поворота на мошав Ципори - группа источников Эн Сафурие. До недавнего времени главный родник бил из сабила в маленьком домике с куполом, но в последнее время домик развалился и выход родника обнажен. Воды в Эн Сафурие много и сейчас, хотя немало берут и на орошение окрестных полей. В старину это был большой ручей, почти речка. И сейчас можно искупаться в маленькой купальне - выемке у самого выхода ключа. Наши дети купались и в каменном акведуке, отходящем от него. У источника всегда много арабских детей, прибегающих сюда из окрестных сел. Главное село, стоявшее на этом месте, Сафурие, одно из самых больших и древних сел Галилеи, погибло в 1948 году.
Неподалеку от его руин стоит мошав Ципори, жители которого даже дороги к древностям не знают. На вершину холма ведет пыльная проселочная дорога, а на самой вершине - цитадель Сефории, она выглядит, как история страны Израиля: внизу - огромные камни иродовой работы, куски римских саркофагов, выше кладка крестоносцев, еще выше мелкие камни Дахер эль Омера. В Мишне говорится, что эта крепость стояла еще во времена Иисуса Навина, и сам составитель Миш-ны - свода еврейских религиозных законов двухтысячелетней давности р. Иегуда га Наси (Князь) жил в Ципори, здесь умер и здесь погребен. Его гробница, которую чтили селяне Сефории на протяжении двух тысяч лет, находится в нескольких стах метрах от нынешнего мошава Ципори на обочине проселочной дороги на новое поселение Иегошиа. Эта гробница - одна из самых древних "гробниц шейха" в стране по своей конструкции, стоит меж кактусов у пыльного проселка, одна из дивных потаенных прелестей Галилеи. (Другая его гробница находится в некрополисе Бет Шеарим). Во времена князей Иегуды и Гамалиэля Ципори, или Сепфорис по-эллински, был одним из важнейших городов Галилеи. "Дай Бог встречать субботу в Ципори, провожать в Тиверии", шутили тогда. Большинство населения Сефории придерживалось тогда иудейской веры, и среди древних руин можно найти основания древних синагог. Затем, к четвертому веку, в Ципори пришло христианство. Итальянские монахини из монастыря св. Анны хранят ключ от древней церкви Сефории времен крестоносцев, в которой собирался военный совет 2 июля 1187 года. Церковь лежит за высокими стенами, и без помощи монахинь (а они ее охотно покажут) ее даже снаружи увидеть невозможно, в то время, как это - одна из самых красивых церквей крестоносцев, наравне со св. Анной в Иерусалиме.
Церковь Сефории также была посвящена св. Анне-мать девы Марии и бабушка Иисуса была, по традиции, родом из Ципори. Церковь воздвиг на месте или рядом с древней синагогой, принявший христианство еврей, "друг Цезаря", правитель Тиверии Иосиф (IV в.) Сефория оставалась христианской и частично мусульманской, вплоть до 1948 года, когда, после отчаянного сопротивления, местные потомки князя Иегуды были изгнаны их вернувшимися родичами. Последней пала цитадель Сефории, ее защищал Махмуд Сафури. Селяне Сафурие перебрались в Назарет, а их поля и дома были пере-даны основанному тогда мошаву Ципори. Сейчас палестинское присутствие на холме Сафурии сохранилось лишь в стенах монастыря св. Анны, где монахини учат девочек из арабских сел Нижней Галилеи, от Назарета до Хайфы.
Во времена крестоносцев крепость и село назывались Ле Сифори, и тут и остановился король Ги и христианское войско. Сюда прискакал гонец от графини Эшивы из осажденной цитадели Тиверии. "Рыцарские чувства воинов воспылали при мысли о сей доблестной даме, из последних сил сражающейся у озера. Ее сыновья со слезами на глазах умоляли спасти мать. Тогда встал Раймонд. Было бы непростительной ошибкой оставить хорошие позиции у Сефории и выступить в июльский жар в поход по голой выжженной земле. Тиверия - его город, сказал он, и графиня Эшива - его жена, но лучше утратить Тиверию и ее защитников, нежели все королевство". Король Ги (де Лузиньян) легко поддавался уговорам, уговорить его мог любой, но и переубедить его было нетрудно. Сначала он согласился с доводами Раймонда, но затем, поздно вечером, его аудиенции попросил Гроссмейстер ордена темп-лиеров. В шатре короля темплиер напомнил королю об измене Раймонда, о гибели рыцарей у Крессона, о двойной роли Раймонда - как вассала короля и Саладина. После долгих споров король уступил и велел с рассветом выступить на Тиверию.
Так, у источников Сефории, был брошен жребий - существовать или погибнуть королевству. В Эн Ципори хватило бы воды для конницы и рыцарей, а в окрестностях воды не было. Если бы король послушался Раймонда, Саладин не посмел двинуться на юг, разорил окрестности Кинерета и ушел в Сирию. Но этому не было суждено случиться. Я представляю себе источник Ципори, журчащий в тени смоковниц, как пре-красную женщину, возлюбленную, которую бросает шалый странствующий рыцарь во имя далекой прекрасной Дамы Озера. Рыцарь будет сурово наказан лишь издали увидит он Даму Озера, но вернуться в целительные объятия речной нимфы Сефории не сможет.
"Жарким и душным утром 3-го июля христианская армия покинула зеленые сады Сефории и выступила в поход по безлесым холмам. Раймонд Триполийский вел войско по праву сеньора Галилеи. В центре шел король. Ни капли воды, ни колодца, ни ручья не было по пути. Немногие колодцы были завалены или пересохли. Люди и кони равно страдали от жажды".
Так, в который раз, главной героиней палестинских романов становится вода. Европейскому читателю, привыкшему к рекам и озерам, трудно понять, почему вода, засуха, жажда так же важны для Святой земли, как любовь, тоска, ревность для сердца. Так говорил пророк Исаия (41:17): "Бедные ищут воды, но ее нет; их языки обложила жажда. Но Я, Господь, отвечу им; Я, Бог Израиля, не забуду их; реки потекут по Моему слову на голых холмах и источники забьют в долинах. Я превращу пустыню в пруды с
водой, и пересохшую землю в источники". Таких мест множество в Библии но, возможно, именно это припомнилось христианским рыцарям на безводной дороге из Сефории.
К полудню франки дошли до плато Хаттин. Перед ними на тридцать метров возвышался двуглавый холм, обратный склон которого падал в долину Арбеля, - Рога Хаттина, Курун Хат-тин. В долине были видны заставы Саладина, а вся сарацинская армия лежала за холмами.
На холме рыцари приостановились, и темплиеры потребовали разбить бивуак, говоря, что они не в силах продолжать. Король согласился, хотя другие бароны требовали пробиться к Кинерету, манившему издалека своей прохладной голубизной. Вот она, вторая героиня - голубая чаша Кинерета, с "наивной водой" (маим тамим) по словам поэтессы. Первые сионистские поселенцы перенесли на нее все чувства русских к Волге. Прекрасно купаться в волне Кинерета, но это не было дано рыцарям. Рога Хаттина хорошо видны с новой дороги на Тиверию - старая проходила несколько вдалеке. Двурогий холм - старый потухший вулкан, напоминающий по форме арабское седло или рогатый шлем. Одно время пилигримы считали, что здесь произнес Иисус свою Нагорную проповедь. У подножия холма - главная святыня друзов Неби Шуэйб (Итро, тесть Моисея).
Узкая и плодородная долина Арбель окружена холмами со всех сторон, только в одном месте окном на Кинерет распахивается ущелье Арбель, ведущее вниз. По этому ущелью и собиралось войско крестоносцев спуститься к озеру и двинуться на восток, к осажденной цитадели Тиверии. Но Саладин узнал от перебежчиков о выбранном маршруте и двинулся наперерез. Войско Саладина стало с другой стороны долины Арбеля, ближе к озеру и к источникам воды в долине.
Ночь была жаркой, христианское войско мучилось от жажды, многие лошади пали. К четырем часам утра туркмены Саладина подожгли траву, и ветер погнал огонь на христианский стан. Началась битва, решающая битва у Рогов Хаттина, одна из подлинно важных и решающих битв в истории человечества, наравне с битвами у Марафона, Лепанто, Саратоги. Во время боя рыцари и пешие воины видели далеко внизу, в просвете ущелья, синеву Кинерета - это лишь усугубляло их муки. От жажды погибло больше рыцарей, чем от меча, говорят историки. В последние минуты битвы горстке рыцарей, и среди них графу Раймонду, удалось прорваться к Кинерету и бежать.
Но двадцать тысяч крестоносцев полегло на полях этого палестинского Грюнвальда - практически все воинство иерусалимского королевства.
Король Ги и коварный сеньор Керака Моава, Рене де Шатильон попали в плен и были отведены к Саладину. Саладин протянул королю чашу с водой, охлажденной третьим действующим лицом драмы - снегом с Хермона. Король жадно отпил и передал чашу Шатильону.
- Это ты ему дал напиться, не я, - поспешно сказал Саладин: по обычаю победитель, давший воды или еды пленнику не мог убить его. Затем он выхватил саблю и собственноручно отрубил голову Шатильону, которому он не мог простить налета на караван во время перемирия. Король Ги остался в живых. ("Хермона льда отведал пленный Ги // И-по заслугам - сталь Рейнальд неверный", - писал живший в Тиверии Анри Волохонский).
Вслед за поражением у Рогов Хаттина иерусалимское королевство погибло, рассыпалось, как карточный домик. Второго октября, через три месяца после начала войны, капитулировал Иерусалим и победа Саладина была полной. Во время его похода на север капитулировали Сидон и Акка. Не сдался только Тир, защитники которого укрылись за рвом, отделявшим город и крепость на рыбьем хвосте полуострова от мате-река. Саладин решил, что Тир никуда не денется, и отправился на юг во главе своих войск, собираясь вернуться в Тир попозже и завершить осаду штурмом.
И тут произошло чудо, каких мало в истории - казалось бы проигранное дело крестоносцев получило новую жизнь. Франкский барон Конрад Монсаррат не знал о гибели королевства. Когда он приплыл на своем корабле из Европы к берегам Святой Земли, он направился прямо в порт Акки. Там его встретил мусульманский сборщик пошлин, и из речей мытаря барону удалось узнать о постигшей франков катастрофе. Обманом выбрался Конрад из порта Акки и прибыл в Тир.
Его приход произвел огромное впечатление на запертых в крепости Тира воинов. Они ободрились, приготовились к обороне, вооружили население. Вскоре в Тире собрались остатки разбитых дружин франков, и с ними король Ги. Франки собрались с духом, разбили заслоны сарацинов и сняли осаду с Тира. Но это был не конец, а только начало - они двинулись в Акку и обложили ее. Срочно повернувший на север Саладин не смог разбить их, но обложил осаждавших двойным кольцом. Началась позиционная война. Два года длилась осада Акки и осада осаждавших.
В шахматах в таких случаях можно требовать ничьей, но на войне редко догадываются о таком выходе. Акка была необходима крестоносцам, она была слишком важна мусульманам. Равновесие сил было нарушено, когда на помощь христианам пришли два короля король Франции Филипп и славнейший рыцарь своего времени, король Англии Ричард Львиное Сердце. Их путь в Акку был долог по дороге Ричард захватил Кипр и сделал его опорной базой крестоносцев. Это был разумный шаг крестоносцы продержались на Кипре куда дольше, чем на материке. Разобравшись с завоеванным Кипром - (позднее королем острова стал злосчастный Ги де Лузиньян) - Ричард пришел к стенам Акки.
Во время этой героической попытки повернуть вспять колесо истории, ставка Ричарда была на холме Тель эль Фуххар, к югу от дороги на Цфат и к востоку от железной дороги. Холм этот, или точнее, курган, ибо под ним скрываются руины древнего поселения Акки, много раз служил опорным пунктом завоевателям, и в более поздние века его называли "курган Наполеона". Неподалеку от нынешнего стадиона раньше бил источник Эн эль Бакр, Коровий ключ, и там и возник город в незапамятной древности.
Но главное в Акке - ее порт, единственный настоящий порт в Святой земле, самый южный из финикийских портов.-Акка скорее относится к Финикии, чем к Ханаану, Финикии с ее черными скалами, удобными причалами, к стране чистого песка, прохлады, морского ветра и рыбаков от Акки до Бейрута и Триполи. В Акку всегда приятно приезжать. Она напоминает не то Венецию, не то. Иерусалим-сюр-мер. Многое жители Акки не бежали в 1948 году - после непродолжительной осады город сдался командиру дивизии Кармели, Моше Кармелю, ждавшему капитуляции на холме к востоку от города, на том самом холме, где ждали ключей от города Ричард Львиное Сердце и Наполеон. У городов женский характер - трудно предсказать, кому они отдадутся и почему. Акка, город легендарной, седой древности, не давалась ассирийцам, открыла ворота перед Александром Македонским, не сдалась Александру Яннаю, впустила Юлия Цезаря и Помпея, пять лет не сдавалась крестоносцам, сразу отдалась Саладину, долго не давалась Ричарду Львиное Сердце, вовсе не впустила Наполеона и сразу покорилась Моше Кармелю.
Город финикийцев, морских родичей хананеян, Акка никогда не была еврейской. Книга Царей упоминает ее среди городов, не взятых сынами Израиля. По законам о земле, сборах на храм и разводах Акка не считается Страной Израиля. Евреи в ней, конечно, бывали и живали, и Рамбам, и р. Хаим бен Атар, но оставались маленькой общиной.
Как и Арсуф, Акка сохранила свое древнее семитское имя, несмотря на века эллинизма. Греки называли ее Птолемаисом, но с победой ислама город снова стал Аккой. На картах крестоносцев город назывался "Акон, она же Птолемаис, в просто-рении Аккра". Греки повлияли на город, который все же сохранил свой семитский характер. С этим признанием изначального семитского характера Акки связан анекдот: р. Гамлиэль купался в банях Афродиты в Акке. Спросил его грек: почему купаешься в банях Афродиты? Ответил: Не я пришел к ней, а она пришла ко мне. Поэтому, приезжающий в сегодняшнюю Акку должен помнить, что он попал в город с древним населением, потомками финикийцев, основателей Карфагена, открывателей алфавита, первых мореплавателей Средиземноморья. Впрочем, сегодняшние жители Акки считают себя палестинцами, как все.
Самое лучшее в Акке - маленький порт и просторные рестораны на берегу, у причала, где подают свежайшую кефаль. От Александрии до Сидона нет места лучше Акки по части свежей рыбы, зажаренной на решетке. Для скорости рыбу сначала опускают в кипящее масло, и только затем переносят на гриль. Выбрать рыбу можно и нужно самому, и она прекрасно идет под арак. Мой любимый ресторан - Абу-Кристо, бывшее кафе "Кахват эль Бахр", где когда-то стоял замок темплиеров-храмовников, у самых Морских ворот города. Не отходя от стола можно увидеть порт с парусами яхт, шаландами рыбаков, синевой моря и черными скалами вдали от берега.
В гавани плещутся мальчишки и появляются здоровые загорелые аквалангисты с ружьями для подводной охоты, приносящие огромных рыбин хозяину ресторана Абу Кристо или его сыну, молодому Кристо: арабы величают друг друга по сыну, а не по отцу. У "Абу Кристо" два выхода один в порт, а другой в маленький переулок, откуда легко пройти вдоль древних крепостных стен города, заглядывая в проломы, из которых бьет белая пена моря, подняться на стену у старинного бастиона, спуститься по пологому пушечному скату и оказаться у маяка и выхода из запутанного старого города. Можно идти и через порт, к Сухопутным воротам, тогда по пути слева вы увидите единственный бастион, оставшийся со времен крестоносцев - Бурдж эс-Султан. Он выглядит примерно так же, как и все прочие бастионы, отстроенные на руинах времен крестоносцев правителями Акки XVII в. - Дахер эль Омером и Джаззар-пашой. При турках на Сухопутных воротах вешали преступников. Закрыть ворота можно и сейчас, что зачастую делает шальной ветер. Уже в наши дни в стене проделали два пролома для машин - один у маяка, а другой - у цитадели. Мудрый человек ставит машину на стоянке и не станет мучиться, протискиваясь по узким, хотя и проезжим улицам Старого города.
Акка вообще изумительный город, самый приятный из городов Побережья и не уступающий ни одному, кроме, возможно, Иерусалима, в Святой земле. По нему можно бродить часами, пересекая его многолюдный базар, где всегда продают свежую рыбу и пахнущие заатаром бублики, медную чеканку, керамику, восточные тряпки. Площади Акки - ее бывшие постоялые дворы, где останавливались купцы с караванами, и каждый интересен. Хан эль Амдан находится около Абу Кристо: это маленькая площадь с множеством колонн, взятых Джаззар-пашой из руин церквей крестоносцев. Во времена финикийцев на этом месте был военный док, куда затаскивали корабли под прикрытие крепостной стены. Второй военный док находился на месте другого постоялого двора, Хан эль Шаварда, возле бастиона крестоносцев Бурдж эс-Султан, где при крестоносцах стоял монастырь Бедных Кларисс. Когда в 1291 году мамелюки взяли Акку, монахини-клариссы отрезали себе носы, чтоб избежать судьбы "горше смерти". Хан эль Франдж, постоялый двор европейцев знаменует начало возрождения Акки после столетий упадка.
Его построил гуманный правитель Акки эмир Фахр эд Дин для иноземных купцов - он же разрешил западным христианам вернуться в город.
К моменту осады Акки Ричардом у города уже был опыт жизни под крестоносцами. Акка не сдалась победоносным воинам Первого крестового похода, продвигавшимся с севера на Юг и Восток, и она, наряду с Ашкелоном/Аскалуном оста-валясь в руках мусульман еще много лет после взятия Иерусалима. Без помощи с моря Акку было взять невозможно, а своего флота у иерусалимских королей не было. Тогда они попросили помощи у итальянских купцов с их мощными флотилиями и дали каждому из помогавших итальянских городов долю и часть города. Так возникли кварталы пизанцев, генуэзцев, венецианцев, а затем и марсельцев. Были свои кварталы и у орденов - иоаннитов и храмовников. Опытный глаз и сейчас может заметить архитектурные различия в зданиях разных кварталов, хотя, конечно, Акка с тех пор была разрушена и отстроена не один раз.
Пизанский квартал находился вокруг постоялого двора Хан эш-Шунэ, в центре Венецианского квартала стоит сегодня Хан эль Франдж, в бывшем Генуэзском квартале стоит православная церковь св. Георгия, которая раньше была посвящена св. Николаю, а также мечеть Джама эль Муалик, которая была главной церковью квартала при крестоносцах, при Фахр эдДи-не стала синагогой и лишь при Омере стала мечетью. (Омер дал местным евреям под синагогу другой дом, около Хан эль Фарандж, но там давно не молятся). Квартал темплиеров-храмовников находился в районе Морских ворот, нынешняя греко-католическая церковь св. Андрея построена на руинах церкви темплиеров.
Но самым главным в городе был орден иоаннитов, и не зря город назывался тогда Сен-Жан д'Акр. Цитадель иоаннитов находилась с другой стороны города, далеко от порта, и она - много раз отстроенная - осталась и по сей день самым огромным зданием Акки. Впрочем, ее расцвет связан;Л; более поздними временами, о которых сейчас и пойдет речь. " Вскоре после прихода Ричарда и его французского союзника Филиппа чащи весов склонились в пользу христиан. Англичане и французы привели с собой огромный флот, и они смогли обложить Акку с моря. Утомленные долгой осадой жители решили сдаться. Саладин пытался отложить это решение, но после нескольких неудачных столкновений ему не удалось прорваться в город. Акка капитулировала, и ее защитники-сарацины были перебиты под предлогом того, что Саладин не вернул Истинный Крест, попавший в его руки на поле битвы у Рогов Хаттина" Ричард укрепил город, и с тех пор Акка стала столицей королевства крестоносцев. Хотя впоследствии, на короткое время, крестоносцам удавалось даже получить Иерусалим в свое владение, столицей оставалась Акка. Тогда, в те дни, а крестоносцы правили Аккой еще сто лет, до 1291 года и была отстроена мощная цитадель, которая стоит и по сей день напротив зеленого купола мечети эль Джаззара. В ее "рыцарских залах" устраивают иногда концерты и выставки. В ее огромном подземельи св. Иоанна находился главный зал ордена (по мнению других - рефекториум) и в нем бывал в свое время неутомимый путешественник Марко Поло. У подножия одной из его огромных колонн - подземный ход, который когда-то вел к порту, а сейчас выводит из цитадели.
В этой цитадели сидел и победитель Наполеона, албанец Джаззар-паша - "мясник", как прозвали его. Непокорных подданных он зарывал живьем в землю. Ему противостоял Наполеон, стоявший на холме Тель эль Фуххар, - у стен Акки был похоронен его план похода на Индию. Генерал Бонапарт не знал, суждено ли ему пойти по стопам Александра Македонского или Карла Великого, стать ли императором Востока или Запада. Упорство Джаззара решило дело - Наполеон пошел обратно в Египет, оставив за собой сотни раненых французов в монастыре кармелитов на Стелла Марио, в нынешней Хайфе: они были перебиты солдатами Джаззара.
Англичане помогали Джаззару во время наполеоновской осады, и один из бастионов города, Бурдж Кураим, самый северный в морской стене города, называется иногда Английским в особенности на английских картах. Это было лишним подтверждением тому, что Акку невозможно взять без морского господства. Новое доказательство этому было представлено в 1840 году, во время мятежа Мухаммеда Али, правителя Египта, против Блистательной Порты. Мухаммед Али овладел Палестиной, и в Акке сидел тогда его сын, Ибрагим-паша, а Англия требовала возврата Палестины - Турции. Напротив цитадели, у сегодняшней стоянки автобусов, кусок старой крепостной стены. Ее продолжение взлетело на воздух 3 ноября 1840 года, когда английское ядро попало прямо в пороховой склад Ибрагима-паши, после чего египтянин поспешно отступил.
Крестоносцы понимали, что, при их господстве на море, Акка несокрушима, и поэтому она и стала центром нового королевства. Относительно Нагорья у крестоносцев была концепция заиорданского тыла: Иерусалим и Нагорье невозможно удержать без господства над заиорданскими высотами горами Гилеада, Моава и Эдома. В этом была своя правда - восточной границей Святой земли традиционно была пустыня, разделяющая Землю Обетованную и Хиджаз. Возможно, грядущая зеленая Палестина коммун воссоединит не только евреев и палестинцев, но и оба берега Иордана. Но решение крестоносцев - остаться на берегу - было основано и на какой-то психологической народной правде. Крестоносцам просто больше нравилось Побережье, издавна пропитанное эллинистическим духом. Эвакуация Нагорья, хотя и была результатом поражения при Рогах Хаттииа, позволила франкам консолидировать свое правление и свои территории.
Окончательно (еще на сто лет) судьба королевства Акки была решена на много миль к югу, у того замка, где мы начали путешествие по стране крестоносцев: у Арсуфа. Взяв Акку, армия франков во главе с Ричардом двинулась на юг, взяла Хайфу, Кесарию, приблизилась к Яффе. Поход был Долгими мерным - несмотря на свою легендарную храбрость, Ричард Львиное Сердце был осторожным полководцем, и его войско отдыхало каждый второй день.
Саладин со своей армией шел параллельно Ричарду, не решаясь на большое сражение. Налеты легкой конницы сарацинов производили малое впечатление на сплоченную, свежую армию франков. Наконец Саладин решил дать бой. Топографически место было выбрано хорошо - широкая равнина к северо-востоку от Арсуфа. Решающая битва произошла субботним утром, 7-го сентября 1191 года. Сарацины пошли в атаку с рассветом. Сначала на христиан пошли волны легкой негритянской пехоты и бесконные бедуины, вооруженные луками и копьями. Рыцари не дрогнули. Внезапно Саладин послал вперед турецкую конницу, и та полетела лавой, блестя саблями и секирами. Но рыцари не уступали. Затем началась контратака. Ставка Саладина была на одном из невысоких холмов на востоке равнины. Адъютант Саладина, следивший за боем оттуда, увидел, как в его сторону с громоподобным грохотом неслась христианская конница, - и ахнул от потрясающей красоты этого зрелища. Казалось, что на поле боя вернулись непобедимые рыцари Первого крестового похода. Мусульманские воины не устояли и бросились бежать. После этой победы Ричард все же не решился пойти на Иерусалим, хотя он тешился этой мыслью и, видимо, во время одного из разведрейдов доскакал до гробницы пророка Самуила в виду Иерусалима. Легенда говорит, что увидев краем глаза башни города, Ричард поспешно прикрыл глаза рукой - он дал обет увидеть Иерусалим победителем или не увидеть вообще. Саладин опасался его атаки, и, как мы уже говорили, велел вырубить деревья, которые могли бы помочь франкам в случае осады. Но, осторожный полководец, Ричард не верил в возможность взять и удержать Иерусалим, и приступил к консолидации завоеваний. Со временем был заключен мирный договор, закрепивший завоевания франков на Побережье и давший им права посещения Святых мест Иерусалима и Вифлеема.
После этого положение Акки упрочилось. Раньше центром мира считали Иерусалим; кто - Голгофу, кто - скалу под Золотым Куполом. Но во времена Второго королевства центром мира и местом встречи трех материков - Европы, Азии и Африки стали считать Мушиную башню, и поныне торчащую на одной из черных скал в виду веранды Абу Кристо. Мушиная башня контролировала вход в порт Акки, и судя по данным современной морской археологии, ее основания, покоящиеся на морском дне, были заложены греками, затем башню отстроили заново во время недолговечной династии Тулупа, что правила Святой землей после аббасидов и до фатимидов. По-строил башню иерусалимец Абу Бакр, дед иерусалимского географа и землепроходца эль Муккадаси. После сооружения башни аккский порт можно было запереть цепью, как порты Тира и Константинополя, чтобы вражеские корабли не могли войти во внутренние воды. Арабы называли ее просто "эль Манара", "маяк", а название "Мушиной башни" она получила по ошибке: крестоносцы отождествляли Акку с библейским Экроном, городом филистимлян, в котором стоял храм Вельзевула Повелителя Мух, и видел в башне руины капища. (На самом деле Экрон находится возле нынешнего Нахшона, среди полей кибуца Ревивим).
Нынешняя Акка сформировалась в XIX веке, но в тех же старых стенах и на тех же фундаментах. Мечеть эль-Джаззара, огромное здание с зеленым куполом, уменьшенная копия Ай Софии Константинопольской, стоит на руинах церкви св. Иоанна, одной из главных церквей города. Колонны, украшающие двор мечети, привезены из разрушенных Кесарии, Ашкелона, Тира. Под мечетью - подземелья времен крестоносцев, ставшие водосборниками. Некоторые считают, что церковь св. Иоанна находилась рядом с мечетью, ближе к хамаму, турецким баням, превращенным в городской музей. Там также находится огромное подземелье и в нем еще в 1745 году христиане Акки праздновали день св. Иоанна. Теперь мечеть славится волосом из бороды пророка Магомета, и его достают и носят всенародно во время праздника Ид эль Фитр.
Цитадель Акки вошла в израильскую историю благодаря тому, что при англичанах в этой древней тюрьме содержались члены ЭЦЕЛЬ и ЛЕХИ, двух радикальных еврейских движений, и отсюда они совершили побег, когда их товарищи подвели мины, взорвали часть стены - при этом погибло немало заключенных - и освободили узников. Побег из тюрьмы Акки наряду с "Альталеной" стал одним из важнейших элементов; в этосе ревизионизма - воинственного движения в сионизме. Интересно, что в тюрьме Акки, задолго до побега, сидел и основатель ревизионизма Владимир Жаботинский.
В Акке томился в прошлом основатель еще одной ближневосточной секты Бахаулла, Учитель Бахаев. Его гробница и дом, где он провел последние 40 лет, находятся в Хайфе, под золотым куполом бахайского храма. Среди мусульманских святынь Акки упомянем и Завият эш Шазалие, где похоронен Али Нур эд Дин, основатель секты дервишей.
Но в целом не святынями славна Акка, но морем, портом, свежей рыбой, памятью о финикийском и эллинском прошлом. И Второе королевство крестоносцев с центром в Акке, от Яффы до Бейрута, было подлинным королевством Побережья, так и не связанного с Нагорьем. Королевство Акки отличалось всеми добродетелями: оно служило мостом между Западом и Востоком, оно прекратило политику агрессии, оно прошло натурализацию и стало местным продуктом, оно воспринимало влияния мусульманского мира. Оно было эквивалентом королевства Гранады. Мир был бы лучше, коль Гранада и Акка остались в руках мавров и франков. Но вместо этого победили нетерпимость и фанатизм. Крестоносцы существовали, пока они были "плохими". Они погибли, когда стали "хорошими".
В 1265 году Байбарс начал свою кампанию уничтожения крестоносцев. Тогда-то и были низвергнуты в море черные бастионы Арсура и Кесарии. Байбарс и его мамелюки считали, что единственный способ избежать появления новых крестоносцев - превратить Побережье в полосу выжженной земли, и они систематически уничтожали все, что только можно было уничтожить. Побережье постигла судьба Андалусии, а то и горше: христиане Кастилии думали сохранить эту провинцию, изгнав ее население, но мамелюки намеревались уничтожить большую часть Палестины, чтоб она не привлекала франков.
Две важных оговорки: политика мамелюков была не только преступна, но и не нужна. В Европе не было желающих пуститься в новые крестовые походы, и разрушение Побережья ничего не изменило. Но мамелюки хотели не только уничтожить предмостное укрепление западного христианства, но и выкорчевать укоренившееся государство франков. И тут, возможно, их задача была выполнена единственно возможным методом - полным разрушением Побережья.
Некоторые задачи в сфере национальной политики хоть и выполнимы, но легальны: "операция удалась, но больной умер". Это произошло в Андалусии, где пыл христиан привел к разрушению благодатного юга, его самой плодородной и цветущей провинции, а окончился возникновением иностранного бетонного пояса вилл и
аппартаментов на берегу. Это произошло в Иерусалимском коридоре, где изгнание крестьян Нагорья привело к гибели традиционной культуры и создало почву для противостояния сефардов и ашкеназов. Это произошло на Побережье, где ярость мамелюков уничтожила богатую и плодородную страну, чтобы избавиться от франков. Палестинцы должны попытаться понять, что изгнание израильтян в духе "Палестинской хартии" обернулось бы катастрофой для Палестины, сравнимой с гибелью Андалусии или Побережья. Осуществление мечтаний экстремистов привело бы к тем же результатам, что и победа Байбарса: к созданию полосы выжженной земли, к многовековому запустению, к потере Побережья в дальнейшем.
Можно сказать, что победа Байбарса и уничтожение королевства франков заложили фундамент для строительства Израиля: если бы Побережье Святой Земли не было б опустошено, на нем не смог бы возникнуть миллионный Тель-Авив. Ведь демографически подавляющее большинство еврейского народа Израиля живет на Побережье, на территории Второго королевства крестоносцев. Победа арабских экстремистов - я уж не говорю о том, что она маловероятна в обозримом будущем - привела бы к тотальной гибели Палестины, и невозможно даже предсказать, кто населил бы в будущем ее опустошенные земли. И поэтому, хотя и безумно жаль Тантуру и Сабарин, и хотя и здесь, как и в Иерусалимском коридоре, можно вернуть часть изгнанников - Государство Побережья является реальностью. И хотя жизнь вместе предпочтительнее раздела, раздел не был бы трагедией, потому что Побережье и Нагорье почти всегда жили раздельно. Трагедия Побережья была завершена при втором преемнике султана Байбарса, султане Малике аль Ашрафе. В 1291 году его мамелюки взяли Акку и вырезали всех уцелевших христиан - популярный прием демографического контроля, который хотел повторить много лет спустя победитель Наполеона Джаззар-паша - его остановили англичане, пообещав разбомбить город с моря. Аль Ашрафа никто не сдержал, и Акка была разрушена и впала в многовековое запустение. Последний оплот крестоносцев, огромный замок Атлит (Шато де Пелерин) на мысу к югу от Хайфы, построенный уже в дни Второго королевства в 1218 году, так и не был взят мамелюками. После многомесячной осады однажды мусульмане осмелились подойти к несокрушимым стенам Шато де Пелерин, и обнаружили, что замок пуст: его последние защитники от-плыли под покровом ночи на Кипр. К замку Атлит сейчас трудно добраться - около него находится большая военно-морская база, и доступ туда ограничен. Кроме этого, камни Атлита были вывезены Джаззаром и Омером для укрепления Акки. И все же он производит внушительное впечатление - символ так и не сдавшегося королевства франков, которое можно было уничтожить только со всей страной.
У грустной истории крестоносцев может быть два эпилога. Корабль, плывущий из Хайфы в Афины обычно заходит в древнюю гавань Родоса, и там путник обнаружит, к своему изумлению, город, бесконечно напоминающий Иерусалим и Акку - столицу последнего королевства крестоносцев.
После эвакуации Святой земли орден иоаннитов - главный орден города - оказался на Кипре. Идея возврата в Европу обанкротилась сразу, с началом процессов против храмовников темплиеров: европейские владыки не могли примириться с появлением богатого и воинственного ордена в своих пределах. Поэтому через четырнадцать лет после падения Акки изгнанные палестинцы ордена святого Иоанна все еще искали новую родину, и не прекращали своего отдельного существования. В 1306 году они приобрели остров Родос и воссоздали на нем Третье королевство крестоносцев.
Ландшафт острова похож на палестинский, гавань Родоса заведомо превосходит гавань Акки. Только через двести с лишним лет, в 1522 году, Сулейману Великолепному удалось взять Родос и водрузить полумесяц на последнем оплоте франков в Восточном Средиземноморье.
Я люблю гулять по улицам Родоса, с их "latin touch", знакомыми очертаниями домов, знакомыми именами, всем тем, что отличает его от прочих греческих островов. И хотя крестоносцы уплыли и отсюда, чтобы исчезнуть в пыльных архивах и кровавых банях, их память зацепилась за горы и заливы острова напоминанием, что даже самые, казалось бы, недавние этнические образования иногда оказываются необычно прочными. Мир был бы лучше, если б победители умели уживаться со вчерашними правителями, если б хуту не охотились на тутси в Руанде, если б англо-индусам вроде Киплинга удалось найти место в независимой Индии, если буры смогли бы удержаться в Южной Африке после возможных кровавых преобразований, если б крестоносцы смогли оставаться на Побережье Святой Земли, если б турки смогли оставаться в Болгарии, а татары в Крыму.
Израильтяне, по понятным причинам, обычно неверно оценивали крестоносцев. Амос Оз в одной из самых популярных своих повестей отмежевался от них антисемитов и погромщиков. Популярная израильская концепция лучше всего выражена известным археологом Михаэлем Ави Иона в его "The Holy Land": "В истории Святой Земли крестовые походы остались преходящим эпизодом: разваливающиеся стены, ржавые доспехи и цветная стекляная пыль витражей в раскопках - вот и все, что осталось от них. (Крестоносцы) не усвоили простой. истины: недостаточно захватить страну военной мощью; чтобы захват стал постоянным, для этого нужно трудиться в поте лица своего".
С первого взгляда эти наблюдения напоминают и наши замечания. Ави Иона (вольно или невольно) сравнивает израильтян и крестоносцев и подчеркивает различие: труд, в соответствии с догмой социалистического сионизма. Но это сравнение заводит его слишком далеко: крестоносцы не планировали "постоянного захвата" на израильский манер, с массовым изгнанием коренного населения, и его вытеснением и заменой. Крестоносцы не собирались стать новым населением страны, в отличие от израильтян, французов Новой Каледонии, буров Трансвааля. Ави Иона хотел подчеркнуть, что израильтяне не строят свое общество на эксплуатации туземцев, в отличие от прочих современных колонистских обществ, вроде англичан в Кении. Но у крестоносцев была совершенно иная установка. Они сделали применительно к Святой земле то же что сделали их родичи норманны за тридцать три года до взятия Иерусалима в Британии. Крестоносцы Первого похода больше всего напоминали норманнов Вильгельма Завоевателя, и по прошествии без малого двухсот лет они тоже амальгамировались с местной знатью и стали частью нового правящего класса. Если норманнов никто не изгнал из Англии, можно ли считать изгнание крестоносцев неизбежным только потому, что оно произошло? Если б королевство крестоносцев не было уничтожено, через какое-то время оно было бы не более "франкским", чем Англия времен Елизаветы и Шекспира была "норманской", хотя франкский элемент был бы, видимо, заметен в местной восточно-христианской аристократии. В его рамках существовала бы христианская община Леванта, дотянувшая до наших дней в горах у Бейрута. Невозможно согласиться и с оценкой крестовых походов ("преходящий эпизод"), хотя бы потому, что "эпизод" завершился разорением половины страны на века.
Второй возможный эпилог истории крестоносцев дает ответ на вопрос: что осталось от них, кроме разрушенных стен и ржавых доспехов.
В сердце Нагорья, у дороги Иерусалим-Шхем стоит большое село Синжил, которое можно назвать "будущим Израиля по Арафату". Его название хранит имя его сеньора, графа Тулузского Раймонда VI де Сен Жиля. Село выросло вокруг замка Сен Жилей, и жили в нем франки, женившиеся на местных женщинах: европейских женщина Палестине было мало. После падения королевства сеньоры уехали, а простолюдины остались и смешались с местным населением.,
Я приходил в село Синжил: местные жители принимали меня за сына синжильца, уехавшего давным-давно в Америку. Я не разубеждал их, почтительно отвечал на вопросы стариков, сидя на маленькой плетеной табуретке за чашкой кофе в их кругу. Старики и школьники не слыхали о крестоносцах -лишь о близлежащем еврейском поселении Шило, где подстрелили одного синжильца. Они рассказали мне, что их предки - филистимляне, а пришли они из Аравии миллион лет назад. Около здания почты стоит несколько огромных камней - последние следы замка де Сен Жилей. Синжильцы учтивы и спокойны, молодежь стоит за освобождение Палестины и показывает рожки "ви" в знак победы над заморским пришельцем. За прошедшие семьсот лет франки, оставшиеся в Нагорье, полностью растворились в палестинском народе, как эллины, македонцы, римляне, бедуины Хиджаза до них. И в этом смысле крестоносцы остались в Палестине навеки.
ГЛАВА XXIV. ЮЖНАЯ ИНТЕРМЕДИЯ
Негев мы видим, укутавшись в защитную оливковую форму, хотя цвет ее не защищает на выжженной, совсем не зеленой земле Негева. От Рафияха/Рафаха на севере, на Средиземном море и до Табы на Красном море тянется граница между Негевом и Синаем, между Израилем и Египтом. Вдоль границы торчат сторожевые вышки, эти современные зиккураты, ответ еврейского государства на фалличность минаретов. Между вышками курсируют джипы со следопытами местными бедуинами в израильской форме и с красными кафиями Арабского Легиона. Сейчас это - мирная граница, хотя она видала немало войн.
Весь Негев - граница Иудеи, трудная и непроходимая. Ни одному врагу не удалось придти в Нагорье по самой прямой дороге с юга, через Беер Шеву на Хеврон, она прибережена только для друзей местного населения и мирных купцов. По этому пути пробовали пройти израильтяне, вышедшие из Египта. Они просили у местных племен - амалекитян - разрешения пройти Негевом, но те их не пропустили, и израильтянам пришлось идти вокруг, через Заиорданье. Жители Иудеи потом вели долгую вендетту с амалекитянами и пытались вести войну на уничтожение, как рассказывает Библия. Во времена расцвета Иудеи в Негеве стояли крепости царей Иерусалимских. Звездный час Негева пробил в дни падения Иудеи. После того, как вавилоняне разорили Иерусалим, на юге сплотился племенной союз набатеев группы кочевников-бедуинов. Набатеи основались в горах Эдома, вытеснив оттуда эдомитян: те откочевали в Южную Иудею под натиском набатеев, и основали Идумею с центром в Дуре-
Адораим и Хевроне, и ассимилировались среди иудеев. Набатеи, удивительный народ, создавший единственную подлинно развитую цивилизацию пустыни, начинали с обычного бедуинского быта. Их главным умением было создание колодцев и водоемов для сбора дождевой воды, как описывает Диодор: "Колодцы они умело маскировали, местонахождение их хранили в секрете, и таким образом вторгшиеся в их пределы армии либо помирали от жажды, либо отступали после многих мучений. Они рыли под-земные водосборники, цементировали их особым раствором, и оставляли лишь узкий вход, который легко спрятать. Затем они расширяли эти водоемы до тридцати метров, заливали дождевой водой, закрывали входи стирали все внешние следы водоема.
Только известные набатеям вешки указывали на место водоема. Пустыня им - крепость и убежище, и туда они отступают в случае опасности". Как и нынешние бедуины, набатеи разводили овец и верблюдов, не строили домов, ибо считали, что с дома начинается порабощение. В отличие от нынешних бедуинов, они не ограничились грабежом караванов и взыманием дани с проезжих купцов, но и сами занялись торговлей между Аравией и Побережьем. Они везли пряности и прочие товары из Эдома через пустыню на Газу, а потом, когда порт Газы попал - при Хасмонеях - в еврейские руки, переключились на эль Ариш.
Дороги набатеев сохранились и поныне, иногда в форме шоссе, иногда колеи джипа. Продольная дорога продолжала линию водораздела Иерусалим - Хеврон: на Беер Шеву, Халуцу, Ницану и Кадеш, а оттуда - к святой горе Синай либо прямиком в Египет. Более важные, поперечные маршруты вели из Заиорданья к Газе и эль Аришу через Курнуб/Мамшит, Авдат, Халуцу или через Рас эль Накеб, Кунтилу, Куссейму. Затем богатство и время сломили набатеев и они осели на землю, построили города, создали сельское хозяйство в пустыне и вырубили из скалы столицу - город Сэла (Петра). По всему Негеву, заметенные песком, торчат руины древних городов - следы хорошего, мокрого и мирного тысячелетия в истории пустыни, когда ее осваивали местные жители. Типичный город тех времен, эр-Рухейба, стоит на узкой продольной дороге, зажатой между двумя массами ползущих дюн, песками Хальсы и песками Шупры. Одно время его отождествляли с Реховотом, но сейчас большинство ученых считает, что древнее имя не сохранилось в новом бедуинском названии - как и повсюду в Негеве, в отличие от Нагорья. У самой дороги - огромный, глубокий колодезь. Даже летом в нем есть вода. Голуби свили себе гнездо в дырах его каменного сруба. С обеих сторон дороги видны большие водосборники с полуобвалившимися сводами. Это цементированные пещеры, посреди которых сохранилась поддерживающая свод перегородка, превращающая дождевую яму в подобие двухкомнатной квартиры.
Выше, на холме - руины города. В центре следы небольшой церкви, но чуть к северу, там, где кончаются развалины плотного ядра эр Рухейбы, стоит большой собор, один из самых больших и роскошных в Негеве. Это базилика с просторным атриумом и тремя эпсидами. Под алтарем ее, как и в соборе Рождества в Вифлееме пещера, в которую спускаются с одной стороны, и из которой выходят в другую сторону. Видимо, там, внизу, покоились мощи святого, возможно, св. Сергия. Наверху - красивая купель - ведь набатеи со временем приняли христианство и стали обычными гражданами Византийской империи.
Сейчас даже трудно понять, откуда набатеи добывали себе пропитание, откуда у них было столько богатства, что хватало на строительство городов и церквей. Ведь в наши дни Негев гол и наг. Набатеи действительно умели выращивать злаки и овощи в пустыне. Они заметили, что, если перегородить вади плотиной, выше плотины останется хорошая, плодородная, сырая земля, особо пригодная для посадок. Так у них появился виноград - огромный винный пресс в русле Атадим, на новой дороге Цеэлим - Ревивим свидетелем тому, что здешняя лоза приносила сочный плод. Набатейско-византийские руины разбросаны по всему Негеву. На самой границе с Египтом стоит Ауджа эль Хафир - руины города Ниссана (Ницана). Руины находятся на двуглавом холме, и к ним ведут прочные ступени древних мастеров. Обвал снял пыль и песок, и холм поблескивает белизной, как Тель эс-Сафи, с востока. Наверху - крепость, к северу от нее - небольшая церковь с купелью, колоннами, алтарем. В ней были найдены "папирусы Ницаны" - о снов но и источник наших знаний о быте набатейско-византийского Негева. Возле нее -глубокий колодец, выложенный камнями, со ступенями для спуска. На вершине пониже, к юго-западу - руины еще одной церкви. Ауджа пострадала, когда израильские саперы подорвали крепость, чтобы в ней не могли укрыться "инфильтранты".
Ближе к старой турецкой железной дороге у основания Ауджи - несколько больших колодцев, а дальше к юго-востоку - Бееротаим, два колодца и возле них оазис. Рядом с ним - Эзуз, израильский мошав, одно время заброшенный, а теперь вновь населенный там живет несколько семей. К северо-западу от Ауджи колодец Бир Милка в русле красивого и широкого Белого ручья.
Шивта - набатейский городок - лежит на полпути между Ауджей и Бир Аслуджем, с его древним священным деревом. В ней - три церкви, все три расположены за пределами наиболее древней части города. В самом центре - большой водоем, и к нему ведут канавы для сбора дождевой воды. Самая старая - южная церковь, возле водоема, с нишами для святых мощей, большой купелью в форме креста и маленькой купелью для крещения младенцев. В ней же - михраб. После победы ислама церковь стала мечетью, но, по мнению археологов, в ней продолжали служить и
церковные службы. На площади перед северной церковью большая давильня для вина, гат. Форма северной церкви - базилика, вся украшенная белым мрамором. В ее боковых нефах - ковчеги для мощей святых, В центре торчит обломок столба, по мнению археологов, на нем когда-то стоял святой столпник.
Возле Шивты Хирбет эль Масрефа, руины на высоком холме. Лоуренс Аравийский обследовал это место, и пришел к заключению, что тут находился один из монастырей Шивты.
Халупа (Халса) куда менее раскопана, и среди дюн можно увидеть несколько камней и, возможно, следы театра. Отсюда ведет дорога - только для джипов и верблюдов - на эр-Рухейбу.
Самые большие и частично реконструированные города набатеев в Негеве - Авдат и Мамшит (Курнуб), они превращены в парки с объяснениями, стрелками и, увы, платой за вход.
Неподалеку от полевой школы Сде Бокер находится и самое мокрое место в Негеве источники Авдата. Их три, самый верхний бьет на ступени высокого обрыва, "сухого водопада" в русле Цин. Средний, Эн Авдат, напоминает Эн Кельт, но вода его куда холоднее. Третий, Эн Мор, пересыхает в начале лета. Это ущелье - приятное место, которое можно было бы перенести в Иудейскую пустыню.
Вообще все в Негеве напоминает Иудею, только усиленную в несколько раз: Негев относится к Иудее, как Иудея - к Побережью. Еще меньше воды, еще больше трудов по ее сохранению, еще более вольнолюбивое население, еще меньше свободы. Все достижения монахов Иудейской пустыни меркнут по сравнению с чудесами набатеев, превративших пустыню в сад.
И несчастья Негева, и безрассудность его судьбы - горше судьбы Нагорья. Приволье Негева окончилось, когда окончилось и приволье всей Палестины - с падением династии Омейядов. Сельское хозяйство погибло, набатеи вспомнили о своем пустынном прошлом, пустыня возвратилась в свое первоначальное состояние. К началу XX века в Негеве снова начался подъем. В тридцатые годы евреи купили несколько тысяч дунамов земли в Негеве, у бедуинов. На этой земле были основаны сельскохозяйственные поселения и это произвело большое впечатление на ООН и на мировую общественность. По плану раздела евреи получили весь Негев с его ста тысячами бедуинов и одиннадцатью еврейскими поселениями. И здесь сработал тот же способ исправления демографии - из ста тысяч бедуинов девяносто бежало, было изгнано, откочевало и не получило разрешения вернуться. В Негеве осталось только десять тысяч бедуинов - 10% первоначального населения. Сразу вслед за этим победители согнали оставшихся бедуинов в резервацию вблизи Беер Шевы и запретили им кочевать за пределами "черты оседлости" "саяга", на иврите.
Зеленая трава в русле Лавана сохнет впустую, а овцы бедуинов гложут голые холмы у Димоны. И тут никакого смысла в изгнании и захвате не было - немногие сельскохозяйственные еврейские поселения оказались крайне дорогими, и в их существование были вложены такие деньги, что с ними и впрямь, зацветет любая пустыня. К югу от Мертвого моря в Негеве живет около трех тысяч евреев - ради чего и были изгнаны бедуины. Как и в Нагорье, в Негеве были построены "городки развития" - несчастливые места для несчастных людей. Лимона, Иерухам, Беер Шева, Нетивот, Сдерот, пыльные, с объеденными козами деревьями, с их текстильными заводами, безработицей, ненужные всем, и в первую очередь их обитателям. Это, пожалуй, худшее место, куда попали восточные евреи в Израиле. Они стали двойным источником бед - и для вытесненных и для вытеснивших. Вытеснившие - бедные марокканские евреи- страдали тут больше, чем где бы то ни было. Вытесненные бедуины продолжают страдать. Власти не признают их прав на землю - хотя Еврейское Агентство покупало у них землю в дни мандата. У них постоянно отбирают пастбища под новые военные базы и аэродромы. Когда они пытаются загнать овец на свои традиционные пастбища, в дело вступает "саерет ярука", "зеленое зондеркоммандо" - специальные военизированные отряды, славящиеся своей беспощадностью и жестокостью. Они совершают гнусные преступления, за которые по закону Торы и Корана следовало бы казнить - они засыпают колодцы в пустыне, отбирают козу от козлят, выкорчевывают посевы и рубят деревья. Когда бедуины пытаются противиться, они открывают огонь: в последние годы от их пуль погибло несколько женщин.
Интересные исторические линии судеб скрестились в Негеве с его обездоленными бедуинами и обездоленными восточными евреями городков развития возможно, если бы не бедуины, не возникло бы и государства Израиль. Одним из рьяных поборников "декларации Бальфура" и сторонников сионистского поселения в Палестине был Т. Е. Лоуренс, легендарный Лоуренс Аравийский, друг бедуинов. Лоуренс, востоковед и классик по образованию, исходил в юности Сирию и Палестину пешком для составления диссертации о замках крестоносцев. Он потрясал всех своей выдержкой, забирался в глухие деревни, пересекал пустыни без денег и слуг.
Он отстреливался от бандитов, просил еду в деревнях и учил арабский. Он был прототипом Глабба-паши и Орда Вингейта одновременно: в те дни, до первой мировой войны, можно было одновременно любить бедуинов и сионистских поселенцев. В Палестине Лоуренс встретил евреев. Позднее он описывал их: "В долине Иордана (видимо, речь идет о Тиверий) ученые мужи Израиля избрали себе образ жизни, подобающий стране, а новоприбывшие, взявшие себе Германию за образец, завели странные обычаи и странные посевы и европейские дома на земле Палестины, слишком немощной и бедной, чтобы воздать им за их усилия. Но все же земля их терпела. Галилея не выказывала той неприязни к еврейским колонистам, которой так отвратительно отличалась соседняя Иудея. В Иудее же жили немецкие евреи, говорившие по-немецки или на идиш, не выносившие контакт с чужими, некоторые из них - крестьяне, большинство - лавочники, самая чужеродная часть населения страны". Позднее Лоуренс нашел себе место в английской военной разведке и провел рекогносцировку Синая и Негева. Тут он встретился с бедуинами и полюбил их:
"Бедуин, рожденный и выросший в пустыне, принял всей душой ее наготу, слишком суровую для жителей зеленого мира, и оказался совершенно свободным. Он утратил узы вещей, удобства, все излишнее и приобрел личную свободу, граничащую с голодом и смертью. Мир семитов не знает полутонов. Они - люди основных цветов, черного и белого, видящие лишь контуры мироздания. Люди догмы, они презирают сомнения, этот терновый венец нашего века. Они знают лишь правду и неправду, веру и неверие, без наших оттенков и полутонов. Они воспринимают дар жизни как нечто непреложное, самоубийство для них невозможно и смерть не беда".
Врагами бедуинов, в его глазах, были в первую очередь феллахи, а во вторую очередь, горожане, и они ему не нравились. Он писал об "угрюмых и мрачных палестинских крестьянах, дурнее феллахов Северной Сирии, жадных, как египтяне и духовно несостоятельных". Он верил, что евреи защитят бедуинов от феллахов и от торговцев, и поэтому он - со всем своим авторитетом, приобретенным во время Арабского Восстания в Хиджазе - поддерживал сионистское дело и декларацию Бальфура, да так, что даже преклонявшийся перед ним Редьярд Киплинг назвал его "жидолюбом". Трудно сказать, насколько повлияла позиция Лоуренса на решения британского правительства, но вес у Лоуренса - кавалера ордена Бани, эмира Мекки - был немалый. Это было за много лет до того, как Бен Гурион сформулировал новую доктрину израильской политики: "Не важно, что говорят иноверцы, важно, что делают евреи". В те дни позиция иноверцев еще была важна.
Трудно, пожалуй во всей истории найти пример большей ошибки, чем ошибка Лоуренса. Израильтяне не только не защитили бедуинов от феллахов - они изгнали большинство из Негева, не пустили их обратно, а оставшихся загнали в резервацию. В то же время в Трансиордании бедуины остались в хорошем положении и ужились с феллахами.
Еврейские поселения так и не пошли на юг от линии Беер Шева Рафиях, так что экспроприация бедуинов была не только жестокой и антигуманной, она была и ненужной.
И пожалуй, характерно и то, что именно на этих сухих землях вырос серебряный купол ядерного центра близ Димоны - новый и страшный источник будущего зла. Израильские правительства всегда скрывали, что именно происходит в "ядерном исследовательском городке". Иностранные комиссии туда не допускаются, у охраняющих центр частей ПВО постоянный приказ - сбивать любой самолет, оказавшийся в этом районе. Израиль отрицает, что у него есть ядерное оружие, хотя уже в течение многих лет в мире сложилось мнение, что в Димоне делают ядерные бомбы. Эта теория получила косвенное подтверждение, когда техник ядерного центра Мордехай Ваануну символично и сам марокканец из "городка развития" в Негеве выступил с разоблачениями в лондонском еженедельнике "Санди Тайме". По его словам, Израиль располагает десятками ядерных бомб. Народ Израиля никогда не имел возможности высказаться, желает ли он размещения ядерного оружия на своей крошечной территории. Власти, тем более, отрицали сам факт наличия бомб. Ваануну сделал полезный шаг, дав возможность израильтянам выступить против ядерного оружия.
Заговор о создании ядерного оружия это заговор против народа. Он хранился в тайне не от внешнего врага, а от граждан страны. Это был типичный пример того, как правящая военно-политическая верхушка принимает анти-демократические решения: в израильском парламенте никто, кроме двух-трех министров, не знает, что происходит в этой области. Речь не идет о техническом и тактическом вопросе, в котором у армии есть право на секретность - речь идет о вопросе политики и стратегии высшего порядка. Но ни одна партия не выступила за немедленную ликвидацию ядерного оружия, за привлечение к ответственности тех, кто создал запасы бомб на земле Палее-тины, на международную инспекцию в Димоне - вместо этого дружно назвали Ваануну "изменником". По отношению к Ваануну Израиль поступил по всем правилам борьбы с перебежчиками, приписываемым КГБ и болгарской контрразведке - не было грязи, которую не навесили на него патриотические жуналисты, не было удара ниже пояса, который ему не нанесли, даже распустили слух, что он - агент израильской разведки - чтобы смять кампанию в его защиту. Он был похищен, видимо, в Италии, - в нарушение международного права, и привезен в Израиль. Немногие израильтяне возражали против нарушения международного права, против очевидного пиратства властей, и по двум причинам. В Израиле, постоянно нарушающем нормы международного права своими рейдами и налетами на арабские села в Иордании и Ливане, изгнанием мирного населения, затянувшейся оккупацией, сама идея международного обычного права - то есть права, основанного не на мощи государства, а на обычае стран и народов, права без санкций и без дивизий непонятна и чужда. Хотя во многих случаях нарушения международного права были оправданы - как в Энтеббе, при освобождении заложников - они приучили израильтян относиться с легкостью к самому факту нарушения чужого суверенитета и к пиратству. А это, в свою очередь, подталкивает настоящих и будущих врагов Израиля бороться без правил. Вторая причина - культ государства, дух этатизма, господствующий и по сей день в израильском обществе. Он резко ограничивает возможности критики. В коротком рассказе Хэмингуэя "Мотылек и танк" его сюжет появляется и в пьесе "Пятая колонна" весельчак с водяным пистолетом брыжжет в лица завсегдатаев кабака в дни блокады Мадрида, и вскорости один из них, не в силах вынести вида направленного на него игрушечного пистолета, разряжает в него настоящий кольт. Израиль со своими настоящими атомными бомбами в руках крошечного государства с трехмиллионным населением может оказаться таким мотыльком - вопрос времени, когда тот или иной завсегдатай ядерного клуба нанесет по нему удар. Сам Израиль, своим налетом на ядерный реактор в Багдаде, дал легитимацию такому удару по ядерным установкам. А в результате эта маленькая страна ключей и замков может просто перестать существовать. И это, пожалуй, самая большая опасность, стоящая сегодня перед Израилем, но и легче всего поддающаяся устранению - путем полного ядерного разоружения и отказа от использования ядерной энергии во всех целях - как мирных (оборачивающихся Чернобылем), так и военных (оборачивающихся Хиросимой).
А если нет... На краю Негева, там, где находится Асфальтовое море, в котором набатеи отлавливали куски битумена на продажу, когда-то стояли, по преданию, города Долины, Содом и Гоморра. Это мертвые места, где горячие ключи бьют в горах и соляные столпы дают почву воображению. Глубокие пещеры кроются в горах, среди них - самые большие в Святой земле. Здесь рабочие добывают минералы из самого соленого озера в мире. От древних городов не осталось следа - ни на земле, ни под водой. И это можно назвать возможным будущим Израиля по учению создателей ядерного центра Димоны.
ГЛАВА XXV. ДЕВА И АНГЕЛ
Нижняя Галилея, приятная страна невысоких холмов, лежит к северу от Нагорья, отделена от него длинным коридором долины Изреэля. К востоку ее граница долина Иордана, к западу море, к северу Кинерет, за которым начинаются горы Верхней Галилеи.
В центре Нижней Галилеи лежит Назарет, самый большой арабский город к западу от "зеленой черты". Собственно говоря, и к западу от зеленой черты он оказался в результате войны по решению ООН о разделе Палестины Назарет должен был войти в палестинское арабское государство, но по перемирию 1949 года вся Галилея отошла к Израилю. Тем не менее палестинцы Галилеи в большинстве остались в своих домах, хотя и тут есть трагические руины сел, вроде Сефории или Икрит, о которых мы говорили ранее. Но жители Назарета остались в своем городе. Назарет живой, энергичный город, довольно процветающий и современный. На главной улице продают, возможно, лучший фалафелъ в стране, базар дешевле иерусалимского, страшные заторы из-за туристских автобусов.
В Назарете коммунистический муниципалитет, как в Неаполе, даже мэр города, маленький усатый и бодрый Туфик Зиад похож на итальянского коммуниста, такой он подлинно-народный, веселый, дерзкий. Зиад неизменный член кнесета, израильского парламента, где он, впрочем, редко бывает: занят городскими делами. Из всех депутатов-коммунистов он самый привлекательный, прямо из народа, живой, за словом в карман не лезет. Однажды в парламенте тогдашний премьер-министр, Шимон Перес сказал: "Как можно вести переговоры с ООП, если у них внутренние разногласия решаются оружием", имея в виду убийство Сартауи. "Как насчет Арлозорова? (лейбористского деятеля, в убийстве которого обвиняли бездоказательно ревизионистов)" бросил Зиад с места, и весь зал покатился со смеху.
В Назарете понимаешь, что израильская компартия не агенты Москвы, но подлинная палестинская партия, с корнями в арабском населении страны. Она довольно умерена в палестинском контексте, и более радикальные палестинские группы обвиняют ее в сотрудничестве с сионизмом. РАКАХ признает право Израиля на существование и молчит о возврате беженцев 48-го года. В РАКАХ очень мало евреев, хотя в представительных органах, в кнессете, половина мест идет еврейским депутатам РАКАХ не хочет признать себя чисто арабской партией.
Тем не менее еврейский политический истаблишмент бойкотирует РАКАХ, и лейбористы не решились в 1984 году составить правительство, опирающееся на коммунистов.
Арабские депутаты от сионистских партий редко оправдывают себя электорально и берутся в основном "для красоты". Впрочем, среди них немало дельных и активных политических деятелей, которые оказались бы в парламенте и без протекции сионистских партий.
МАПАМ бронирует одно место в парламенте для арабского депутата. Палестинцы в МАПАМ очень привлекательные люди, но они находятся в трудном положении, чему доказательство арабско-еврейский институт МАПАМ "Гиват Хавива".
Идея "Гиват Хавивы" прекрасна (на фоне полного апартеида в школьном образовании): арабские и еврейские дети растут и учатся вместе, говорят по-арабски и на иврите. Израильская армия дает еврейским ученикам "Гиват Хавивы" отсрочку на год для завершения занятий: после школы ученики идут в армию в Службу Безопасности. Иными словами, пока еврейско-палестинский конфликт не разрешен, такие школы могут только выпускать лучших шинбетников. Это, конечно, трагедия для учеников, и для учителей, и для мапамовцев с добрыми намерениями. Ее предвосхитил Киплинг, у которого Ким мог только шпионить за индусами.
Хотя теоретически палестинцы Израиля могли б провести пятнадцать депутатов в парламент, практически их электоральный вес не так велик. Обычно независимые арабские кандидаты не проходят, потому что за них голосует только их родня. Соответственно израильские палестинцы делят свои голоса между коммунистами и лейбористами; прочие партии получают лишь немного голосов.
Смущенные арабским монолитом Галилеи, израильтяне решили построить рядом с Назаретом еврейский городок. Так возник Верхний Назарет. Такие города не могут быть удачными-огорода должны расти, как деревья, как цветы, как жемчуг, и искусственные жемчужины редко получаются прекрасными в нашем мире. Городу нужен тыл, сельская периферия, - а этого не было у Верхнего Назарета и других возникших таким же образом городов Израиля. Некоторые города возникают из стратегических соображений: так возникли Ленинград, Кесария, Александрия, великие порты. И такого потенциала не было у Верхнего Назарета, - как и у Афулы, Бет Шеана, Мигдал гаЭмека, Шломи, Маалот. Все эти города были построены без всякой связи с местностью, из однотипных домов" и заселены новыми иммигрантами, в случае Верхнего Назарета в основном румынскими евреями.
Верхний Назарет чистый, аккуратный городок, с высокой занятостью, где много заводов. Он мог бы стоять в любом месте на свете, и так он и выглядит. Не очень понятно, зачем он нужен.
Я люблю города. Города нехорошие люди, города -стервы, но без стерв скучно. В городах куют полезные гвозди и ставят "Махабхарату". С Богом можно общаться и без города, но искусству нужен город. Мир без Парижа, Лондона, Токио был бы другим, не таким интересным. Но обычный современный город - не Париж. Его населяет толпа, которая не ходит в театры и не создает культуры. В Верхнем Назарете нет, да и не будет театра, не напишут в нем и книг. Дело не в размере: в средневековом Ковентри, маленьком городке, ставились мистерии, в современном Ковентри только заполняют
отчеты. В средние века окрестности Ковентри были отдельной страной, как удел графа Маэда на берегу холодного Японского моря. В более тесно связанном мире становится меньше столиц, и для полезных служб нет надобности в этих городах. Мир не заметил бы исчезновения Верхнего Назарета - даже в округе этого бы не заметили.
Глядя на два Назарета, снова можно вспомнить загадку недавнего прошлого Палестины была ли эта страна дикой пустыней до прихода сионистов. Сегодняшние евреи из Америки и России, приезжающие в Святую землю, с удовольствием смотрят на чистые улицы и зеленые газоны Верхнего города, похожие и знакомые, и фыркают, глядя на восточную грязь Назарета. Палестина 18-19 ее. была еще менее похожа на Верхний Назарет, который, возможно, казался пришельцам - идеалом.
Верхний Назарет был основан во имя изменения демографического баланса в Нижней Галилее и его рост был стимулирован административными мерами, скорее, чем естественным стремлением в город. Но Назарет растет, как и все города - за счет крестьян, уходящих в город. Их тех же соображений израильтяне не разрешают арабам Назарета свободно строиться: земли города были конфискованы для строительства Верхнего Назарета. И, хотя практикуемая израильтянами дискриминация отвратительна, эта политика все же имеет положительный аспект: она приостанавливает бегство крестьян из сел в город и откладывает возникновение разбухшего от бараков, шантитаунов, нахаловок города, каких так много в Третьем мире.
Растущие, как дикое мясо, города Третьего мира ужасны. От Калькутты и Бомбея до Хеврона и Каира они слишком разбухли, они, как рак, отсасывают здоровые соки из деревенского организма стран. Слишком много крестьян покидает села и пускается на заработки в города, населяет бесконечные нахаловки от Лагоса до Шхема. Этот процесс нельзя назвать естественным хотя бы потому, что он вызван субсидиями на продукты питания, закупками американской пшеницы, получением английской филантропической помощи. Ни одно правительство не может морить людей голодом поэтому продолжаются закупки продовольствия за границей, увеличивается удельный вес субсидий, пустеют села и множится городской люмпен-пролетариат.
В старину баланс населения восстанавливался стихийными бедствиями, войнами, эпидемиями. В "кипрском прологе" к "Илиаде" объясняется причина а не повод Троянской войны: на свете стало слишком много людей, и Мать-Земля возроптала на это бремя. Но в нашем мире, запрещающем лишение жизни, но позволяющем превращать жизнь в ад, просто нет способов восстановления нарушенного баланса. В Святой Земле проблема перенаселения не видна глазу: палестинские беженцы находятся в лагерях для беженцев и получают помощь ООН (УНРА), излишнее население в еврейском секторе занято, изготовляя ненужные вещи, что становится возможным благодаря американским субсидиям. Тем не менее проблема существует: в Израиле, как и во всем мире.
Говоря о страданиях многотысячных потоков беженцев и о тяжком бремени, которым они легли на Иорданию, основатель Арабского Легиона Глабб приводит "мнение циника", по всей видимости, самого Глабба: "В древности по стране прошли бы в таком случае страшный мор, голод, эпидемии, сотни тысяч погибли бы, но через несколько лет баланс населения и производительных сил был бы восстановлен. Помощь
ООН увековечила проблему беженцев, вместо того, чтобы разрешить ее". Если мы стремимся к созданию зеленой и свободной Палестины, мы должны ответить на вопрос, где будет занято население. Города будут существовать всегда как центры населения, очаги культуры, служб и промышленности. Но нынешние города слишком тяжелы для Святой Земли, и без субсидий и поддержки из-за границы не смогут сохраниться. В этом смысле Святая Земля не исключение. Население Земли, которое оставалось довольно стабильным на протяжении двух тысяч лет, упятерилось с 1800 года. Это было вызвано ростом производительных сил, появлением промышленности, требовавшей в своей ранней форме много рабочих рук, возможно - увеличением рождаемости и падением смертности. Этот процесс исчерпал себя, и в будущем население планеты должно быть сокращено до удобных размеров, с тем, чтобы люди будущего могли жить "под сенью своей лозы", а не в многоквартирных домах. Тогда в Святой Земле останутся несколько древних городов, выросших за тысячи лет в самых удобных местах, и они станут центрами для местного сельского населения. Если рождаемость будет на время ограничена, - что, возможно, произойдет и само по себе с повышением уровня жизни - через три-четыре поколения население может дойти до приемлемого уровня. Но палестинцы и евреи должны прекратить дурацкую гонку населения за демографический контроль в стране, гонку, которую так точно выразила в свое время Голда Меир: "проснуться поутру и пересчитать, сколько еврейских и палестинских младенцев родилось за ночь".
Гонка населения, возможно, прекратится с ликвидацией единой Палестины и с созданием отдельных коммун: в этих условиях демографическое преимущество не будет отражаться на структуре власти. Но проблема нормализации населения лагерей и городов останется с нами на долгое время.
В этом вопросе трудно согласиться с обычным либеральным подходом, по которому надо дать естественному процессу урбанизации возможность идти своим ходом до своего естественного конца. Хотя невозможно согласиться с причинами контроля роста Назарета, (и других городов), жаль было бы не воспользоваться результатами этого контроля. Уже и сегодня Назарет слишком велик, и включает слишком много нового населения.
Многие палестинцы Назарета пробуют поселиться в Верхнем Назарете, на землях, конфискованных у их родичей. Это вызывает острую реакцию в Верхнем Назарете, где была создана расистская организация МЕНА, борющаяся с "палестинскими пришельцами". МЕНА составляет и обнародует "черные списки" "изменников своего народа" - евреев, которые сдают или продают квартиры арабам. При поддержке кахановцев, члены МЕНА терроризируют арабов, поселившихся в городе, и полиция не способна защитить их.
Верхний Назарет - не исключение, но скорее яркий пример расизма по-израильски. Вам не удастся встретить израильтянина, готового признать себя расистом. "Еврейские террористы", убийцы, ворвавшиеся во двор хевронского медресе с автоматами в руках и устроившие там бойню без разбора, отмежевываются от "расиста Кахане". Кахане тоже отмежевывается от этого звания: он ничего плохого об арабах не думает, кроме того, что они пьют еврейскую кровь, насилуют и убивают еврейских детей, что им не место здесь и что за сожительство с еврейкой араба надо сажать лет на пять в тюрьму он не расист. Рафуль из "Техии" отмежевывается от Кахане и террористов. Он предлагает с простотой солдата рвать арабам яйца за беспорядки, прищучить их так, чтоб забегали, "как жуки в бутылке" но и он не расист. Лейбористы заведомо не расисты - хотя именно они создали порядок, при котором не-еврей не может занимать поста в МИДе или в Верховном Суде, избранные арабами депутаты-коммунисты не могут входить в правительство, и все обязаны постоянно носить с собой документ, где указано черным по белому, носитель еврей или не-еврей. Один из премьеров-лейбористов - Голда Меир, эта милая бабушка - сравнила смешанные браки между евреями и не-евреями с Освенцимом: оба уменьшают число евреев (так ересиарх у Борхеса сравнивал зеркала и копуляцию - оба увеличивают число людей). Интересно, что израильтяне никогда не считают себя расистами, что бы ни происходило. На предвыборных собраниях мне доводилось много раз слышать, что Кахане не расист, потому что "арабы - это не раса". Кахане - это, конечно, крайний случай, но он пользуется поддержкой в народе. Когда я срываю со стенок иерусалимских автобусов их листовки с надписью: "Араб! Не смей помышлять о еврейке!" - всегда кто-нибудь осуждает меня за непонимание ситуации. Израильская левая - МАПАМ, РаЦ и т.д. - выступает в защиту прав арабов в Израиле, что достойно похвалы хотя бы потому, что не вызвано электоральными соображениями; скорее наоборот, многие простые израильтяне ненавидят "левых" за это. А защищать приходится постоянно.
Мелкая дискриминация не преследуется по закону: домохозяева, отказывающиеся сдавать дома палестинцам, еще ни разу не были наказаны. Все же в Израиле есть более острые проблемы, чем мелкая дискриминация не забудем, что домохозяева Верхнего Назарета могут заниматься мелкой дискриминацией потому, что правительство провело акт крупной дискриминации и конфисковало земли Назарета. Почти вся дискриминация в Израиле носит религиозный или полурелигиозный характер, и уходит корнями в роковое решение Эзры воссоздать религию древнего Израиля в замкнутой, герметической форме. Тогда и возникло напряжение между двумя сущностями иудаизма - универсальной верой и национально-племенной религией. С одной стороны иудаизм провозгласил, что Бог - один, то есть один для всех, но с другой стороны, это Бог Израиля, и делиться им не хочется. Две тысячи лет назад в Средиземноморье и тринадцать веков назад в Хиджазе сложились колонии монотеистов - неевреев, тянувшихся к иудаизму, но не находивших себе места в системе иудаизма. Монотеисты хотели религию с храмами, священниками, обрядностью; все это было у евреев, но не для передачи.
Евреи, хоть и была традиция распространения "света - народам", не хотели распространять Слово Божие и вести прочие народы, они сеяли хлеб или писали Мишну. У монотеистов возникало раздражение по отношению к евреям, не делившимся истинной верой: "Разве Авраам был евреем или христианином? Он был ханеф (стихийный монотеист)" восклицает Мухаммед во второй суре Корана. Перед евреями стоял тяжелый выбор, как перед выбирающим сосуд с водой. Если путник берет с собой в пустыню плохо закупоренный сосуд, то вода выльется или испарится, если же он возьмет с собой, слишком хорошо закупоренный сосуд, то его не удастся открыть. Евреи оказались похожими на запечатанный сосуд: они сохранили монотеизм, но не смогли поделиться им. Можно описать положение дел и проще: иудаизм после Эзры был настолько герметичным, настолько самодовлеющим, что открыть его миру без революции было невозможно.
Одна из попыток революционизировать иудаизм началась именно здесь, в Назарете. Туристы и паломники обычно посещают собор Благовещения в центре города, новенький, блестящий, построенный израильской строительной фирмой "Солель Бонэ" по планам миланского архитектора Джованни Муцио, с огромным количеством картин и мозаик, изображающих Деву Марию всех стран и народов, от Японии до Камеруна, а в основании собора лежат руины древних церквей, с колоннами, фиксирующими места, где стояли архангел Гавриил и дева Мария, с древнейшей купелью, где совершались крещения или ритуальные омовения уже через полвека после смерти Иисуса. Православные предпочитают свой собор, построенный над родником: на Востоке существовала традиция (отраженная в апокрифическом Евангелии от Иакова), по которой архангел явился Деве не возле ее дома, но у деревенского родника. Назарет тех времен был маленькой деревней, жители которой ездили за гвоздями в ближайший райцентр, село Яфиа, ныне Яфа-эль-Насира, в километре от Назарета по хайфской дороге.
В Назарете есть и места, связанные с первой конфронтацией Иисуса и ортодоксов. Это в первую очередь Медресет эль Маишх, Школа Мессии, или Церковь Синагоги, как она чаще называется в наши дни. Ее медный купол виден издалека. В наши дни она принадлежит мелькитам, греко-католической церкви, но службы там редки. По преданию, в показываемой паломникам комнате была синагога и мидраш во времена Иисуса, где он, как и все еврейские дети, учился Торе. В свое время там показывали даже скамью, на которой он сидел учеником, и говорили, что ее могут сдвинуть с места только христиане, но никак не евреи. Позднее, уже взрослым человеком, в этой синагоге, как рассказывает Лука Евангелист (4:16), Иисус поднялся проповедовать, как принято у евреев и по сей день, и применил к себе пророчество Исаии, говорящее об избранничестве, помазании, мессианстве (61:1). Это так возмутило слушателей, что они хотели сбросить Иисуса с крутой горы, но он ушел от них и покинул город.
(Одно время ученые отождествляли взгляды Иисуса и ессеев, и только в последние годы было осознано различие между христианством и "прото-христианскими" сектами в иудаизме. Так, ессеи тоже отвергали идею личной мести и были готовы ждать, пока Бог воздаст их обидчикам. Но не из любви к ближнему, как христиане - ессеи рассчитывали, что Господь отомстит за них. Так внешне похожие фразы ессеев и апостола Павла выражали прямо противоположные идеи - месть с одной стороны и всепрощение с другой. Видимо, и по другим вопросам различие было больше общего.)
Самое красивое место в Назарете, на мой взгляд это холм, на котором по традиции стояла дева Мария во время этого столкновения и смотрела со страхом на происходящее. Этот холм (Дейр эль Банат) называют Холм Богоматери Страха. На его вершине стоит полуразрушенная францисканская капелла, а сам холм сказочно красив с его террасами, оливковыми деревьями, нежной формой, девственностью, наконец - речь идет о такой недостопримечательности, что наверх и дорожки путной не протоптано, и пилигримов там почти не бывает. С другой стороны холма - завод "Додж".
Столкновение в Назарете предвосхищает фатальное столкновение в Иерусалиме, и поэтому его обсуждение бередит раны - у евреев не прошла по сей день травма обвинения в смерти Иисуса. То ли в "Экзодусе", то ли в "Истоке" суровый герой- кибуцник вывешивает постер на стенке: "Да, мы распяли его". Я не видал таких плакатов, но они могли бы и возникнуть. Поэтому, скажем сразу, обвинение это бессмысленно: никто ведь не обвиняет древних (а тем более современных) греков в убийстве Сократа, хотя его приговорил к смерти афинский ареопаг, или французов в смерти Жанны д'Арк (по образному сравнению проф. Флюссера). В этих смертях, как и в смерти Иисуса, некого винить: все причастные давно умерли, и все: и судьи, и жертва - принадлежали к одному народу.
Почему все же возникла конфронтация между Иисусом и большинством евреев? Можно понять причины разрыва между более поздней церковью и синагогой: идея Нового Завета, отменяющего и становящегося на место Ветхого Завета между Господом и Израилем не могла прийтись по вкусу Израилю. Доктринально идея распятая, воскресения, непорочного зачатия и искупления грехов через смерть Спасителя, возможно, не соответствовала тогдашнему еврейскому религиозному представлению. Но более ранний конфликт - его корни мало понятны.
Учение Иисуса не противоречило вере Израиля. Судя по Евангелиям, Иисус праздновал Пасху, чтил субботу, носил цицит, верил в избранность Израиля и святость Писания. Большая часть его изречений вошла в Талмуд - от имени современных ему мудрецов. Например, Иисус сказал: "Суббота для Человека, а не Человек для субботы". В Талмуде говорится: "Вам дана суббота, а не вы отданы субботе". Его спор с фарисеями носил характер "внутреннего" - так спорят нынешние левые радикалы с лейбористами, находясь с ними в одном лагере.
Давид Флюссер в фундаментальном труде "Еврейство и источники христианства" утверждает, что конфликт был не между Иисусом и еврейством, но между Иисусом и садуккеями - храмовым священством, противостоявшим и фарисеям, так сказать, консерваторами выше приведенного сравнения. Для садуккеев преступлением было пророчество о разрушении Храма, источника их силы и влияния. Иосиф Флавий рассказывает, что "за четыре года до войны (то есть лет через тридцать после смерти Иисуса) пришел во двор Храма человек по имени Иешуа (Иисус - обычное имя в те дни) бен Хананья и стал предрекать разрушение Храма и Иерусалима. Вожди народа (садуккеи) передали его в руки Альбинуса (римского наместника), и тот велел побить его плетьми и отпустить, так как счел его за безумного". Следовательно, для храмового священства пророчество о разрушении Храма было достаточной причиной для передачи пророка в руки римлян, как во времена древнего Израильского царства пророчества Исаии о гибели царства вызвали гонения царя Ахава на него и на его учеников. Поэтому, заключает Флюссер, Синедрион не созывался, и решение о передаче Иисуса в руки римлян было вынесено только одними садуккеями.
Флюссер подчеркивает сходство учения Иисуса с учением ессеев и фарисеев. Так, крещение ритуальное омовение -практиковалось и среди евреев, и идея снятия греха живой водой источника была известна и принята и даже ее символизм, идея омовения "крещения" - Духом, также не был чужд Израилю, по сказанному Иеремией - "Господь - очищающий источник Израиля" (17:13). Идея покорности властям: "Кесарево - кесарю" Иисуса и "Нет власти не от Бога" Павла - была принята и у ессеев по словам Флавия: "Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога".
Поэтому Флюссер считает, что евангелисты "поправили" историю, внеся рассказы о противостоянии между Иисусом и евреями, вроде созыва Синедриона или конфликта в Назарете. Они стремились снять вину с римлян, смягчая конфликт с властями, и возложить вину на еврейский народ, отказавшийся признать мессианство Иисуса. То есть подлинная вина евреев, в глазах Ранней церкви, была не в предании Иисуса римлянам, но в отказе присоединиться к церкви. Этот отказ вызвал глубокое разочарование учеников Иисуса, со временем превратившееся в ненависть. Флюссер разделяет Новый Завет на два прото-источника: "Житие" и "Поучения", и считает "Поучения" вполне приемлемыми для евреев. "Христианство и иудаизм можно воспринимать теоретически как единую веру, - пишет Флюссер, - напряженность в отношениях с евреями была вызвана требованиями времени, но сейчас в этом надобности нет. Иисус стал разделяющим фактором между евреями и христианами, явно вопреки своим намерениям. Надежда христианства - это перенос центра тяжести на содержание проповедей Иисуса, на его Поучения. Тогда еврей Иисус не будет больше разделять евреев и христиан, но объединит их".
Но в христианстве есть еще два элемента мессианство Иисуса и божественность Иисуса. С ними дело обстоит не так-то просто, как с Поучениями. Ведь если для учеников Иисуса и евангелистов учение Иисуса было главным, для поздней церкви, вплоть до наших дней, главным стали непорочное зачатие, распятие и воскресение.
Обратимся сначала к идее божественности. Принято считать христианство синтезом древнееврейского монотеизма и ближневосточного культа Таммуза-Адониса, умерщвленного и воскресающего бога. В некоторой степени мне это представляется верным как в религии евреев времен храма можно ощутить влияние местного культа Ваала. Можно представить себе, что получилось бы, если б массовая религия западной цивилизации была основана на синтезе монотеизма и другого местного культа - богини Астарты, Ашторет. Возможно, такое общество было бы лучше нашего, возможно, в нем было б меньше войн и уничтожения природы. Исчезновение "женского" культа плодородия было потерей для человечества. Вместо этого остались другие "женские" культы культы девственности, наподобие культа девы Марии, больше соответствующие идее страдающего бога. В культе Астарты-Ашторет, когда-то процветавшем в Палестине, был силен позитивный, жизнеутверждающий элемент. Интересно, что поэт-хананеец Иоханан Ратош поклонялся крепкобедрой богине плодородия в своих стихах - как Гейне поклонялся Венере Милосской. История религии еще не окончена, и поэтому не исключено, что раньше или позже эти местные культы смогут ожить в более зеленой, более крестьянской среде.
Исторически, обожествление Иисуса можно связать с революционным сдвигом, происшедшим в христианстве - поворотом от Израиля к народам мира, и в первую очередь к грекам и римлянам. Поворот был завершен св. Павлом, а начат в приятном городе на берегу моря, в древней Яффе, в которой св. Петр отказался от былых колебаний и обратился с проповедью к язычникам.
ГЛАВА XXVI. ДЕВА И ДРАКОН
По Яффе круто прошелся 1948 год. Этот самый большой и самый развитый арабский город подмандатной Палестины должен был стать по плану ООН арабским анклавом, ближневосточным "вольным городом Данцигом", последней Гранадой на Побережье. Но бойцы Эцеля решили по-своему, и атаковали город еще до ухода англичан. Англичане смогли только задержать падение Яффы до конца мандата. Тем временем относительно богатые и грамотные палестинцы бежали от артобстрела и попали - кто в Бейрут, кто в Америку, кто в лагеря беженцев, где их дети, возможно, бросают камнями в машины нынешних обитателей Яффы. Осталась арабская беднота, которой бежать было незачем и терять нечего. В пустые дома вселили еврейских беженцев из-за моря - тоже бедных, восточных и бездомных. Яффа стала диким местом, где процветали проституция, наркотики, бандитизм.
Затем "израильтяне" заметили шарм Яффы, роскошь ее особняков, живописность ее руин, оттеснили восточных евреев и арабов и отстроили "Старую Яффу" - аккуратный городок коммерческих художников и антикваров, дорогой и эксклюзивный. За спиной Старой Яффы остались восточные евреи вперемешку с арабами. В отличие от иерусалимских Катамонов, они не пропали в живительной атмосфере Побережья. Многие устроились, открыли гаражи и забегаловки, создали этос болгарской
Яффы с бурекасами. Трудно понять, какие рестораны принадлежат арабам, а какие - евреям: и в тех, и в других работают арабы, в основном - беженцы из Газы, создавшие новую палестинскую колонию в Яффе. Рыбные рестораны Яффы просты и народны - подают мелкие сардинки, жареных в масле кальмаров, печеную кефаль. Упор на простоту - бумажные одноразовые скатерти на столах из формаики, решетка с угольями под открытым небом, сносные цены - ненамного дороже ресторанов Акки. К югу от Старой Яффы прошлись бульдозеры победителей 1948 года, а затем на руинах у моря была устроена городская свалка. Там, где остановились бульдозеры, между свалкой на берегу моря и дорогой на Бат Ям, начинается "арабская Яффа" - районы Аджами и Джабалие. И в этих местах поселились менее признанные и более богемные европейские евреи. Они неплохо уживаются со своими арабскими соседями. В "арабской Яффе" рядом с дорогими особняками стоят ветхие трущобы, бегают бесштанные дети, проезжают в "кадиллаках" торговцы наркотиками - знакомый левантийский коктейль. Поселившихся здесь европейских евреев утешают размеры квартир и домов, высокие потолки, обнесенные белыми стенами патио и ветер с моря. Некоторые из них отказываются покупать свои дома, пока где-то обретаются их законные хозяева, и живут в них, как защищенные законом жильцы - редкая в наши дни щепетильность,
Безлюдье - состояние временное. В "арабской Яффе" можно понять, что происходило в Палестине после того, как ассирийцы разорили Израиль, а вавилоняне разрушили Иудею. Богатые и грамотные бежали, но их место заняли палестинцы из Назарета и галилейских деревень, нелегально живущие беженцы из Газы, дети уцелевшей бедноты. Сливки были сняты, корни обрублены, - практически, эти районы - самый северный лагерь беженцев в Филистии. Но и на этой скудной почве снова расцветает жизнь. Из арабских деревень, издалека, привозят продукты на маленький рынок Аджами, в субботу по утрам несется запах свежего фалафеля, магнитофонный муэззин зовет к молитве с минарета, скауты святого Георгия ходят с барабаном по улицам, по воскресеньям звонят колокола несчетных церквей, арабские женщины сидят на дороге, судачат и лущат семечки, рыбаки идут с уловом в рыбные рестораны для тель авивцев, французский посол возвращается в свою резиденцию, киношники снимают сцены из бейрутской жизни, ходят европейские художники в галабиях и с сигаретой за ухом. Жить с палестинцами в Аджами легче, чем с марокканцами в Мусраре, да и менее опасно. Аджами - не Эн Синия, местные палестинцы не похожи на коренных жителей Нагорья, у них другие обычаи, не найдешь у них ни широких лепешек, ни мансафа, ни памяти о прадедовском винограднике. Это, скорее, тень Эн Синий, являющаяся нам, как тень отца Гамлета в Первом акте.
Яффа находится в тени и под боком веселого жовиального Тель Авива, родича Одессы, этой подлинной столицы Израиля, города реального, не выдуманного, возникшего на пустом месте, не интересующегося Нагорьем, Эн Синией и прочим бредом, города торгующего, учащегося, развлекающегося, работающего, простирающегося от Герцлии и Петах Тиквы до Реховота, где смуглые девушки гуляют по улице Дизенгоф в таких одеждах, что в горах их бы съели живьем, где золотые кудряшки склоняются над книгой Киркегора в кафе, нашей Аккры, города, который не пропал бы и в объединенной Палестине от пустыни до моря, города, который мы до сих пор не упоминали и больше не будем, потому что он заслуживает другой, совсем другой книги (телефонной?).
Для путника, прибывающего из Тель Авива, Яффа начинается с часовой башни, построенной в честь султана Абдул Хамида II в начале века на месте старых стен города, срытых в конце прошлого века. К востоку от башни - яффская барахолка, восточный базар, который, по мнению знатоков, дешевле иерусалимского. К западу от башни - эль Сарая эль Джадида, Новая Управа, где сидели городские власти при турках и англичанах. Девятого января 1948 года, за полгода до окончания британского мандата, еврейская радикальная группа "ЛЕХИ" послала двух молодых бухарских-персидских евреев с грузовиком взрывчатки к этому зданию. Они поставили грузовик у дома, установили детонатор на 80 секунд и бежали. При взрыве погибло руководство палестинцев Яффы. Когда, годы спустя, шииты Южного Ливана применили этот метод против израильской армии, израильтяне поражались дикости шиитов, не вспоминая "адской машины" в Яффе. По сей день в израильских путеводителях и учебниках погибшие арабские лидеры именуются "главарями бандитских шаек".
Широкая дорога ведет направо, вверх по холму Яффы. Ближе к морю стоит роскошное оттоманское здание мечети эль Махмудие, построенное правителем Яффы Махмудом Агой Абу Набутом ("С палкой"). Махмуд Ага, современник Джаззара Паши из Акки, правил городом после ухода Наполеона. Он был крут, похаживал по городу с палкой, коей и бивал граждан. Он отстроил город из развалин, укрепил стены, привез колонны из Кесарии и Ашкелона и использовал их при строительстве этой мечети. Рядом с мечетью "сабил" фонтан питьевой воды, давно не работающий. Другой, более пышный, розовый, с куполами "сабил Абу Набута" находится у старого пути на Иерусалим.
С другой стороны дороги - Хаммам, некогда городские бани, а теперь кабаре и театрик. Рядом - эль Сарая эль Атика, Старая Управа, где сидели городские власти до постройки Новой управы. Сейчас в ней находится городской музей. Напротив в море видны скалы по традиции, к одной из них была прикована Андромеда, брошенная на съедение морскому чудовищу. Ее освободил Персей, показавший монстру голову Медузы-Горгоны. Игаэль Ядин считал эту локацию мифа одним из доказательств того, что колено Дана, получившее Яффу в удел, было - данайцами, народом моря, который стал союзником Израиля. В греческих источниках говорится, что данайцы пришли в Грецию с востока, их отцом был Ваал, бог Ханаана, его братом - Египет. Скалы Андромеды особенно хорошо видны с веранды "Аладина" - кафе, находящегося в старинном арабском здании с "михрабом".
Внизу на берегу - армянский монастырь св. Николая, полуразрушенный, запущенный, без монахов. Этот монастырь, возникший еще в византийские времена, связан со страшной историей наполеоновского похода. Здесь, в стенах монастыря, были заключены шесть тысяч пленных мамелюков, сдавшихся Наполеону. Бонапарт не знал, что делать с массой пленных - его маленький экспедиционный корпус, отрезанный от метрополии британским флотом, не мог справиться с охраной. После долгих колебаний Наполеон приказал перебить пленных. Тысячи трупов привели к вспышке чумы в городе, и монастырь стал чумным лазаретом. По этому лазарету прошел Наполеон, пожимая руки своим чумным солдатам, перед возвратом в Египет. Поэт писал об "истинном величии - не на мосту Эрколе, не на полях Аустерлица, но среди зачумленной Яффы".
За монастырем - яффский порт, смысл существования города. Возник он в незапамятные времена - маленький залив и гряда скал создали здесь естественную гавань, единственную на побережье к югу от Акки. Да и яффская гавань - это рак, который сходит за рыбу на палестинском безрыбье. Город и порт были впервые в писаной истории взяты фараоном Тутмосом III в XV веке до н. э. При Соломоне сюда сплавлял царь Хирам кедры ливанские для строительства храма (некоторые считают, что порт был в устье Яркона, у Тель Кесиле, где сегодня музей "Гаарец"), сюда же сплавляли кедр и при строительстве Второго храма. Отсюда отплыл и пророк Иона в тщетной попытке бежать от Господа Бога Израиля. (Иона в христианском понимании связан с Иисусом, принесшим Слово Господне иным народам, проведшим три дня в чреве земли и т.д. Более подробно об этом в "Путеводителе к Агнону" автора)Как и все побережье, Яффа почти никогда не была еврейской. В древности она принадлежала филистимлянам Ашдода, а после прихода персов отошла к финикийцам. Еврейская колония возникла в городе уже под властью диадохов. Во время восстания Маккавеев местные жители утопили несколько сот евреев. В отместку Маккавеи напали на Яффу, перебили местных жителей, поселили евреев и запретили не-евреям проживать в Яффе. Еврейская Яффа была уничтожена римлянами во время войны в 67 году н.э.
После ухода крестоносцев Яффа была основательно разрушена, как и все Побережье, и ожила лишь в XVIII в., когда она стала главным портом для христианских и еврейских пилигримов, портом Иерусалима. Агнон описывает в "Сердцевине морей" прибытие пилигримов: "Подошел корабль к берегу Яффы. Прозвучал залп с корабля. Налетели арабы из города. Одежонка на них похабная, рубашонка грязная и короткая, едва колени покрывает, и куском бечевки подпоясаны, и ноги босые без чулок, только сандалии к ступням привязаны. И речь их шумная, как будто сами на себя гневаются. И людям язык их непонятен. Поднялись на борт, заорали во в ею глотку и стали расхватывать людей, как пленных, схватили их и побросали вместе с пожитками в свои худые лодчонки. И сколько платы им ни давали, все им было мало".
Яффский порт перестал быть воротами Святой земли в шестидесятых годах - сначала его потеснил порт Хайфы, а затем аэропорт Лода. Но приезд и отъезд из Святой земли остался таким же кошмаром, как и в XVIII в. для человека чувствительного. В Израиль не въезжаешь, как в Голландию - махнул паспортом и пошел. Ты стоишь перед полицейским, он разглядывает твой паспорт, проверяет фамилию по всем спискам и неохотно ставит свой штамп. Выезд еще сложнее - закрыть границу перед израильтянином - самое простое дело на свете, ведь ворота только одни, аэропорт Лод. Любой кредитор, от муниципалитета до заимодателя первым делом просит запретить должнику выезд и суд практически никогда не отказывает. Это может - и делает - Еврейское Агентство: новый иммигрант не может выехать за границу, не получив разрешение Еврейского Агентства на выезд: возможно, иммигрант остался должен за проезд или доставку багажа. Идея закабаления иммигрантов - чтобы не сбежали по приезде обратно - появляется впервые еще в "Еврейском государстве" Герцля, своего рода "Сионистском манифесте". Герцль предлагал создать условия, при которых иммигранту будет трудно отработать свой проезд. Пока будет отрабатывать- свыкнется, считал он. В первые годы независимости граница Израиля была на замке и выезжали за рубеж только богатые и влиятельные люди. С годами нравы смягчились, и с выездом стало довольно свободно.
Русские иммигранты особо страдали от ограничений на выезд - только у них из иммигрантов 70-х годов не было второго паспорта и денег на расплату с Еврейским Агентством. В общем-то, эти проблемы решались, но с какими муками, истериками, слезами в кабинетах чиновников! А задолжать в Израиле совсем не трудно - потому что обычный процент расчетов в стране не смутил бы только Шейлока, или японских "саракин". Долг в одну тысячу долларов превращается за два года в пять-шесть тысяч в руках умелого юриста. В банке кредит обходится в реальных сто процентов, но и этот дорогой банковский кредит почти невозможно получить. Любое приобретение - телевизора, машины, квартиры - превращает израильтянина в кандидата на место в долговой яме, так дорог кредит. И об этом вспоминаешь, когда банк или другой кредитор, которому казалось, и был должен-то грош, запирает перед тобой границу и требует тысячи и тысячи долларов.
Хотя и религия, и идеология запрещают это, ростовщический процент выдержал переезд из черты оседлости в Палестину. Библия проклинает ростовщика и запрещает брать процент. Ислам принял этот принцип, и сейчас в странах ислама возникла система беспроцентных банков. Евреи обошли этот запрет - хотя он сформулирован в Библии так же ясно, как и запрет свинины, оказалось, что легче жить без свинины, чем без ростовщичества. Человек, придумавший, как обойти запрет ростовщичества талмудист Гиллель считается у евреев мягким и гуманным законоучителем. По традиции, он придумал способ обойти запрет для того, чтобы "было можно жить по Библии".
Религиозные евреи всегда приводят его имя в подтверждение того, что еврейская религия умеет быть гибкой, когда нужно. Но добрыми намерениями вымощена дорога в ад - значительная доля мук еврейского народа пришла из-за этой гибкости Гиллеля. Нынешние еврейские фундаменталисты, готовые вспомнить даже такие туманные повеления Библии, как завет истребить Амалека, не вспоминают о запрете ростовщичества, которое процветает повсюду.
Но не только долги мешают выезду израильтянину приходится заплатить налог на выезд, налог на билет, налог на инвалюту, налог на пользование аэропортом. Все налоги вместе стоят иногда дороже билета на самолет, а вместе с билетом образуют мощную невидимую стену, отделяющую израильтянина от Свободного мира, где люди могут запросто поехать из уик-энд к своим соседям.
Следующая стена служба безопасности. На выезде израильтянина и паломника допрашивают дерзкие молодые люди: кто такой, почему едешь, зачем, - что, видимо, вызвано проблемами безопасности, но удивительно мало приятно. Тут достается палестинцам - их обыскивают не на страх, а на совесть. Мне всегда было стыдно смотреть, как потрошат чемоданы почтенного седого шейха, раскидывая его носки и пижамы по площадке. Но и туристов проверяют серьезнейшим образом.
Затем наступает очередь таможни. И эта потрошит чемоданы в поисках электротоваров. В Израиле с его высочайшими стенами пошлин все, сделанное человеком, стоит куда дороже, чем в Европе, израильтянам стоит привозить все - камеры, видео, радио, часы, даже мясо (которое облагается стопроцентной пошлиной). На европейских границах таможня пресекает промышленную контрабанду и наркотики, но в единственных воротах Израиля - в аэропорту Лод - идет борьба с отдельным туристом, с вещами личного пользования.
Высокие стены пошлин приводят к тому, что Израиль неизбежно отстает от развитых стран - ведь даже пишущая машинка облагается высокой пошлиной, не говоря о более совершенной технике. Поэтому новая техника с трудом находит свой путь в Израиль. Местная продукция продается - по той же причине - в Израиле по цене куда более высокой, чем за рубежом. Пошлины идут на пользу некоторым людям - так, производство ковров в Израиле ограждено 300% пошлинами. Соответственно, ковры - даже местного производства - стоят в Израиле в три раза больше, чем за рубежом: по закону рынка цена товара не имеет отношения к стоимости производства. Прибыль идет магнату - ортодоксальному еврею, члену кнессета от ультра-религиозной Агуды, Аврааму Шапира. Так светский Израиль способствует возникновению ортодоксального капитала, а ортодоксальный капитал тянет к усилению влияния ортодоксов в Израиле.
Таможня, полиция, проверки безопасности - тройные ворота, которые проходишь, "холодея яйцами" каждый раз. Приехавших "расхватывают, как пленных" не арабы-лодочники, а таксисты Лода, не славящиеся своим бескорыстием и деликатностью. Впрочем, в Святую Землю всегда было трудно приехать, как свидетельствуют рассказы пилигримов. Сейчас, когда естественные преграды отпали, вместо них возникли искусственные - чтобы страданиями человек усугубил ценность своего приезда в Святую Землю. А насчет отъезда - так это и вовсе ни к чему жителю Святой Земли.
Порт Яффы не исчез. Сейчас его используют в основном рыбаки, и многие жители Яффы приходят на причал рано утром и покупают свежую рыбу прямо с шаланд. Над портом стоял маяк, так же не действующий, но смотрители маяка английских времен остались жить в нем. Нынешний потомок смотрителя - армянин Захарян, а дом его стоит на месте дома Симона-кожевника, у которого останавливался св. Петр. Дом этот носит забавное название "Джама Будрус", мечеть св. Петра - раньше здесь находилась маленькая частная мечеть. Мусульмане чтят св. Петра - равно как и Иисуса и Моисея.
В Яффе много мест, связанных с памятью св. Петра, огромная католическая церковь св. Петра в самом центре города, где стояла когда-то цитадель Яффы, и интересная православная русская церковь св. Петра на краю Яффы, в Абу Кабире, иначе известном своим допром.
Русская церковь св. Петра связана с чудом оживления Тавиты. Св. Петра позвали оживить благонравную девочку Тавиту, что он и сделал. В 1835 году о. Константин Нуров обнаружил гробницу Тавиты на старом еврейском кладбище Яффы. В эту церковь интересно прийти в день св. Тавиты, в мае, когда здесь собирается все православное духовенство, происходит пышный молебен и приходят многие местные православные.
Но куда более важное чудо св. Петра произошло в Джама Будрус. Здесь, в доме Симона и Захаряна, в этой первоклассной недостопримечательности, произошло событие не менее судьбоносное, чем то, что произошло незадолго до этого на Голгофе (Деяния, 10).
Остановившемуся в Яффе апостолу было видение - с неба спускается скатерть-самобранка, полная запретных еврею яств - вплоть до креветок и свинины, - и глас небесный сказал ему: "Ешь!". Петр ответил: как я еврей, соблюдающий Закон, могу есть это? И глас ответил: то, что Господь создал чистым, не зови нечистым. Видение повторилось трижды, а очнувшись св. Петр узнал, что с ним хочет повстречаться римлянин Корнелий, слыхавший про чудеса Иисуса. Петр понял смысл видения - не следует ограничиваться евреями, нужно проповедовать и среди не-евреев. Это был резкий поворот от прежней традиции: в свое время Иисус ответил самаритянке, не кормят, мол, псов, пока дети не ели, то есть, в первую очередь следует обратить сынов Израиля. После вмешательства свыше Петр окрестил Корнелия и его семью. Когда вслед за этим евреи-христиане в Иерусалиме стали осуждать его за нарушение еврейских обычаев и за якшание с язычниками, Петр рассказал им о своем видении.
Вслед за этим за распространение христианства среди язычников взялся апостол Павел. Некоторые евреи-христиане считали, что обращенные язычники должны также соблюдать все предписания Ветхого Завета, но затем было решено (Деяния, 15), что христиане-не-евреи должны соблюдать только те запреты, которые должны соблюдать все не-евреи по еврейскому закону, то есть на них не было наложено новых ограничений. Христиане евреи продолжали соблюдать заповеди Торы, пока антагонизм между христианством и иудаизмом не заставил их выбирать: Ветхий или Новый Завет.
Смысл противостояния между церковью и синагогой можно понять, описав ее в национальных или классовых терминах. Евреи гордились своей уникальной религией, которая стала оказывать влияние на всем Ближнем Востоке, религией, дававшей народу Израиля избранничество. Христианство сокращало это преимущество, превращая всех язычников в "Израиль", причем без тяжкого бремени заповедей и учения. У евреев тех времен была возможность найти компромисс с новой верой: недаром св. Павел восхвалял (Римлянам, 3) еврейское происхождение и исполнение заповедей. Евреи могли, пишет Давид Флюссер, сыграть роль народа-священника в зарождающемся христианстве, наподобие касты браминов в Индии, и тогда "без священнослужителя-еврея не обошлось ни крещение ребенка, ни свадьба, ни похороны во всем христианском мире". Но многомиллионный, мощный, влиятельный народ Израиля не пошел на это по следующей причине.
Религия часто выполняет роль дополнения к этническому различию. Так, персы говорят, что, если б арабы стали шиитами, персам пришлось бы принять сунну. Раскол церкви на католическую и православную также был связан с вопросами этноса и власти, а не с теологией. Раз эллинистический мир принял христианство, семитская стихия должна была найти что-то другое.
Поэтому, через несколько веков после победы христианства в Хиджазе, удобно защищенном пустыней от дыхания эллинизма, в этом глубоком семитском тылу возник ислам. Ислам, как и христианство, взял основу иудаизма, отказался от исполнения бессчетных заповедей, стал мировой религией. Теологически ислам был вполне приемлем для иудеев: в отличие от христианства, ислам постулировал строгое единобожие и отказался от икон. Действительно, еврей может перейти в ислам, если иначе ему грозит смерть в то время, как он должен предпочесть смерть обращению в христианство, по Рамбаму. Ислам был семитской, не-эллинистической верой, и поэтому население Палестины со временем отошло от христианства, самаритянской разновидности иудаизма и собственно иудаизма и в массе своей приняло ислам. Но наши предки, предки нынешнего еврейского народа, не могли пойти на объединение ни с кем: так мощна была инерция реформ Эзры, отделивших евреев от неевреев. В результате традиция взаимной ненависти между евреями и не-ев реями сохранилась до наших дней.
В течение веков изгнания еврейская нетерпимость не играла особой роли, была понятна и простительна - ее можно было считать реакцией гонимого меньшинства, которому позволено оградить себя, чтоб не исчезнуть. Но в Израиле, когда евреи стали большинством, а не меньшинством, религиозная нетерпимость не исчезла, и в последнее время нападения на церкви и на христиан участились.
Иногда нападающие мазали ворота церкви калом (Эфиопская церковь в Иерусалиме), иногда рисовали на них свастики (церковь на горе Сион), иногда оборачивалось дело поджогом (баптистская церковь в Рехавии). В 1984 году полиция арестовала большую группу "еврейских террористов", подкладывавших ручные гранаты в церквах и мечетях. И хотя нападения совершаются немногими фанатиками, многие относятся к ним терпимо. Так, после поджога баптисты хотели отстроить церковь. Жители района наняли адвокатов и вели упорную борьбу, чтобы не допустить этого. Израильский парламент принял закон, запрещающий миссионерскую деятельность: любой христианин, проповедующий свою веру евреям, может оказаться в тюрьме, как апостол Павел. Министр по делам религий объяснил однажды, как узнать миссионера: "Если в какой-либо церкви прибавится прихожан, значит, священник занимается миссионерством. Тут мы его и вышлем".
Израильские левые партии вынуждены заниматься защитой церкви, хоть это и нелегко для атеистов и социалистов. Заодно приходится защищать и земельные угодия, принадлежащие церквам и монастырям. Этих земель куда меньше, чем тех, что держит государство или кибуцы, но все же они есть и их больше чем надо. Так, социалистам приходится защищать владения церквей и вакфа, как это ни абсурдно, а то и мормонов, купивших участок конфискованной арабской земли на склонах Масличной горы для постройки университета.
Апофеозом религиозной и национальной нетерпимости было дело несчастной Терезы Ангелович, румынки, приехавшей в Израиль с мужем-евреем лет сорок назад, после войны. В Румынии она спасала мужа от гитлеровцев, затем, как Руфь, приехала с ним в Святую Землю, вела обычный израильский дом, ее дети пошли в израильскую армию. Когда она скончалась, ее погребли на еврейском городском кладбище Ришон-ле-Циона. Вскоре раввины города узнали, что покойница была не-еврейкой и решили перенести ее останки за ограду. Дочь Терезы обратилась в суд. Пока суд разбирался, два фанатика из религиозной погребальной компании ночью вырыли ее тело и бросили его на мусульманском кладбище в Рамле, слегка засыпав землей. Через три дня собаки вырыли кости Терезы. По решению суда останки Терезы были возвращены в могилу. Фанатиков суд приговорил к году тюрьмы и весь Меа Шеарим поднялся на их защиту. До Эзры несчастная Тереза считалась бы израильтянкой, еврейкой, как Руфь, в любой нормальной системе такая проблема не возникла бы, но тут речь идет о системе, безумной, как мартовский заяц. Ведь в Израиле нет даже кладбищ, где евреи и не-евреи могли бы быть похоронены вместе - за исключением кибуцных.
Что было бы, если еврейские кости были выброшены с кладбища в Смоленске, если еврею отказались бы сдать или продать дом в Бостоне, если б подожгли или вымазали калом синагогу в Орлеане, если б член немецкого бундестага предложил карать тюрьмой евреев, сожительствующих с христианками, если б по американскому телевидению выступили нацисты со списками изменников расы, продавших дома евреям. Но в сегодняшнем Израиле, угнанном, как самолет, самыми нетерпимыми религиозными кругами подобные вещи случаются. С ними борется израильская левая, но, как мы вскоре увидим, с проигрышных позиций просвещенного рационализма. Победа ислама не означала конца христианства в Святой земле. И по сей день можно увидеть замечательный христианский праздник Света в Иерусалиме.
Православные его празднуют днем, в пасхальную субботу. Патриарх спускается в грот, погребальную пещеру, где покоилось тело Иисуса от распятия до воскресения, и там из камня исходит чудесный огонь и воспламеняет его лампаду. Тысячи верующих стоят в самой церкви и на близлежащих улицах Христианского квартала со свечами наготове. Как только выходит патриарх, свита зажигает свечи от его свечи, а от них - все прочие. За несколько минут пламя охватывает церковь и весь квартал. А по улицам вышагивают под грохот боевых барабанов пионеры-скауты со знаменами, в беретах, с тамбур-мажором во главе. Воинственность их вида компенсирует верующим отсутствие армии - уже семьсот лет палестинские христиане вынуждены вести себя по-христиански. Еще внушительнее эфиопский праздник Света, потому что он происходит поздно вечером, в диком месте, под бой африканских барабанов, и кажется совершенно немыслимым. Место праздника - крыша Храма Гроба Господня - удивляет в любое время: на ней, за тяжелой дверью, стоят хижины и мазанки самого примитивного вида, переходы, тропинки, посреди - купол часовни Истинного Креста, и вокруг гуляют абиссинские монахи в белых одеяниях и шитых кафтанах и служки в черном облачении. За эту площадку уже много лет идет бой между коптами и эфиопами, и сейчас преимущество в игре - у эфиопов. На Пасху эфиопы сооружают на крыше шатер и в праздник Света усаживают там своего епископа, с мантией на плечах и короной на голове. В центре шатра бьют в тугие, в рост ребенка, ярко раскрашенные барабаны. Очень хороши собой абиссинки, и лица их кажутся совершенно библейскими в свете свеч и луны.
Одна из самых замечательных живых церквей Святой земли находится в небольшом галилейском селе Абу Синая, на периферии Акки. Христиане села живут на вершине горы, а внизу живут многочисленные друзы и мусульмане. В селе есть обычная церковь, но на краю, на погосте есть и церковь-пещера, вырубленная в скале. Кажется, что она сохранилась со времен Гонимой церкви, а то и с более ранних времен. Подобные церкви-пещеры можно найти в монастырях Иудейской пустыни, но в селе такая церковь удивляет. Ее стены голы, посреди стоит каменный алтарь, висят иконы св. Георгия-Победоносца, которому посвящена эта церковь.
Но большая часть старых святынь и церквей страны "перешли в ислам" вместе с населением, и тут символична церковь св. Иоанна Крестителя в селе Себасте, на месте древней Самарии-Шомрона, ставшая мечетью. Эта огромная внушительная церковь с массивной кладкой византийских времен, с арками, поставленными крестоносцами, с сенотафом св. Иоанна, медленно и плавно переходит в мечеть.
Тот же процесс перехода можно увидеть в Абу Гоше, где части церкви крестоносцев послужили основанием мечети, на Масличной горе, где место Вознесения граничит с мечетью, и других местах. Для других церквей переход был более полным: так, церковь Газы превратилась в мечеть, но сохранила колокольню, правда, без колоколов; ее молитвенная ниша обращена к Мекке, но расположена не по центру. Собор в Рамле также стал мечетью, но та лишилась своих верующих.
Переход в иудаизм чаще происходил с вели. В Азуре, к. востоку от Яффы, семикупольный вели стал синагогой турецких евреев после 1948 года, в Явне древний и огромный вели Абу Хурера стал синагогой и святыней раббана Гамлиэля, возле Калькилии вели Наби Ямин стал местом паломничества для евреев, видящих тут могилу праотца Вениамина, Харам Хеврона, построенный над Двойной пещерой Махпела, и могилы Иосифа и Рахили относятся к тому же сорту гробниц. Нечто похожее на превращение церкви в синагогу произошло только в Шило, где древняя византийская структура была залита бетоном, и послужила основой молельни поселенцев.
ГЛАВА XXVII. ЕРЕТИЧЕСКИЙ МЕССИЯ
Евреи не признали Иисуса ни богом, ни Христом - Мессией. Мессия, "помазанник" - это Избавитель народа Израиля, потомок царя Давида, который возродит еврейству его былую славу. Идея Мессии появилась в сумрачные дни реставрации Второго Храма, когда жива была память о великолепии царства Соломона и его преемников. Мессия должен был возвратить Первый храм, а Второй - Господь унесет и поставит где-то на юге, в Негеве говорится в одной из легенд той поры. По мнению одних, Мессией мог стать любой герой, по мнению других - Мессией не мог стать никто вообще. По мнению Давида Флюссера у евреев к моменту смерти Иисуса не было идеи страдающего мессии, и его ученики ожидали победы, а не распятия. После гибели Иисуса они внесли смысл в трагедию и превратили поражение - в победу, смерть - в намеренную жертву.
Но если Иисус не был признан большинством народа Израиля, другой человек был. Его имя не всем известно. Правоверные евреи сплюнут или сморщатся, поминая его. "Не упоминать его ни добрым, ни худым словом" - решили раввины. И не от нейтральности худшее еврейское проклятие: "Да сотрется имя его". Как худшей каре этого мессию, Саббатая Цеви, предали забвению. Этот приговор был бы осуществлен - если б не Гершом Шолем, скончавшийся несколько лет назад в Иерусалиме светский теолог, знаток мистики, великий ученый и запоздавший на триста лет апостол Саббатая Цеви.
Гершом Шолем родился в ассимилированной еврейской семье в Берлине, "берлинец в третьем поколении", - говорил он о себе. Позднее он усомнился в ассимиляции и спросил отца: "Если мы такие ассимилированные, почему ни один немец-христианин ни разу не посетил наш дом?" Шолем занялся ивритом, стал сионистом, был пораженцем и пацифистом во время первой мировой войны, и, проклят отцом - немецким патриотом, уехал в Палестину. В отличие от светских сионистов, он погрузился в изучение еврейской мистики, в отличие от религиозных, он не исполнял заповеди Торы. Мистика и сионизм привели Шолема к образу Саббатая - лжемессии XVII века, увлекшего за собой миллионы евреев, а затем перешедшего в ислам. Мистика - потому, что саббатианство было высшим расцветом средневекового мистицизма, сионизм - потому что распространенным ругательством в адрес сионистов было сравнение с саббатианством (сегодня так ругают израильские левые религиозных националистов, как мы увидим, без особого основания). Интересно, что Гершом Шолем был одним из основателей Союза Мира, группы интеллектуалов, стоявших за мир с палестинцами - так что и сионизм его был особенным. Шолем поднял эту тему один - как выяснилось, о Саббатае мало что было известно - и в 1957 году издал запоздавшее светское "Житие Саббатая" - научный труд в двух томах. В 1973 году вышло значительно расширенное английское издание книги в издательстве Принстонского университета, в переводе Цви Вербловского.
Саббатай Цеви сумел сделать то, что не удалось Иисусу.
Если б апостолы древней иерусалимской церкви увидели, как миллионы евреев от Амстердама до Украины, от Йемена до Салоник ликуют, вознося имя Саббатая, они б умерли на месте от зависти и разочарования - вот такого приема они желали своему учителю, вот такого ликования. Легенда говорит, что даже рационалист Бенедикт Спиноза собрался идти в Смирну к Саббатаю, да узнал о его отречении. Саббатая поддерживали бедные и богатые, ученые и неученые, верующие и скептики. Об Иисусе можно спорить - соблюдал ли он заповеди и намеревался ли соблюдать их. Но на знамени Саббатая изначально было начертано отречение от заповедей - и даже это не помешало евреям.
Саббатианство было апофеозом иррационального иудаизма, существовавшего издревле и до наших дней рядом с нормативным, рационалистическим иудаизмом. Рационалистический иудаизм Рамбама, Виленского Гаона, нашего современника, проф. Исаии Лейбовича подчеркивал важность исполнения заповедей, традицию, отказ от мистики и экстаза. Как мы увидим в дальнейшем, именно это, на наш взгляд, бесплодное направление иудаизма было избрано израильской левой в качестве своего союзника как менее опасное, нежели иррациональное направление. Рамбам писал о временах Мессии: "И при Мессии ничего не изменится он не творит ни чудес, ни знамений, не воскрешает мертвых. Тора и ее законы останутся навеки. Мессия будет царь из дома Давидова, изучающий Тору и ведущий Израиль по пути Торы, который соберет изгнанников и отстроит Храм. Не ожидайте космических перемен..." Проф. Лей-бович говорит еще проще: "В иудаизме нет ничего, кроме исполнения заповедей".
Вторая школа, иррациональная, школа каббалы, св. Ари, Саббатая Цеви, Бешта, хасидов и покойного р. Кука предвидела революционное преобразование иудаизма в нечто совершенно новое. "Раайя Меемана" ("Верный Пастырь") говорит о том, что с приходом Мессии даже Закон, Тора будет изменена: вместо нашей Торы, Торы Справедливости, соответствующей Древу познания добра и зла, появится новый Завет, Завет Любви, соответствующий Древу жизни.
Слова эти были написаны в Цфате в XV веке, когда в городе поселились беженцы из Испании, сефарды. Сефарды принесли с собой каббалу, возникшую среди евреев Испании, но именно здесь это учение было радикально изменено.
Если Галилея похожа на свою сестру Иудею, то Цфат подобен Иерусалиму. Он стоит на высокой горе, и виден издалека, с берегов Кинерета. Видимо, на его огни указывал Иисус, стоя внизу, у озера, говоря: "Вы светоч мира. Город на горе нельзя спрятать" (Матф. 5:14). Трудно представить себе место, более насыщенное ностальгией, чем Цфат. Проходя по маленьким, поросшим травой-муравой дворикам Старого города, можно представить, что тут ты родился и вырос, что с этим рыжим котом ты играл в детстве и за этой девушкой с толстой косой ухаживал. Цфат менее экзотичен, чем Иерусалим, куда более обжит евреями, и в нем может возникнуть иллюзия непрерывности, или по крайней мере давности нашего пребывания в Святой Земле в обычном, простом и понятном смысле. Цфат похож на еврейское местечко начала века, знакомое по картинам Шагала или по рассказам дедов: идиллия с побеленными стенами хат на краю широкого и глубокого вади Амуд. Похож он и на еврейские кварталы старых испанских городов - Толедо, Кордовы, как будто их принесли с собой изгнанники.
Ощущения еврейской традиции, еврейских корней в Иерусалиме не возникает, потому что иорданцы разрушили до основания старый Еврейский квартал Иерусалима, и после 67-го года на его месте возник новый, богатый, дорогой, стилизованный под мавританский Восток, но совершенно американский район. Меа Шеарим в Иерусалиме не такой уж старый район, он возник около ста лет назад, и ощущения древности и корней, идиллии и устойчивости там не найдешь. Погибли еврейские кварталы и в Хевроне, где евреи были вырезаны в 1929 году, и в Тиверии, где об этом позаботилось время и прогресс. Чудом Цфат остался единственным местом, где возникает эта иллюзия. В Цфате действительно всегда жили евреи, и еврейский район Цфата сохранился с времен св. Ари. Хотя город был основательно разрушен землетрясением 1837 года - в год смерти Пушкина - основания домов и отдельные стены остались стоять, как в XVI веке.
Синагога и дом св. Ари находятся в самом низу старого города, в долу Амуда. Отсюда можно спуститься в одно из самых красивых мест в стране, к источникам в вади, Эн Поэм и Брехат Секви. Их разделяет соединяет - сказочный километр, полный купален на дне ручья, чистых родников, старинных мельниц, развесистых смоковниц. Смоковница над источником Эн Поэм - сказочной, неописуемой красоты. Она огромна, и меж корней, целиком укрытый ее сенью, бьет Эн Поэм, создавая крошечное озерко. Вода его баснословна, а в день, когда созрели смоквы, это место может соперничать с земным раем.
Святой Ари любил эти места, хотя чаще он молился выше по склону холма, в яблоневой роще. Со временем город охватил и яблоневую рощу, и на том месте, где молился св. Ари, возникла ашкеназийская синагога св. Ари с замысловатым резным ковчегом. Теперешнее здание было построено уже после землетрясения, в середине прошлого века, на месте старой синагоги XVI века. Но и новая синагога называется, как и старая: "храм святых яблонь". Жаль, что не осталось яблонь, а то была бы священная роща, каких немало в Святой земле.
Дом и синагога св. Ари были внизу, в Амуде. Это подлинная крепость, и в ней - колодезь для сбора дождевой воды, а рядом купель св. Ари. Деревянные стенки ковчега украшены узорной резьбой, и в нем в 1948 году находилось пулеметное гнездо. В темном закуте слева молился св. Ари. Св. Ари, Лев Цфата, р. Исаак Лурия Ашкенази (1534-72) создал полную еврейскую мифологическую систему, которая после его смерти, стараниями его учеников Виталя, Кордоверо и Саруга распространилась и стала принятой в средневековом еврействе. Космогония Лурии основывалась на идеях "сжатия", "разбитых сосудов", "исправления" и "подъеме искр". Сначала был Бог, и больше ничего не было. Затем Господь "сжался", освободив место для нашего мира. В получившемся пространстве стали явными силы Правосудия и Милости (или Справедливости и Любви, соответствующие нашей Торе и мессианскому закону). Ранее эти силы были смешаны в Боге. Само "сжатие" произошло, чтобы выделить жестокое начало Правосудия, чтоб Господь мог избавиться от него, то есть Сотворение мира было божественным катарзисом.
Божественный свет был заключен в сосуды, которые лопнули от напора и силы света. При этом 288 искр прилипло к сосудам и остались в нашем мире, а прочие вернулись к божественному источнику света. Поломка сосудов - это божественная катастрофа, поразившая Бога и происшедшая в нем. После падения Адама Шехина - женская ипостась Бога - и искры людских душ оказываются во власти осколков сосудов, то есть начала Правосудия. "Исправление" сводится к возвышению искр и освобождению их от власти осколков. Когда все искры будут освобождены, исправление - и Избавление - завершатся, Шхина и народ Израиля будут спасены. Таким образом, в руках Израиля не только собственное спасение, но и устранение последствий космической катастрофы, помощь Богу и исправление Бога.
Итак, муки еврейского рассеяния и изгнания были мифологизированы и получили вышний смысл. У Мессии появилась конкретная задача - сбор и освобождение искр из-под власти осколков. Был переосмыслен и образ Мессии: это уже не царь-победитель, но "муж мук, ведающий хвори", связанный с сатанинскими силами иначе осколки не будут ему подчиняться.
В Цфате возникла школа каббалистов, строивших всю свою жизнь вокруг расчетов и магии, которые должны были привести к Спасению, к приходу Мессии. Потенциальным Мессией был и св. Ари, и его ученик р. Виталь. Память о тех временах сохранилась в синагогах Цфата. Самая привлекательная из них - "Абухаб", южная (к Иерусалиму) стена которой не рухнула во время землетрясения. Она просторна, с высоким потолком и куполом посредине. В ее устройстве отражена магия чисел:12 окон - по числу колен Израиля и т.д. На потолке изображены венец Торы, венец царский. На Южной стене - трогательный рисунок гробницы матери нашей Рахили. Стены синагоги голубые - чтоб было прохладно летом. Вместо скамеек, как в европейских синагогах, молящиеся сидят кругом вдоль стен на заступке.
В этой синагоге хранится и свиток Торы, писаный св. Абухабом, автором "Светоча". Его вынимают три раза в год, в Судный день, Пятидесятницу и Новогодие - аббревиатура этих праздников (КШР) свидетельствует о чистоте и пригодности. По легенде, после землетрясения хотели перенести этот свиток в другую синагогу, "перенесли, да ночь не доспали - все помре". Свиток живо вернули. Совсем не пострадала при землетрясении синагога св. Альшиха, построенная в самаркандском стиле, но она редко открыта. Очень приятная, просторная, прохладная в жаркий день синагога р. Каро, создателя свода законов иудаизма "Накрытый стол". Внизу под синагогой каморка, где р. Каро явился ангел она обычно закрыта. Пониже находится синагога Белого Праведника, р. Иоси Бана, где по традиции погребен этот законоучитель III века. Его мощам приписывают чудодейственную силу. Каббалисты изначально старались приписать начало своего движения эпохе Мишны и Талмуда, и книгу "Сияние" соответственно приписывали р. Иоханану б. Заккаю, жившему во II в. Поэтому стал каббалистом в легенде и р. Иоси Бана. Прозвище Белого Праведника он получил так: власти запретили евреям Цфата брать белых кур и петухов для совершения обряда искупления в Судный день и обязали брать только черных. Пришли жители цфатские к святым мощам и праведник совершил чудо - обратил в последний момент черных кур в белых.
Про смоковницу, растущую в особом закуте во дворе синагоги, рассказывают страшную легенду: однажды р. Бана был за городом, а дома остался присматривать за рабочими, строившими синагогу, его сын. Рабочие проголодались и хотели уйти. Чтоб не прерывать работы, попросил сын р. Бана у смоковницы накормить рабочих, и та моментально выпустила смоквы. Пришел р. Бана, услышал рассказ сына и сказал: "Ты утрудил Господа прежде времени - смотри, как бы и тебя не сорвали прежде времени" - и в ту же ночь умер сын р. Бана.
Рассказ о сыне р. Бана относится, видимо, к анти-каббалистической традиции, или, скажем мягче, к серии предупреждений об опасности занятий магией. Такие рассказы есть и в Талмуде, где говорится о страшной опасности, поджидающей мистиков: рассказ о четырех мужах, вошедших в мистический "пардес" - сад, рассказ о Белых камнях и р. Акиве. Но в Цфате эти рассказы воспринимаются особо. Здесь же, за синагогой р. Каро, в маленьком садике находится место, где была могила знаменитого р. Иосифа делла Рейна, героя пьес, поэм и рассказов. Делла Рейна, каббалист, решил освободить душу Мессии из плена и вступил в единоборство с Сатаной, вооруженный тайнами магии. Паче чаяния он победил, скрутил Лукавого и потребовал от него освободить Мессию. Черт для виду согласился, но попросил у каббалиста поставить ему свечку. Делла Рейна поддался на эту уловку, уступил черту, и тот немедля освободился, причем закинул каббалиста чуть ли не в Тверию. Впоследствии делла Рейна перешел в ислам, как и Саббатай Цеви.
В Цфат и сегодня приезжают искать мистических откровений, но дома уже никого нет. В час молитвы, в канун субботы иллюзия "исконно еврейского Цфата" исчезает, как туман. Синагоги почти пусты, немногие молящиеся - новые иммигранты из Магриба. В Цфате почти нет "коренных" цфатцев, город был практически заселен заново после 1948 года. В наше время в Еврейский квартал въезжают новые ешивы. Я встретился с ешиботниками из ешивы Хабада. Ни один из них, - ни учитель, ни ученики - не знал ни имени делла Рейна, ни легенд о Белом праведнике. Древним синагогам Цфата они предпочитали свои, новые. Хабад получил разрешение построить "ешиботный городок" в Цфате, они разрушили немало старых домов, выровняли стойплощадку и на этом дело закончилось, "ешиботный городок" остался и слава Богу - на бумаге. К новому населению относятся и художники, занявшие дома бежавших арабов. Они в основном занимаются изготовлением халтуры, как на Монмартре.
Единственный интересный - ныне покойный - художник Цфата жил вне притона муз, работал часовщиком и рисовал в свободное время. В Цфате работы часовщика Шолема не сохранились. Арабов в Цфате нет - они бежали после того, как распространились слухи о ядерной бомбардировке города; на самом деле арабский район был обстрелян из вполне конвенционального миномета "Давидка".
Саббатай Цеви, венец лурианской каббалы, родился в 1626 г. далеко от Цфата - в Смирне (Измире), родители его были, возможно сефардами, но, возможно и ашкеназами община Смирны была сефардийской, но у сефардов нет имени Цеви. Он родился, как и положено Мессии, в девятый день месяца Ава, в день разрушения Храма - и умер в Судный день Иом Киппур, когда умирают "полные праведники и полные грешники". Смолоду он вел жизнь аскета и святого, изучал каббалу и совершал частые ритуальные омовения. Он дважды женился и дважды развелся, так и не познав жену. Современники вспоминали, что от него исходил дивный райский аромат - запах елея, которым он был помазан. Он произносил Непроизносимое Имя Божие: с времен разрушения Храма оно не произносится, но в Талмуде говорится, что в дни Мессии его будут произносить. Этим он провозглашал близость Пришествия. Саббатай был изгнан из Смирны и уехал в Салоники, откуда, его изгнали после того, как он пригласил раввинов на венчание", свое со свитком Торы (Мессия - Господин, Муж Субботы и Торы, как говорил и Иисус). В Стамбуле он отпраздновал одновременно Пасху, Пятидесятницу и Кущи как сделает после него и р. Нахман, о чем речь впереди. Но подлинный поворот Саббатай совершил в 1658 году, когда он заключил Новый Завет с Господом и получил Новый Закон, не правосудия, но милости, не справедливости, но любви. Поворот от исполнения заповедей Закона Моисея к полному отказу от них, поворот, который занял несколько десятилетий у христиан, был радикально совершен Саббатаем, освятившим нарушение заповедей. У евреев есть обычай - благословлять Господа при совершении различных действий; при питье вина говорят "Благословен Сотворивший плод лозы", при еде говорят "Благословен Извлекающий хлеб из земли" и т.д. При виде освобожденного узника говорят: "Благословен Разрешающий узников (асурим)". Саббатай ввел новое благословение: "Благословен Разрешающий запреты (исурим)". Не-евреям трудно даже понять революционность этой идеи: ни у христиан, ни у мусульман нет такого количества запретов, ограничивающих жизнь, как у евреев.
Нормативный иудаизм окаменел 25 веков назад, превратился в хорошо сохранившуюся мумию, в значительной степени благодаря этому ритуалу. После разрушения Храма окаменение пошло еще дальше. Но каменеет не народ, но только его культура. Живые силы народа раньше или позже сломают окаменевшую культуру, но это может произойти в рамках революционной преемственности, или в рамках преемственности биологической. Египетская цивилизация окаменела после реставрации Нового царства. Если б Эхнатон смог совершить свою реформу, возник бы Египет - преемник старого, но новый по духу. Эхнатон провалился, и новый Египет - наших дней - ни в коем смысле, кроме чисто биологического, по крови, не является преемником старого.
Саббатай, благословляя Освобождающего от запретов, коснулся мощного источника народной энергии.
Саббатай пришел в Святую землю, слава его постепенно росла. В Хевроне его видел молодой р. Куэнк и запомнил на всю жизнь: "Мы все не спали ночью, ходили вокруг Его дома и смотрели на Него. Он читал Псалмы... Его поведение устрашало, приводило в трепет, ни в чем Он не походил на обычных людей. Глаза мои не насыщались лицезреть Его".
Саббатай был послан иерусалимской общиной в Египет, собирать средства на синагоги. В Египте он взял себе в жены удивительную женщину, Сару. Ее родители погибли в 1648 году от рук казаков Хмельницкого, а она бежала в Амстердам. Там ей было послано откровение: ей суждено стать супругой Царя Мессии. Слухи о прекрасной деве, суженой Мессии, дошли до Саббатая, он послал за ней, она приехала в Египет и они повенчались.
А по пути обратно, в Святую землю, в Газе Саббатай встретился с человеком, который создал саббатианство - пророком Наганом Газским. Натан стал одновременно Иоанном Крестителем и апостолом Павлом нового мессианского движения, пишет Шолем. Несмотря на свое очарование, достоинство, благость, Саббатай не обладал сильным характером, был склонен к приступам депрессии и уныния, не мог объяснить свои теологические нововведения. Натан, блестящий каббалист, знаток Торы, человек мысли, действия, и пера, восполнил эти пробелы. Это было подобно встрече Иисуса во плоти со св. апостолом Павлом. Саббатай пришел к Натану, прослышав, что тот знаток в лурианском "исправлении". "Но когда Натан узрел Его, пишет современник, он упал пред Ним ниц и восславил Его". Саббатай, переживавший период депрессии, пытался отклонить эту честь. После трех дней колебаний (соответствующих трем дням погребения Иисуса) 17 таммуза Саббатай открыто провозгласил себя Мессией. День этот - день поста и траура по разрушению Храма стал праздником.
Община в Газе повиновалась Саббатаю, вслед за ней - общины Цфата и Хеврона. Самой туговыей оказалась иерусалимская община: "Уехал посланцем (шалиях), вернулся помазанником (машиях)", острили в городе. Саббатай собирался принести жертву на Храмовой горе в знак начала строительства Храма, но раввины города доставили его турецкому судье, как мятежника. Турок отказался взять на себя роль Понтия Пилата и отпустил Саббатая.
Верхом на коне и в зеленой мантии, как святой ислама, Саббатай въехал в Иерусалим, а затем отправился победным шествием в Алеппо. Повсюду его встречали ликующие толпы верующих. Каббалисты становились ярыми приверженцами Саббатая - письма неутомимого пророка Натана влияли на них. В синагогах Святой земли вместо молитвы за султана Стамбула возносили молитву за Царя Израиля, султана Саббатая Цеви. Его ученики продолжали именовать его, как апостолы - Иисуса, "абби", "учитель", а торжественно титуловали АМИРА - аббревиатура "Его Величество Царь наш и Повелитель", что звучало похоже на "эмир".
Сам Саббатай прямо утверждал свою связь с Богом, и еще более откровенно, чем Иисус - и это не мешало большинству евреев. Саббатай говорил: "Между мной и Господом Милосердным, (Шаддай) нет различия, расхождения или разделения". Он подписывался "Первородный Сын Господа" и "Я Господь ваш Бог Саббатай Цеви". Второй стих Библии он читал: "Дух Саббатая Цви витал над водами". Прославленное еврейское единобожие, которое, по мнению апологетов, мешало евреям принять Иисуса, не мешало принять Саббатая - после каббалистической обработки.
Он расторг Ветхий Завет и отказался от исполнения заповедей следующим путем: с десятью учениками он благословил Разрешающего запреты и вкусил запрещенный Торой (Исх. 29) хелев - внутренний тук барана. В Смирне он, как полноправный Господин Субботы, отменил субботу и отпраздновал ее в понедельник. Затем он отменил пост 10-го тевета, назначил вице-королей Рима и Константинополя и, как бы стремясь к катарзису, отправился в Константинополь. Слухи о чудесах, творимых Мессией, распространились по всему миру, хотя пророк Натан требовал веры без чудес:
"Вера в Мессию спасает, а без веры нет части ни в мире сем, ни в царствии грядущем". Тут саббатианцы практически приняли христианскую доктрину. Саббатай часто задумывался об Иисусе, и Натан провозгласил Иисуса "сатаническим антиподом Саббатая, которого новый мессия спасет и возвратит". Шолем пишет о "невероятной смелости идее Натана об эсхатологическом возврате Иисуса к своему народу, идее, повторенной впоследствии основателем хасидизма БЕШТом, так же спасавшим душу Саббатая Цеви".
В Константинополе Саббатай предстал перед Великим Визирем Ахмедом Копулу, человеком умеренным и миролюбивым. Саббатай произвел огромное впечатление на визиря. Мессия был заключен в замок Галлиполли, тюрьму для важных государственных преступников - но к нему свободно допускали верующих, он жил в почете и роскоши, признанный большинством евреев мира.
15 сентября 1666 года Саббатай предстал пред самим султаном. О деталях этой встречи есть два рассказа. По одному, Саббатаю был предложен выбор: совершить чудо, обратиться в ислам или погибнуть. Он сказал, что уже давно хотел перейти в ислам.
Султан обласкал новообращенного, дал ему высокий пост Хранителя Царских Ворот и пожизненную пенсию. По другой версии Саббатай лишь ответил "Да" на вопрос султана, хочет ли Саббатай быть его другом и оставаться во дворце.
Отступничество, другого лжемессии было бы концом движения. Но вера в Саббатая была слишком глубока, и его ученики совершили то же чудо, что и ученики Иисуса. Как писал Ренан, "энтузиазм и любовь не ведают безнадежности. Вместо того, чтобы отчаяться, они нарушают реальность". Ученики Иисуса были потрясены распятием и смертью Мессии, - и нашли в Библии не существовавшую ранее доктрину смерти Спасителя, избавляющую человечество. Потрясенный отступничеством Саббатая пророк Натан взялся за подобную задачу, и объяснил в своих письмах это так:
Моисей соблюдал египетские обычаи при дворе фараона, а он был первым Избавителем;
Эсфирь ела ритуально запрещенную пищу во дворце Артаксеркса, чтоб принести избавление Израилю. Отступничество было таинством спуска в мир "осколков", чтобы извлечь до конца все искры. Царь Давид был при дворце царя Гата, праотец Авраам спускался в Египет. Мессия-страдалец Исаии, 53, который был "ранен за грехи наши" это Саббатай Цеви, потому что "мехолал" означает не только "ранен", но и "святотатствовал". Саббатай подобен пеплу рыжей телицы (Числа, 19), который превращает чистых в нечистых, и нечистых - в чистых.
Сторонники Саббатая также перешли в ислам, но в тайне они исповедовали эзотерический иудаизм саббатианского толка и верили в возврат своего Мессии, скончавшегося в 1676 в городке Ульцинь на Адриатическом море. Саббатианская секта "донме" просуществовала в Салониках вплоть до начала XX века. (Утверждают, что Кемаль Ататюрк - родом из сабатианцев. Среди министров правительства Ататюрка было, по крайней мере, два саббатианца "донме"). Были саббатианцы и в Восточной Европе, где они для виду оставались правоверными евреями. Позднее многие из них присоединились к мессии Иакову Франку и стали католиками, другие нашли приют в зародившемся тогда хасидизме.
Хасидизм пытался спасти те элементы саббатианства, которые могли вписаться в нормальное существование еврейского народа в Рассеянии. Хасиды отказались от мессианства, от нарушения заповедей, от создания еврейского царства в Святой земле, они сохранили веру в "малого мессию" своего праведника. Основатель хасидизма Бешт явился не-евреям, встречался с разбойниками, спорил с Сатаной и летал на небо. Его праправнук, р. Нахман из Брацлава, скончавшийся в Умани в 1810 году, считал себя Мессией, праздновал все праздники в один день, мог исполнять заповеди духом, не исполняя их во плоти. Но революционная идея отказа от заповедей не была воспринята его учениками. И тут мы подходим к главной проблеме иудаизма - почему евреям не удалось ассимилировать палестинцев, или амальгамироваться с ними в единый народ. Ответ на этот вопрос мы найдем в двух местах в Иерусалиме - в Меа Шеарим и на Храмовой горе.
ГЛАВА XXVIII. ХРАМОВАЯ ГОРА
Итак, настало время вернуться в Нагорье, в место, где находятся ответы на все вопросы - в Иерусалим. Иерусалим Священного Писания - это маленькая деревня в горах, похожая на прочие деревни Нагорья. На склоне холма стоят дома жителей, окруженные прочной каменной крепостной стеной. Внизу, в долине у подножья холма, бьет источник. Осторожные селяне врезали подземный ход и шахту в склон горы, чтобы получать воду, не выходя за крепостную стену во время частых осад. На вершине холма - дом мухтара - местного царя. На вершине чуть более высокого холма к западу от села - святое место, местный вели.
Источник Иерусалима прекрасен и полноводен. Он бил неравномерно, и поэтому в библейские времена он назывался Гихон - Толкач. В наши дни его неравномерность уже не заметна. Подземный ход и шахта для доступа к воде начинаются неподалеку от крепостной стены тех времен. Вы входите в подземелье, оттуда ведет длинный наклонный подземный ход в глубь горы. Когда наклон кончается, знайте - вы находитесь под крепостной стеной. В конце огромного, в три человеческих роста вышиной, подземного хода, прямо колодцем вниз спускается шахта. На ее дне - вода Гихона.
Но это была "аварийная система", в нормальное время вода Гихона текла вдоль склона горы, где - в тоннеле, где - в акведуке, вырываясь каскадами из "окон" и поливая посадки в долине. Как и в любой палестинской деревне, в конце водовода находился большой водоем, и вокруг него - сады.
Военно-политические проблемы тех лет прямо отражались в гидравлических системах. Подняться по вертикальному колодцу из пещеры источника в город практически невозможно - это двадцатиметровый отвес. И в наши дни редкий альпинист со всем оборудованием подымется здесь. Все же, видимо, по этому колодцу ("цинор") в городок вошла дружина царя Давида;под водительством Иоава (2 Царей, 5). Они совершили невозможное и взяли город.
Куда позднее, когда Иудея ждала натиска ассирийских полков, царь Хезекия решил добиться большего - не только обеспечить подачу воды в город во время осады, но и лишить осаждающих воды. Для этого по его слову каменотесы Нагорья перекрыли старый акведук и тоннель с окнами и прорубили в толще скалы огромный тоннель полукилометровой длины. Тоннель начинался в пещере источника, а кончался с другой стороны холма, на котором стоял город, в большом водосборнике. Самое пещеру источника Хезекия велел замуровать, и - удивительная вещь! - на протяжение двух тысяч лет иерусалимцы не знали, где, собственно, бьет источник. Так прочно забыли это, что и в дни Ирода, и в византийские времена считали, что тоннель Хезекии - как и большинство врезанных тоннелей - кончается в подземной пещере, найденной при его сооружении. Только в XIV веке землетрясение обнажило скрытый Хезекией вход в пещеру источника.
Этот вход находится глубоко под землей, к нему ведут многие ступени, и поэтому сегодня его называют Умм эль Дарадж - Мать Ступеней. Христиане называют его Источником Девы Марии. Тут можно войти в тоннель и спокойно, не сутулясь, пройти по всей его длине. В жаркий летний день это одно из приятнейших мест в Иерусалиме - вода прохладная, чистая, доходит до пояса, и брести по ней - одно удовольствие, если в тоннеле нет толпы туристов. Выход в "колодец Уоррена", как называют вертикальную древнюю систему, заблокирован, от страха новых Иоавов. Сам источник в принципе не отличается от других, описанных нами. Его хорошо осмотреть и понять после обычного, неизвестного и безымянного источника, чтобы понять его неуникальность. Вода источника льется из тоннеля в большой водосборник - купальню Шилоах (Силоэ, Силуан), и в наши дни израильтяне называют и сам источник - Шилоах. Водой этой Иисус возвратил зрение слепцу (Иоанн, 9). Ниже, за водосборником, растут большие смоковницы, крестьяне выращивают овощи - тут находятся плодородные и орошаемые земли, как, скажем, в Сатафе под источником и водоемом.
Все же, видимо, древняя система акведуков и тоннеля, существовавшая до Хезекии, была красивее и позволяла орошать весь склон. (Ее следы были найдены археологами.) Игал Шило считает, что пророк Исаия (8,5) осудил ее разрушение словами: "Народ пренебрег тихо текущими струями Силоэ". Иерусалим к тому времени рос и становился городом, и уже не мог тратить воду на окрестных коз, как раньше. Немного дальше - еще один источник, превратившийся в наши дни в колодец. Местные жители называют его Вир Аюб - колодезь Иова, или, по другой версии, Иоава, ибо возле него Иоав, покоритель Иерусалима, пытался воцарить Адонию сына Давида в Израиле. Так связаны эти два источника - у Гихона был помазан на царство соперник и брат Адонии, Соломон Премудрый. Когда вода переливается через край в Бир Аюбе, иерусалимцы устраивают праздник - значит, наступил хороший мокрый год.
Еще дальше на юг - маленький источник Эн Луза, тоннель которого не уступает по длине - но не по высоте! - тоннелю Гихона. Все эти места к востоку от источника мало изменились с тысячелетиями. Благодаря тому, что город уполз далеко на запад от своей колыбели, старый Иерусалим, о котором мы говорим, выглядит сейчас, как в дни царя Мельхицедека, когда сюда заглядывал Авраам. На холме, где стоял город тех времен, над источником и вкруг шахты цинора, видны руины, высеченные в скале могилы - одну из них считали было могилой царей Иудеи, Давида и Соломона и их потомков.
На склонах вокруг живут бедные люди - до 30-х годов здесь жили и йеменские евреи, которых не очень-то считали за евреев в те дни. Со стороны Умм эль Дарадж, у северного входа в туннель источника, в долине Кедрона сохранилось несколько древних могил, из которых самый красивый сенотаф носит название Памятник Авессалома, непокорного сына, хотя считают, что она гораздо более поздняя. Тем не менее традиция была, и поэтому проходившие паломники бросали в памятник камнем - не бунтуй, мол, против отца - и с веками обелиск был почти совершенно погребен и раскопан уже в новое время. По другой легенде, на обелиске раньше была рука - это видимо, связано с тем, что на иврите "рука" и "память" - омонимы - и руку сбил выстрелом сам Наполеон, который и в Иерусалиме-то не был.
За могилами в глубокой долине Кедрона начинается старинный масличный сад с толстыми деревьями - это Гефсиманский сад, в котором, на нижнем этаже церкви св. Стефана мы жили когда-то. Тогда с нашей веранды, которая была, по сути дела, обычной террасой в складке горы на спуске ложбины, видна была слева, к северу, церковь Марии Магдалины, Гефсиман-ская церковь, масличный сад, гробницы Кедрона, а справа была гора, окруженная толстой крепостной стеной, и в центре ее - замурованные ворота.
Это и была та самая гора, на которой жители Иерусалима поклонялись Богу, на которой стоял и стоит местный вели города. Обычно наше понимание этой горы сбивается знанием современной географии города. В современном Иерусалиме Храмовая гора стоит на самом краю, как Останкинская башня. Но в нашем Иерусалиме - палестинской деревне - Храмовая гора нависала над городом. Внизу родник, еще ниже - водосборник и сады, а выше - город, куда ведет вертикальная шахта для подъема воды. Еще выше - гора, типичная высота, бама, и на ней местный кумир - огромная скала. Культ камней - один из древнейших в мире, и он и по сей день практикуется у японцев-шинтоистов и у корейцев. Мы уже видели, что местное население Святой Земли и по сей день, как и в глубокой древности, поклоняется на высотах камням, деревьям, местным богам. Так же древен и культ скалы на вершине Храмовой горы.
Скала эта, которую евреи называют Эвен га-Штия, Краеугольный камень мира, а палестинцы - аль Сахра, Скала, потрясает человека и по сей день. Стоит войти под Золотой Купол Омара, и вы увидите: посреди роскоши, лазури, позолоты, мрамора и убранств торчит из земли огромная, подлинная, необработанная скала, вполне достойная быть символом Нагорья, старший брат всех камней скалистой Иудеи. На эту скалу взгромоздил Господь весь мир в третий день творения. На нее предок евреев и арабов Авраам принес своего сына, чтобы заклать его по слову Божию, но в последний момент Господь остановил его руку и сын остался жив. На этом камне спал внук Авраама, Иаков, когда он бежал от гнева брата. На нем восстал Ангел Господень с простертой десницей в день, когда мор поразил город при царе Давиде. На нем царь Давил упокоил скрижали Завета, полученные Моисеем на горе Синай. На нем его сын Соломон построил Храм. На нем был построен Второй Храм. На него ступил Магомет и отсюда архангел Гавриил поднял его на небо, а затем вернул в Мекку, как рассказывается в 17-й суре Коране. Такова предыстория камня.
Его история начинается в 638 году, когда носители семитского монотеизма, арабы Хиджаза заняли Иерусалим, разбив византийцев. Они нашли вершину Храмовой горы заваленной мусором и щебнем - по традиции, местные христиане заваливали гору (как и памятник Авессалома) во исполнение пророчества Иисуса о запустении Святого города. На самом юге Храмовой горы, там, где стоял Храм, ничего не было, кроме щебня и мусора. Принявший ислам еврей Кааб эль Ахбар показал повелителю правоверных халифу Омару правильное место. Воины ислама разметали мусор и перед ними обнажилась огромная скала - истинная вершина горы. Скала Соломона. Три дня лили очистительные дожди, смывая многовековую грязь. Затем по приказу халифа Омара ибн Хаттаба над скалой соорудили временное здание, а через шестьдесят лет оно было заменено в царствие халифа Абд эль Малика на стоящее и по сей день роскошное сооружение, которое арабы называют Куббат аль Сахра (Дом Скалы), евреи - Кипат га Захав, Золотой Купол, а люди несведущие - мечетью Омара, хотя эта святыня - не мечеть и не Омара: мечеть была воздвигнута на юге горы, на месте византийской базилики.
(Недавно появилась теория, по которой подлинная Скала - не эль Сахра, но плоский камень, находящийся в двух десятках метров к западу от нее, под маленьким куполом Духов (или Ветров, или Скрижалей?). Такого мнения придерживается д-р Ашер Кауфман, основывающийся на аэрофотосъемке горы и на источниках. По его мнению, Скала должна была быть против Золотых Ворот. Кроме того, плоская скала больше подходит для возложения ковчега, чем эль Сахра. Д-р Кауфман считает, что халиф Омар верно означил место, но Абд эль Малик построил свое святилище рядом, а не на месте, указанном Каабом эль Ахбаром. Несмотря на некоторую популярность теории Кауфмана, трудно поверить, что исторические ошибки такого размаха поддаются исправлению - за тринадцать веков камень эль Сахра стал в любом случае главной святыней горы.)
О том, почему мечеть была построена не там, а на юге от Скалы, рассказывает иерусалимский историк Абу Джафар эль Табари, родившийся в год взятия Иерусалима Омаром. По его словам. Кааб эль Ахбар хотел построить мечеть к северу от Скалы, но халиф Омар сказал ему: "Сердце твое осталось еврейским. Кааб. Ты хотел бы, чтоб мы поклонялись при молитве вашему камню, потому что это кибла, направление Мекки. Нет, мой друг, мы будем молиться к югу от камня, чтобы никто не думал, что мы ему поклоняемся".
Возможно, и эта история высосана из пальца - в золотые дни ислама, когда Палестиной правила династия Омейядов, местные мусульмане совершали паломничество в Иерусалим вместо Мекки, да и первая кибла, направление молитвы, была направлена к Иерусалиму, а не к Мекке самим Мухаммадом. Мекка и Иерусалим схожи и потому, что местные святыни этих городов стали со временем универсальными. В Мекке до Мухаммада поклонялись хиджазцы двум святыням - источнику Замзам (его открыл архангел Гавриил, чтобы спасти Агарь и Исмаила) и черному камню Каабы, эль Хаджар эль Асуад. Этот мекканский культ существовал по крайней мере за пятьсот лет до побега пророка в Медину. Сначала Мухаммад хотел запретить старый культ, но затем, разочаровавшись в евреях, построил новую веру на базе старых мекканских поверий.
У сходства Иерусалима и Мекки есть и более глубокое основание. Иерусалим не относится к Леванту и Средиземноморью, но к той стране, что тянется от Йемена и Мекки с Мединой до Аммана и Шхема, Хеврона и Иерихона. К востоку от Иерусалима лежит пустыня, и она накладывает свое клеймо на жизнь города. Иерусалим - сестра Мекки, не Яффы. Каждый раз я удивляюсь, что можно ездить из Иерусалима в Тель Авив к Средиземному морю без паспорта. Дело не в политике - в ветрах, в горах, в море. И поэтому Иерусалим и соперничал с Меккой, не с Яффой.
Когда-то вели Иерусалима стоял на вершине некрутой горы, но с тех пор топография резко изменилась. Сейчас ее вершина - плоский четырехугольник, обнесенный стеной. В центре четырехугольника - на три метра возвышается платформа вкруг Скалы. Сначала Соломон, а позднее царь Ирод Великий насыпали здесь сотни и тысячи кубометров грунта, чтобы было место для храма там, где, видимо, хватало места для гумна и обычного вели. Храм был расположен вдоль оси восток-запад и обращен входом к Масличной горе. Самый широкий двор его был для всех - евреев и не-евреев, и в те времена множество не-евреев поклонялось Богу Израиля. Дальше дворы и строения шли по принципу матрешки: меньший двор - для Израиля, меньший - только для мужчин, меньший - для священников и самый маленький. Святая Святых, где находилась Скала и куда заходил только первосвященник только раз в год, в Судный день, Иом Кипур.
На Масличной горе напротив храма совершался важный обряд - там время от времени сжигали рыжую телицу, прах которой обладал магическим очистительным свойством; он снимал ритуальную нечистоту. Ритуально нечистый человек не мог войти во внутренний двор храма, источников ритуальной нечистоты было множество, из которых самый известный - нечистота, вызванная прикосновением или приближением к трупу.
В храме приносили жертвы - резали скот, посвящая его Господу. Во дворе храма собирались паломники - три раза в году все сыны Израиля должны были прийти в храм. Храм собирал налоги и хранил огромные сокровища на случай национального бедствия. Можно сказать, что Иерусалимский храм был самым мощным финансово-экономическим учреждением Иудеи, и соответственно одним из важнейших политических факторов. Храмовая служба совсем не походила на принятую сегодня у евреев - священники молились за народ, в то время как после разрушения храма народ стал молиться сам за себя. Храм был более открыт для не-евреев: они могли придти в храм, принести жертвы, послушать богослужение - и недаром массы не-евреев принимали на себя веру в Единого Бога.
Храм был разрушен дважды - в первый раз вавилонянами, второй раз римлянами. Отстроенный при Нехемии храм был куда меньше первого, Соломонова, и народ плакал, вспоминая утерянное великолепие. Тогда возникла вера, что Мессия восстановит роскошь Первого храма, а Второй Храм он отнесет куда-нибудь в Негев, в южные пустыни. Затем Ирод Великий полностью перестроил Второй Храм, так, что некоторые называют его храм - Третьим. Но, видимо, не зря Господь не разрешил в свое время царю Давиду построить храм, потому что он был "человек крови". Ироду, куда более кровавому, чем Давид, не было дано построить храм на долгое время - прошло лишь семьдесят лет со дня его смерти и построенный им храм был разрушен.
Евреи пытались отстроить храм во время восстания Бар Кохвы, об этом шла речь при Адриане, при Юлиане, во время недолгого персидского правления в начале седьмого века. Неудачи привели к возникновению естественной защиты души - храм будет отстроен только Мессией и только сверхъестественным образом. С тех пор возник новый иудаизм - иудаизм без храма, иудаизм исполнения заповедей, мицвот вместо жертв и приношений. Более точно говоря, иудаизм заповедей стал складываться еще в дни Второго храма, и к этому направлению принадлежали фарисеи. Разрушение храма лишь помогло этому движению окончательно отделаться от храмового ритуала и жертвоприношений. Новый иудаизм был экс-территориальным, бесхрамовым, территорию и храм заменили многочисленные заповеди и запреты.
Преемник иудаизма в Палестине - ислам - воссоздал храм в дни Омайядов, когда именно сюда, на Харам эш-Шариф (Благородное Святилище), как называется сегодня двор храма, устремились паломники со всех сторон омайядского халифата, и в том числе местные жители Палестины, потомки израильтян, оставшиеся здесь. Ислам, как и поздний иудаизм, не знал жертвоприношений, но молитвы. В том, что еврей Кааб указал Омару ибн Хаттабу, где построить святилище, можно увидеть символизм преемственности: халифат был преемником царства Соломона, и комплекс Харам аш-Шариф был преемником храма Соломона.
Харам аш-Шариф - место дивной красоты и святости, старший брат всех высот Святой земли. На нем разбиты сады, оно ухожено и взлелеяно, и посидеть в тени деревьев Храма прекрасно в знойный день. Только курить, есть и пить там нельзя, что пресекает в корне идею пикника на святом месте. На Храме много кошек странной рыжеватой расцветки, собак не бывает. Наверх ведут много ворот, но в наши дни туристы могут войти только через Магрибские ворота у Стены Плача. В стране микроклиматов подъем на Харам от Стены Плача потрясает - из удушающего пекла человек попадает в рай, где дуновения ветерка и кроны деревьев создают прохладу, где течет вода фонтанов и где сверкает синевой и золотом Купол Скалы. У Стены Плача, места, куда пускали евреев молиться после изгнания крестоносцев в 1244 году, и которое поэтому стало со временем святым, почему-то страшная жара летом и ветер приходит только с востока, из пустыни. Стена Плача - часть огромной, иродианской кладки, стены, окружающей Храмовый двор со всех сторон, а избрана она была для поклонения в основном потому, что находилась внутри города и рядом с Еврейским кварталом. С веками возникла путаница и к этой стене стали относить слова Талмуда: "Западная стена Храма не рухнула, но осталась стоять и по сей день". На самом деле Западная стена Храма, о которой говорится в Талмуде, давно исчезла - видимо, еще до Омара, хотя она пережила разрушение, учиненное римлянами. Стена Плача - не стена Храма, но опорная стена иродовой насыпи. Евреи любят записывать пожелания на листках бумаги и засовывать их между камнями Стены.
Среди этих пожеланий вряд ли найдется много просьб о возвращении Храма. Хотя евреи просят каждую Пасху у Господа отпраздновать следующую Пасху в Иерусалиме Отстроенном, - т. е. в Иерусалиме с Храмом, слова эти не принимаются всерьез. Так, если бы Храм был отстроен, то евреи праздновали бы пасху, как самаритяне, а это кажется нынешним израильтянам диким и варварским обычаем. Только в последнее время, через двадцать лет после штурма Иерусалима силами Моты Гура, объявившего: "Храмовая гора взята!", на периферии израильской мысли возникли идеи строительства Третьего Храма. Впрочем, большинство говорящих об этом даже не понимают, о чем говорят, и руководствуются только желанием навредить палестинцам, прогнать сарацинов, выжить басурман. К этой категории относятся правые экстремистские группы вроде "Верных Храмовой горе" Гершона Саломона. Они хотели бы увидеть там израильский флаг, прогнать арабов, построить еще одно поселение, скажем, Штия (Краеугольное) - под пару поселению Браха ("Благословение") на горе Гризим. Можно было бы и синагогу построить, а то и храм, хотя зачем, что и как - им не ясно. Для милитантных евреев Храмовая гора - аналог Двойной пещеры Махпела в Хевроне, которую понемногу захватывают еврейские поселенцы Хеврона. К вере их эмоции отношения не имеют.
Религиозные ортодоксальные евреи в черных шляпах и с пейсами, населяющие Меа Шеарим и всяческие гетто от Бруклина до Парижа, не принимают идеи Третьего храма. "У нас молитвы и учение вместо жертвоприношений" - говорят они. Раввинат запрещает евреям подыматься на Храмовую гору, и большинство религиозных соблюдает этот запрет. Одна из причин - за отсутствием пепла рыжей телицы народ ритуально нечист, и не имеет права заходить на Храмовый двор. Причина более подлинная - Храмовый двор затабуирован, чтоб не было искушений. Либеральные светские евреи, голосующие за Рабочую партию и за Движение за гражданские права, как правило, не интересуются Храмовой горой, как и вообще Нагорьем и местной стариной, связанной с религией. Для них, для подлинных израильтян, потомков поселенцев, подмандатной Палестины, совпадение имен нового Израиля и древнего Израиля - совершенно случайно, а существование Храмовой горы в западной просвещенной державе - исторический курьез наподобие пирамид в арабском Египте. Разговоры о храме их возмущают. Более того, это единственная точка, в которой они поддерживают крайних ортодоксов в Меа Шеарим и в раввинате. Если израильский социалист хвалит раввинат - значит, речь идет о Храмовой горе. Одна из причин - оправданный страх перед религиозно-националистическим фанатизмом, который может в любую минуту пробудиться и залить страну. Другая - боязнь любого радикализма, присущая консервативной израильской "умеренной левой".
К северу от Храмовой горы лежит Мусульманский квартал Старого города, район бедноты, наименее привлекательный из его четырех кварталов. В нем поселились еврейские религиозные радикалы - единственная группа милленариев - хилиастов, думающая о создании Третьего храма. В среде милленариев сложилось поверив, что стоит принести пасхальную жертву на Храмовой горе - как придет Мессия. Поэтому эти группы стараются путем магического акта - взрыва Золотого купола и жертвоприношения - привести Избавление и Царство Божие на земли. Центр милленариев - ешива "Торат Коаним", где готовят одежды для первосвященника и обсуждают технические детали службы в храме. Автор книги "Израильтяне" Амос Эйлон называет их "саббатианцами" - потому что они верят, что мы живем в мессианскую эру.
Но, говоря словами Эйнштейна, эта теория безумна, но недостаточно безумна. Милленарии, как и любые другие еврейские радикалы в сфере религии не рискуют оторваться от Пути - Галахи, свода запретов и разрешений, который в свое время низверг Саббатай Цеви. И у них национализм и шовинизм, ненависть к другим народам является доминантой. Иными словами, и они не предлагают выхода из религиозного кризиса иудаизма, самой острой опасности еврейского Израиля да и всего еврейского народа.
После того, как Просвещение разрушило стены гетто - а это произошло в XVIII-XIX ее., в зависимости от страны и места, - ортодоксальная религия отступила. В иудаизме сложилось несколько направлений. Либеральное и реформистское течение облегчило обрядность, упразднило многие ограничения. Оно похоже на сильно разбавленную версию протестантизма, и его основной недостаток - или достоинство - абсолютная вменяемость. Оно не увлекает и не захватывает, и в Израиле оно почти не представлено. "Черная" (по цвету одежды) ортодоксия - это застывшая нежить из гетто, не способная ни умереть, ни ожить. Ее бастион - Меа Шеарим, самоназвание - "харедим", "страшащиеся" (Господа). Большинство населения живет на пожертвования государства и американских евреев. Жители Меа Шеарим - нездорово одутловатые или чахлые и сутулые - выглядят как пародия на еврейский народ и больше всего напоминают самаритян - тот же высокий процент вырождения, та же вера в собственную правоту и богоугодность. Их особое положение в израильском обществе было дано им сионистским истаблишментом за одно достоинство - абсолютную ожиданность и консерватизм. Социалистический сионизм предпочитал самые консервативные религиозные круги, потому что они ничего, кроме денег, не хотели и не бросали идеологического вызова сионизму. Лишь впоследствии, прочно окопавшись на этих позициях, "харедим" перешли в наступление и в области идеологии - потому что сионизм не смог дать ответа в религиозной сфере.
Время от времени появляются сообщения о массовых обращениях в веру предков, о целых боевых эскадрильях, перебирающихся в Меа Шеарим, об артистах, нашедших Бога и покой в ешиве. Массового движения такого рода нет - и быть не может, и по сей день больше молодых евреев увлекается буддизмом или учением Ли Сан Муна, нежели ортодоксией. Но флирт идет: молодые американские евреи в поисках "корней" попадают в ешивы "Эш Тора" и "Ор Самеах". Прошедшие через медитацию и наркотики оказываются в ешиве "Тефуцот" на горе Сион. Русские евреи, метавшиеся между церковью и синагогой, находят их синтез в движении "Хабад" у Любавичского реббе. Простые израильтяне, что не слыхали о Хумейни и Иисусе, оказываются в ешиве "Ор Хаим" в Бухарском квартале возле Меа Шеарим.
Общие черты "обращенцев" - отсутствие покаяния, ярый национализм, вера в своего "гуру", строжайшее соблюдение всех заповедей - указывают на то, что речь не идет о движении, способном увлечь массы.
В нашем веке в национально-религиозных кругах возникло движение, искавшее религиозное выражение своим чаяниям. Его центры - ешива "Мерказ га-рав" в Иерусалиме, кибуц Кфар Эцион и поселок Офра - новые еврейские поселения в Нагорье. Условно говоря, с этим движением связан "Гуш Эмуним", союз религиозной националистической молодежи из высших слоев израильского общества, а до него на том же пути стояла Национально-религиозная партия и движение "Бней Акива". Их религиозный поиск тоже был мало успешным и практически завершился ничем - они пришли к крайнему национализму и подпали под влияние "харедим". У них не хватило дерзости в сфере чисто религиозной. Вместо того, чтобы пойти по стопам реформаторов - Моисея, Иисуса, Магомета, Саббатая, Лютера, они пошли по пути Савонаролы, вместо реформы избрали ортодоксию, вместо антиномичности - номичность.
Они не смогли понять, почему все успешные реформаторы иудаизма пытались в первую очередь поразить Галаху, разрушить ее, оторваться от нее. Вместо этого они пытались - и пытаются - интерпретировать Галаху и действовать в ее рамках. Червяк, ползущий по кривому суку, не ощущает кривизны сука - говорится в примере, популярном среди физиков-релятивистов. Так и "возрожденцы" - религиозные сионисты не заметили, что нельзя добиться возрождения религии, не оторвавшись от кривого сука Галахи. Вместо религиозного поиска они нашли для себя бастардизированную смесь национализма и ортодоксии.
Неудачей религиозной реформы Эхнатона Тойнби доказывает мертворожденность возрожденного Египетского государства. Неудача религиозной реформы сионизма может служить подтверждением тому, что и еврейству не удалось выйти из своего фоссилизированного, окаменелого состояния, в котором оно оказалось века назад. Мумии и фоссилы могут храниться очень долго - так, друзы хранят уже тысячу лет веру, в богоподобие сумасшедшего египетского халифа Хакима. Но ожить они не могут без очень солидной религиозной встряски.
В иудаизме латентно существует идея, способная произвести эту встряску - но она ассоциируется со страшной опасностью. Это идея мессианского иудаизма, Нового Завета, который возникнет вместо старого с приходом мессии. Рамам-рациона-лист не принимал этой концепции и считал, что и с приходом мессии сохранится нормативный иудаизм, но существует и иная традиция, отраженная и в Талмуде (Нида, 61б), по которой в мессианский век падут запреты и будут отменены заповеди. Поэтому последователи мессианских движений - христиане и саббатианцы - практически отказались от соблюдения заповедей. Большинство народа Израиля приняло в свое время подход Саббатая Цеви, благословлявшего над запретным туком Разрешающего запреты.
Рабби Нахман из Брацлава "пошел другим путем". Его опыт показывает, что уже к XIX веку любые "еретические", "христианские", "мессианские" идеи могут найти себе место в лоне правоверного иудаизма. Хасиды р. Нахмана живут и по сей день в Меа Шеарим и в Старом Городе, но они не понимают революционность его учения. Идеи р. Нахмана подтверждают слова Гершона Шолема: "Еврейская религия - это то, во что веруют евреи" и опровергают априорный подход к дозволенному у евреев. Интерес к его учению и личности возродился в наши дни, стали ставить его пьесы, печатать его рассказы, беседовать о его загадках.
Первый "мессианский" шаг р. Нахман совершил во время странной поездки в городок Каменец-Подольск, связанный с еврейской историей с именем Якова Франка, позднего саббатианца и ересиарха. Видимо, там он боролся за душу Франка, как до него БЕШТ боролся за душу Саббатая, а Саббатай - за душу Иисуса.
После возвращения из Каменец-Подольска р. Нахман отправился в паломничество в Святую Землю. Близкие пытались удержать его и спрашивали, как и на что им жить, если он уедет. Р. Нахман ответил своим дочерям, как мог ответить и Иисус (Матф. 10:36): "Ты поедешь к свекру, твою старшую сестру возьмут в няньки к чужим людям, младшую возьмут другие из милости, а мать твоя пойдет кухарить. А всю утварь в доме я распродам на домашние расходы".
Р. Нахман прибыл к берегам Святой Земли в канун Нового Года, Рош ха-Шана. Помолившись на берегу, он стал собираться в обратный путь - ему хватило одного дня в Святой Земле, и вот по какой причине. Многие заповеди иудаизма можно исполнить только в Святой Земле. Впоследствии, когда р. Нахману угрожали плен и рабство, где он не смог бы исполнять заповеди, он объяснил своему ученику, что исполнил все заповеди разом в Святой Земле, и что после этого он может исполнять их "духом", не исполняя "во плоти".
Ведь и праотцы Израиля исполняли некоторые заповеди (например, ношение филактериев) духом, а не реально, во плоти. Но это же было и одной из радикальных идей христианства (приношение жертв духом, а не во плоти, "К Евреям" 9:14 и т.д.). Как смог р. Нахман исполнить заповеди, связанные с различными временами года - в один день? Видимо, он смог свести все времена года в один день - Рош ха-Шана - для своего единократного исполнения заповедей. Так и Саббатай праздновал на одной неделе Кущи, Пасху и Пятидесятницу, и Иисус называл себя "Господином Субботы".
Р. Нахман не дошел до антиномичных дел, он не ограничился исполнением духом, но продолжал исполнять заповеди и во плоти - хотя, по его собственной концепции, он мог бы обойтись и без этого. В этом сказалась нерешительность его души. Он не был уверен, предстоит ли ему стать Мессией сыном Давида или его страдающим Предтечей из дома Иосифа. Он не посмел протянуть руку к царской короне Израиля и благословить Разрешающего запреты. Он утверждал, что может пренебречь заповедями, но не сделал этого шага, боясь, что его проклянут и объявят отступником.
Во имя единства поступился р. Нахман и революционной идеей обращения иноверцев в свой "мессианский иудаизм", которой он обязан создателю хасидского движения, своему прадеду БЕШТу. И тут речь шла о делах, не словах. "Каждый обращенный в веру Моисея вызывал радость в его сердце, как первая ласточка всемирного обращения" (Артур Грин). Отказавшись от антиномичности действий, он пожертвовал и возможностью обращения иноверцев: мессианский иудаизм "единократного исполнения" мог увлечь нерелигиозных евреев и не-евреев, но традиционный "иудаизм заповедей" - никого. Теперешние хасиды р. Нахмана забыли и об этой идее своего Учителя, и яро участвуют в погромах иноверцев в Мусульманском квартале Иерусалима. Они смогли полностью вписаться в быт Меа Шеарим, в теплый уют гетто, способный задавить любое свободное проявление духа.
Сегодняшние милленарии, верящие, что мы живем в мессианский век, придерживаются точки зрения Рамбама - по их мнению, и возникновение храма не отменит заповедей. Поэтому в их религиозной схеме нет места для не-евреев - поклонников Единого Бога, поэтому идущие по стопам делла Рейна в наши дни оказались убийцами и террористами. Тем не менее выход был - принятие концепции отмены заповедей в мессианский век.
Еврейская традиция видит в переходе Саббатая в ислам - отступничество, плод отчаяния, но мы не обязаны соглашаться с этим толкованием: иудаизм, ислам и христианство - не враждующие армии, но единое пространство идеи и веры. Саббатай Цеви увидел в исламе "Торат Хесед", "Закон милосердия", призванный заменить "Торат Цедек", "Закон правосудия". Христианство и ислам - не столько "дочери" иудаизма, сколько плоды реформации иудаизма. Так протестантские церкви не были "дочерями" католицизма, ибо не в нем они искали свои истоки, но в ранней церкви иерусалимской общины. Ислам обращался к истокам иудаизма, к раннему монотеизму Авраама, который, по словам Корана, был не евреем и не христианином, но ханефом - верующим в Единого Бога. Ислам ближе иудаизму и по этническому носителю, и по культурной основе, и по тенетам веры, чем христианство. Но христианство сильнее повлияло на евреев, чем ислам.
Когда я сижу в тени дерева на Харам эш-Шариф, то иногда мне приходят в голову смешные мысли: как, собственно, бессмыслен спор о Храмовой горе, и как отражается в нем вся бессмыслица спора о Святой Земле. Еврейская религия разрешает евреям молиться в мусульманских храмах. Ислам разрешает евреям молиться в мечетях. Иудаизм разрешает мусульманам молиться в еврейских святых местах. Ислам разрешает мусульманам молиться в святых евреям местах. Но на Храмовой горе мусульмане запрещают евреям молиться - вопреки исламу, а евреи хотят прогнать мусульман - вопреки иудаизму.
Иногда говорят - политика определяет конфликты, религия лишь оправдывает их. Это верно лишь отчасти. В еврейской религии, сложившейся в средневековых гетто, а не в виноградниках Нагорья, скопился огромный запас ненависти к чужим. Поэтому, когда израильский парламент обсуждал законопроект о запрете расизма, религиозное лобби выступало против и требовало иммунитета для религиозных евреев, проповедующих расизм из религиозных соображений. Религиозная реформа иудаизма необходима - чтобы еврейский саженец смог привиться на стволе Палестины. Реформа необходима и для спасения от чувства греховности, этой ахиллесовой пяты светского сионистского Израиля.
Ортодоксальное религиозное еврейство получило, по конкордату с Бен-Гурионом, возможность влиять на израильское общество. Ему удалось оживить практически сгнившую сто пятьдесят лет назад, в дни еврейской эмансипации, идею необходимости исполнения заповедей. Израильтяне не соблюдают заповеди иудаизма, ощущают греховность своего поведения и страдают от этого, свойственного и отсталым католическим общинам, надрыва. Надрыв способствует упрочению позиций религиозных консервативных кругов, стремящихся возвратить весь еврейский народ в средневековое гетто.
Простой, "западный" выход из этого двойного тупика - либерализация иудаизма, признание реформистской синагоги и прочих направлений, постепенный рост либерально-реформистских синагог, отчуждение синагоги от государства, создание светского государства Израиля, в котором у раввинов не будет власти над всеми гражданами. Этот выход - идеал израильских левых, и надо думать, он был бы достигнут в еврейском государстве в границах плана раздела ООН. Но присоединение Иерусалима с его ортодоксальными евреями и иммиграция религиозных восточных общин изменили расстановку сил. И дело не просто в демографии: Иерусалим с его коридором оказался рычагом, поворачивающим средиземноморское государство в сторону аравийских просторов. Взяв себе аванпост в Иерусалиме, Израиль не смог остаться светским, как не смогла стать светской Аравия - страна Мекки, и Италия - страна Рима.
Можно представить себе и другое решение проблемы - кроме западной либерализации левых и религиозного национализма правых. Для того, чтобы выйти из тупика, иудаизм может воспользоваться идеей, заложенной в нем изначально и уже не раз прорывавшейся на поверхность. Эта идея носится в воздухе Святой земли в последние десятилетия, и только безвременье помешало ей найти четкое выражение. Это идея мессианского века, наступившего в наши дни, с возвратом народа Израиля в Святую землю, где его ждали остатки десяти колен - палестинцы. Не "начало Избавления" р. Кука и его учеников, но полное Избавление, по этой идее, уже здесь с нами. Если возможен Мессия, не принесший мессианского века, возможен и мессианский век без Мессии.
Раз наступил мессианский век, нет больше и старых запретов, значит, народ Израиля становится безгрешным, не исполняя заповедей, или исполняя их, как р. Нахман из Брацлава - единожды, актом празднования Нового Года на Святой Земле.
Мессианский век связан с Храмовой горой. Казалось бы, легче верить в Бога универсального, не отдающего предпочтения месту или народу. Еще легче поверить в Бога, ни во что не вмешивающегося - Бога гностиков, Эн-Софа каббалистов. Но человеку нет нужды поклоняться такому логическому и абстрактному Богу. Человеку нужно нечто более конкретное. Отказавшись от реальности и конкретности Храма, Храмовой горы, жертвоприношений, иудаизм взял себе вещность запретов и повелений. Избравший Храмовую гору и Запрещающий говорить по телефону в субботу равно конкретны и вещны. Возврат к Храмовой горе в мессианский век ликвидирует надобность в вещной системе запретов и повелений.
Мессианский век - это Третий храм. Храм на Храмовой горе. Желание приблизить мессианский век толкнуло безумцев у на попытку взорвать Золотой Купол. Но если мессианский век уже настал, то Храм уже стоит. Третий храм - храм всех жителей Святой земли, мусульман, евреев и христиан. Его зримый элемент был уже построен многие века назад халифом Абд эль Маликом, преемником Соломона. Его духовный образ был предугадан Саббатаем Цеви, перевоплощением Иисуса, увидевшим в исламе основу Закона Милосердия. Скажем проще: Третий храм - это жители Святой земли, молящиеся вместе единому Богу на площади Харам аш-Шариф.
Тогда запреты наших времен будут заменены на запрет мессианской эры: "Не сотвори себе запрета, что разделит между тобой и ближним твоим". Сбудутся чаяния Мухаммада - евреи будут молиться единому Богу вместе с мусульманами. Сбудутся мечты евреев - в мессианский век все народы будут поклоняться Незримому Богу в Иерусалиме. Сбудутся желания учеников Иисуса - Израиль признает наступление мессианского века.
Тогда все дети Авраама будут молиться вместе на вершине Храмовой горы, сидеть за одной трапезой, вместе пить вино из виноградников Хеврона и есть мясо пасхальных жертв, как в наши дни, в праздник Адха. Евреи величают себя по отцу: Исаак сын Авраама; палестинцы - называют себя по сыну: Исаак отец Иакова. Тогда жители Святой Земли будут считать себя не по дедам, а по внукам - жителями союза свободных коммун Палестины. Тогда завершатся войны, возвратятся изгнанники Субы и Вильны, Какуна и Кордовы, и в один из дней паломничества миллионы святоземцев соберутся у подножья Куббат эль Сахра, на отборной высоте Израиля, внимать Левому Завету - завету всех верующих в Единого Бога.