free web hosting | free website | Business Web Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
Менахем Регев
Корчак в Израиле. Правдивые истории, которых не было и не могло быть
Предисловие
Знакомство
В дюнах
В кафе
Птицы, птицы
Часы стекольщика

Что делать, чтобы не было грязных, оборванных и голодных детей?
Один из вопросов, заданных Корчаком в возрасте пяти лет
 
Бабушка... говорила мне: "Философ..."
Януш Корчак. "Дневник"
 
Всю свою жизнь Гершек пытался достичь Страны Израиля, но это ему никак не удавалось. Я всегда спрашивал себя - почему?
Януш Корчак. "Три путешествия Гершека"
 
... Корчак предстает одиноким странником. Он везде был чужим, и везде к нему относились как к достойному уважения чужаку. Поляки... не могли простить ему его еврейского происхождения. Неассимилированные евреи считали его польским писателем... Левых... он отталкивал тем, что решение проблем ребенка не связывал с борьбой за изменение общественного строя. Для консерваторов он был левым, почти большевиком.
Игорь Неверли, близкий друг и сотрудник Корчака
 
... Шествие возглавил Корчак. Они шли на смерть, полные презрения к убийцам. Полиция гетто при виде Корчака стала по стойке "смирно", отдавая честь. Немцы спрашивали: "Кто этот человек?"
Нахум Рембо, очевидец высылки Корчака с детьми в концлагерь Треблинка
 
Жизнь Януша Корчака, его подвиг изумительной нравственной силы и чистоты явились для меня вдохновением.
В. А. Сухомлинский
 
 
ПРЕДИСЛОВИЕ
Читателю предстоит познакомиться с еще одной, на сей раз довольно необычной книгой о Януше Корчаке (1878-1942). Это не научное исследование, но и не обычный художественный вымысел, оторванный от реальных фактов жизни героя. Небольшая книга Менахема Регева, современного израильского ученого, педагога и литератора (обратим внимание на далеко не случайное совпадение с ипостасями Корчака), в известной мере соединяет в себе элемент художественной фантастики и черты документально-исторического рассказа о незаурядной личности, которая в произведении живет так, как должна или могла бы жить в реальной жизни, если бы... То есть это книга о том, что в принципе могло бы случиться, поэтому истории Регева "правдивые". Однако трагический и великий конец жизни Корчака известен всем, поэтому этих историй "не было и не могло быть": талантливый педагог погиб в 1942 году, а Государство Израиль было провозглашено только в 1948-м... Такова подоплека книги Регева.
Память о Корчаке, чья сознательно мученическая смерть стала трагическим и вместе с тем героическим завершением жизни, целиком отданной детям, высоко чтима во всем цивилизованном мире. В ряде стран существуют общества памяти Корчака и организации, исследующие и пропагандирующие его педагогический опыт. О польско-еврейском педагоге и враче написаны сотни статей и десятки книг, но работа Регева, как, кстати, и некоторые другие, вышедшие за несколько лет до нее, показывает, что многие педагогические идеи, сама теория, составляющая суть поэтической педагогики Корчака, во многом связаны с еврейскими морально-этическими традициями и представляют, по сути, их вариацию. Разумеется, последнее положение ни в коей мере не умаляет вклада польско-еврейского педагога и воспитателя в общемировую духовно-культурную сокровищницу. Научно-педагогическое наследие Корчака - достояние международной педагогической науки, путь к сердцу любого ребенка, живущего на любом континенте и говорящего на любом языке.
В этой связи следует упомянуть книгу "Януш Корчак. Избранное", изданную в 1990 г. в Иерусалиме издательством "Библиотека "Алия*". В этом небольшом томе помещена обширная вступительная статья Ицхака Перлиса, крупнейшего в Израиле специалиста по Корчаку. В ней рассказывается о жизненном пути одаренного педагога и литератора, его духовных исканиях и разностороннем творчестве.
В Советском Союзе и России литературно-педагогическое наследие Корчака представлено достаточно широко. Уже в 1922 г. на русском языке была опубликована повесть "Интернат" - одна из четырех, составивших книгу "Как любить ребенка" (Варшава, 1920). Интересно, что предисловие к этому изданию написала Н.К.Крупская. В 1964 г. издательство "Детская литература" выпустило книгу Корчака "Когда я снова стану маленьким". В 1979 г. вышел том "Избранные педагогические произведения", затем - сборник "Из педагогического наследия" (Москва, 1991) и роман для детей "Маленький бизнесмен" (Москва, 1992). Совсем недавно - в 2000 г. в Москве была издана, к сожалению очень небольшим тиражом в одну тысячу экземпляров, книга швейцарского педагога и психолога Жерара Кана "Педагогика Януша Корчака и еврейское воспитание", переведенная с немецкого языка. Наконец, читатель получает настоящую книгу М. Регева, которая в новой художественно-фантастической форме рисует незаурядную личность Корчака, путешествующего по Израилю в сопровождении автора.
Чем же оригинальна настоящая книга о Корчаке, который хорошо знаком нам по другим работам о нем? Регев рассматривает личность Корчака на фоне израильской реальности, в конкретном израильском окружении, т.е. в присутствии тех факторов, о которых сам педагог и воспитатель размышлял на протяжении всей своей жизни. Для Регева, еврея и израильтянина, важна, прежде всего, еврейская морально-этическая сущность Корчака, его духовная близость Израилю. Не случайно автор приводит своего героя в еврейское государство, где и показывает его читателю с разных сторон. Для Регева близок, дорог и важен Корчак-еврей, сын еврейского народа, глубоко в душе лелеявший надежду на возвращение на историческую родину; Это и состоялось в его второй жизни - рассказах Регева.
Поскольку в книге мы встречаемся с Корчаком - уже взрослым человеком, не раз упоминающим о своей прежней жизни, представляется целесообразным в самых общих чертах напомнить читателям основные вехи его жизни и творчества, его путь становления как ученого, педагога и литератора.
Отец будущего врача, педагога и писателя, Юзеф Гольдшмит (1844-1896), ассимилированный еврей, выпускник Варшавского университета, был известным адвокатом, а также литератором и издателем. Ю.Гольдшмит женился на Цецилии Гембицкой (1857-1920), также происходившей из семьи ассимилированных польских евреев. В семье родилось двое детей: Генрик (1878- 1842) и Анна 0 875-1942). Позднее Юзефа Гольдшмита поразил душевный недуг - он был вынужден оставить работу и потерял способность содержать семью.
Пока же Гольдшмиты жили в Варшаве в просторном доме, держали прислугу. Первый биограф Корчака, Ханна Морткович-Ольчакова пишет: "Детство, атмосфера в доме, воспитание несли на себе печать польской культуры и польских обычаев"1.
Генрик учился в русской гимназии, но с годами стал отождествлять себя со всем польским. Позднее он вступил в Варшавское благотворительное общество, деятельность которого была направлена на сохранение польской культуры посредством сети образовательных учреждений.
Однако уже в возрасте пяти (!) лет мальчик впервые почувствовал определенный душевно-психологический дискомфорт, связанный с национальностью. В "Дневнике" Корчака читаем: "... Сын домашнего сторожа заявил, что птица (канарейка Генрика. - А К.) была еврейкой. И я. Я тоже еврей, а он поляк, католик"2.
И все же в детстве и юности Корчака еврейское начало не было доминирующим. Личность будущего гуманиста формировалась главным образом под влиянием польской действительности. Однако сам литератор в своих произведениях практически ничего не сообщает об этом.
Вместе с тем в вопросе об отношении Корчака к сионизму и Израилю как национально-историческому и духовному центру жизни еврейского народа с годами наблюдается очевидная содержательная динамика. Как и его родители, выросший в ассимилированной семье, молодой Генрик Гольдшмит ощущал себя скорее поляком, чем евреем. Имеются свидетельства, что в то время его отношение к еврейско-национальной и политической сионистской деятельности было отрицательным. Один из его знакомых студентов по университету вспоминал: "Мы... коснулись еврейских проблем в Университете и в мире. Слова Гольдшмита были полны ядовитой насмешки... таков был стиль, принятый среди молодых людей из состоятельных ассимилированных семей"3. Однако после смерти матери в 1920 г. он обращается к еврейской религии, а несколько позднее - и к сионизму. Публицист начинает сотрудничать в еврейских изданиях, выступает в поддержку евреев Палестины. Так, в 1925 г. Корчак был одним из девяти евреев, подписавших обращение к трудящейся еврейской интеллигенции Польши, в котором содержался призыв пожертвовать дневной заработок в Еврейский национальный фонд (Керен каемет ле-Исраэль - фонд приобретения и освоения земли в Палестине для еврейского поселения. - А К.). В обращении была, например, такая фраза: "Воззвание выражает нашу солидарность с братьями, строящими Страну евреев"4.
В 1934 и 1936 гг. Корчак провел в общей сложности три месяца в Палестине, получив много разнообразных впечатлений и пищи для размышлений о своем будущем. С этими поездками связаны "Заметки об Эрец-Исраэле" и "Письма в Эрец-Исраэль", обращенные к друзьям и бывшим ученикам Корчака, эмигрировавшим в Палестину. Писатель и сам начинал склоняться к мысли о переселении на историческую родину. В одном из писем (к д-ру Лихтенштейну, 29.03.1937) Корчак писал, что решил "провести последние годы жизни в Эрец-Исраэле. Вначале - в Иерусалиме; там буду учить иврит, чтобы через год перебраться в кибуц...". Однако этому не было суждено осуществиться.
Корчак затягивал решение об отъезде, а приезжая в Палестину туристом, чувствовал себя там неуверенно и непривычно. Зато в Польше он активизирует свою публицистическую деятельность по еврейской тематике и всецело отдает себя служению еврейским детям.
Вернемся к молодому Корчаку...
В связи с болезнью отца в семье возникли материальные проблемы. После смерти адвоката Гольдшмита его сыну Генрику - студенту медицинского факультета Варшавского университета - пришлось заботиться о матери и сестре. Чтобы содержать семью, Генрик занимается репетиторством.
Длившаяся семь лет болезнь отца и его смерть оставили тяжелый психологический след в душе впечатлительного молодого человека. Позднее, уже в зрелом возрасте он писал: "Я панически боялся психиатрической больницы, в которую поместили моего отца. Итак, я сын сумасшедшего... Прошло уже более двух десятков лет, но эта мысль и по сей день порой меня мучит"5.
Именно в те годы Генрик Гольдшмит начал превращаться в Януша Корчака. Было это так. Одна из его первых литературных проб - пьеса "Каким путем?" - получила одобрение конкурсного жюри. По условиям конкурса его участники подавали свои произведения под вымышленными именами, и начинающий драматург выбрал себе псевдоним Янаш Корчак - по имени одного из персонажей польского писателя Игнацы Крашевского. Имя "Янаш" по ошибке было напечатано как "Януш". Генрик Гольдшмит смирился с опечаткой и сделал это имя своим постоянным литературным псевдонимом, превратившимся позднее в основное имя и фамилию.
В первые два десятилетия наступившего XX века Корчак часто бывал за границей. Он посетил Швейцарию, служил военным лекарем в русской армии в Маньчжурии, продолжал учебу в Берлине, Лондоне и Париже.
В 1912 г. Корчак назначается директором вновь открываемого сиротского приюта ("Дома сирот"), в который набирали детей из беднейших еврейских семей. Позднее он начал работать и в приюте для польских детей "Наш дом", который находился в предместье Варшавы.
Преподавание в Доме сирот велось на польском языке, так как Корчак считал, что "хороший польский язык есть тот связующий элемент, который способен соединить евреев и поляков"6. Эта позиция директора приюта подвергалась резкой критике со стороны представителей еврейской общины. Некоторые даже говорили, что Домом сирот руководят слишком по-польски и он превратился в "фабрику ассимиляции". Однако еврейские национально-религиозные принципы в этом детском доме не игнорировались: еда была кошерной, отмечались еврейские праздники. Корчак, не знавший иврита, поручал ведение церемоний кому-либо из воспитателей или специально приглашал для этого раввина. Помимо этого воспитанникам Дома сирот преподавались как общеобразовательные предметы, так и иудаизм, иврит и идиш. По пятницам, после посещения синагоги, устраивали субботний седер. Воспитатели следили за состоянием молитвенников и тфиллинов. Позднее, уже в гетто, Корчак придавал большое значение отмечанию еврейских праздников. Он обязательно устраивал богослужения на праздники Рош а-Шана (Новый год) и Йом Кипур (Судный день), во время которых сам вел службу.
Следует отметить, что Корчак также уважительно относился и к религиозному чувству детей из христианских семей. Так, он предлагал обустроить специальное помещение (часовню) для молитв в приюте "Наш дом". Вместе с тем, гуманист и человек широких либерально-демократических взглядов, понимавший иудаизм весьма своеобразно, Корчак не навязывал детям конкретную религию, полагая, что со временем они сами сделают выбор.
Одной из наиболее ярких сторон личности Корчака было его литературно-публицистическое творчество. Как уже упоминалось выше, литературная деятельность Корчака началась еще в последние годы XIX века. Первая его книга "Дитя улицы" (1901), еще недостаточно зрелая с художественной точки зрения, не произвела особого впечатления на читателей. Гораздо больший успех выпал на долю второй книги начинающего литератора - "Дитя гостиной" (1904). В романе показан контраст между образом жизни буржуазного общества со всем его лицемерием, условностями и фальшью, с одной стороны, и нищетой, подавленностью и отчаянием обитателей сырых подвалов Старого города Варшавы - с другой.
В 1907 г. Корчак написал повесть "Школа жизни", в которой описал школу его мечты, где дети будут учиться не по сухой и статичной программе, а у самой жизни.
Впечатления и опыт работы с еврейскими и польскими детьми в летних загородных лагерях отражены в двух книгах Корчака - "Моськи, Йоськи и Срули" (1910, в русском переводе - "Лето в Михалувке") и "Юзьки, Яськи и Франки" (1912).
В 1922 г. литератор написал необычное произведение - "Наедине с Господом Богом. Молитвы тех, кто не молится". Этот своеобразный сборник молитв, по форме напоминавших известную еврейскую молитву "Шмоне эсре", автор создал под тяжелым впечатлением от смерти матери, которая заразилась тифом от него самого...
Те из русскоязычных читателей, кто заинтересуется творчеством Корчака-художника, который, впрочем, неотделим от Корчака-педагога, могут прочитать повесть-сказку "Кайтусь-чародей" (Санкт-Петербург, 1992). Самой же известной в России, не один раз издававшейся у нас большими тиражами, является чудесная детская книга Корчака "Король Матиуш Первый" и ее продолжение "Король Матиуш на необитаемом острове".
Помимо уже перечисленных, одаренным литератором было написано еще несколько художественных произведений. Речь идет, например, о повестях "Дети Библии" и "Три путешествия Гершека" (посвященных жизни еврейских детей в Палестине), а также о рассказе-притче "Моисей". Все три упомянутые работы были изданы в 1939 г.
Как и в начале своей литературной карьеры, в зрелом возрасте Корчак также обращался к драматургии. В1931 г. на сцене варшавского рабочего театра "Атенеум" была поставлена пьеса под названием "Сенат безумцев". Автор и его произведение вызвали большой интерес общественности в польской столице. Среди действующих лиц пьесы особо выделялась зловещая фигура в мундире полковника - образ врага демократии и гуманизма, не скрывающего ненависти к евреям. Так еще за десять лет до того, как Европу закрыли коричневые тучи фашизма, Корчак провидчески предсказал грозящую миру опасность.
Однако самый большой фонд литературного наследия Корчака составляют многочисленные научно-практические работы по воспитанию, педагогике, физиологии и психологии ребенка. Эти труды врача, воспитателя и ученого достаточно широко представлены на русском языке и уже перечислены выше, поэтому здесь мы не будем останавливаться на них. Отметим лишь в целом, что разнообразные произведения Корчака переведены на многие языки народов мира, а на его родине, в Польше, вышло 14-томное собрание сочинений. Имя замечательного польско-еврейского гуманиста, педагога и ученого известно во всем мире. 1978 г., когда отмечалось столетие со дня его рождения, был объявлен Организацией Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) годом Корчака.
В своей книге Менахем Регев после каждой главы (рассказа) приводит отрывки из различных работ Корчака, давшие ему основания придумать события в период вымышленного пребывания его героя в Израиле. В этой связи мы отсылаем российского читателя к упомянутой выше книге избранных трудов Корчака по педагогике и детскому воспитанию "Как любить ребенка: Книга о воспитании", изданной в Москве в 1990 г. тиражом 300 тыс. экземпляров. Прочитанный после книги Регева, сборник "Как любить ребенка" ответит на многие вопросы, которые могут возникнуть у читателя после знакомства с "Правдивыми историями, которых не было и не могло быть".
Александр Крюков, апрель 2001 г.
ЗНАКОМСТВО
Отойдя от станции, поезд начал разгоняться, пока не набрал скорость. За окнами мелькали столбы линий электропередачи, поселки, деревни, деревья, поля. Я уселся поудобнее, достал книгу, открыл ее на заложенной странице и начал читать. На соседней скамье дремал солдат, покачиваясь в такт вагону. По проходу в сторону вагона-ресторана прошла женщина.
Я был погружен в чтение, пока не почувствовал, что кто-то приближается. Я поднял глаза: по вагону шел человек, в котором что-то сразу привлекло мое внимание. Он был выше среднего роста, его высокий, изрезанный морщинами лоб переходил в выступающее темя. Из-за стекол старомодных очков в простой металлической оправе светились ясные и проницательные глаза. Но наиболее яркой чертой лица были тонкие упрямые губы, прячущиеся в зарослях маленькой бородки. Человек напомнил мне Троцкого на старой фотографии.
Увидев, что я рассматриваю его, незнакомец смущенно улыбнулся, но, ничего не сказав, уселся на скамейку слева от меня. Он достал зеленоватый блокнот, раскрыл его и начал что-то записывать.
"Что, в вагоне нет больше мест? - подумал я. - Только рядом со мной? Еще один зануда, который будет мешать мне читать".
Чтобы показать свое полное нежелание вступать в разговор с незнакомцем, я демонстративно уткнулся в книгу, пытаясь игнорировать "владельца блокнота", как я назвал его про себя. Но у меня не получилось! У меня было странное чувство, что он наблюдает за мной, следит за каждым моим движением, ощупывает меня взглядом, оценивает меня. Однако я не почувствовал тревоги и не испытал чувства преследуемого. Я поднял глаза от книги.
- Прошу прощения, что помешал вам сосредоточиться.
Я не ответил.
- У меня есть ужасная черта: я любопытен.
Мне хотелось сказать ему: "Не суй свой нос в чужие дела", - но я подумал, что так могу обидеть человека. Тем не менее я решил наступать:
- Кто вы? - О книге я уже забыл.
Улыбка промелькнула на его лице. Он протянул мне руку и произнес: "Корчак". Имя было мне знакомо, но не более того. Я представился и пожал его руку.
- Могу я спросить, что вы читаете?
- Книга по проблемам воспитания, я готовлюсь к экзамену.
- Вы студент?
- Да.
- Я тоже когда-то был студентом, много лет тому назад.
"Ну вот, - подумал я, - сейчас начнутся воспоминания и сравнения: раньше все было по-другому, учили лучше, и вообще, современная молодежь..."
Однако своим следующим вопросом он удивил меня:
- Вы верите, что можно изучить педагогику по книгам?
- Не знаю, - ответил я с явным нетерпением, - меня не спрашивали, просто сказали прочитать.
- Вот так. Ничего не изменилось: профессор говорит, и студент должен слушаться. То же самое было и в мое время. Хочешь получить диплом - делай, что тебе говорят. И лишь закончив учебу, можно, если пожелаешь, начинать думать по-настоящему. Даже подвергать сомнению, свергать авторитеты - но так поступали немногие.
Эти слова совершенно не соответствовали тому, чего я ожидал от этого человека. Его голос был тихим и мягким. Чувствовалось, что за его словами стоит жизненный опыт и страдания. В отличие от других взрослых людей, например моих учителей, он разговаривал со мной непринужденно, просто рассказывал, делился опытом.
- Зачем свергать авторитеты? - спросил я. Он улыбнулся:
- Я тоже изучал педагогику по книгам, но понял, что настоящее знание находится не на их страницах. Точно так же нельзя стать врачом, только лишь прослушав курс анатомии и физиологии. Я знаю это, потому что по профессии я врач.
Разумеется, я знал кое-что о Корчаке, хотя и немного.
- Я слышал, что вы учитель... - Не договорив, я почувствовал, что эта фраза звучит немного насмешливо. Передо мной был некто гораздо больший, чем просто учитель.
- Что вы все время записываете?
- Почти все, что вызывает у меня интерес: люди, их слова, имена, названия растений, всякие мысли, заметки.
- Что вы будете с этим делать?
- Хороший вопрос. Я еще не решил. У меня уже много таких заполненных блокнотов. - Он рассмеялся. - Мне всегда говорили, что я одержим тем, что записываю все подряд. Но и от тех, кто со мной работал, я требовал того же - записывать, описывать, делать заметки, подавать отчеты.
Не задавая больше вопросов, я потихоньку начал вспоминать, что мне пришлось читать о его работе, о его отношениях с окружающими.
- Из какой страны вы приехали в Израиль? - неожиданно спросил Корчак.
- Я здесь родился.
- Правда? - восхищенно воскликнул он. -Давным-давно, когда я приезжал в кибуц, я впервые увидел их - свободных и счастливых, родившихся здесь. Тогда я подумал - вот прекрасная страна для детей и молодежи. Не то, что было у нас. Ну, и как сейчас здесь обстоит дело с воспитанием?
Я растерялся. Он что, не знает? Он хочет, чтобы я прочитал ему лекцию о счастливой жизни родившихся на этой земле?
- Я всего лишь студент. Вам следует обратиться к специалистам. Единственное, что могу сказать вам я, так это то, что ваше представление о родившихся здесь слишком идеализировано.
Корчак посмотрел на меня:
- Возможно, но, если бы вы пожили в той обстановке, в которой я вырос и работал, вы говорили бы точно так же. А что касается "специалистов в области воспитания" (при этих словах в его голосе прозвучала явная ирония), то я не уверен. Меня тоже называли "специалист в области воспитания" и полагали, что это комплимент... Я предпочитаю обращаться к тем, чьи головы не забиты педагогическими теориями.
Он подошел к окну, посмотрел на пейзаж и воскликнул:
- Смотрите - синее море, цитрусовые плантации и песок. Природа зовет нас! - И добавил с радостью: - Скоро будет остановка, я должен выйти и все увидеть, я должен все это почувствовать.
"Ладно, - подумал я, - он довольно приятный человек, но если и дальше будет так разговорчив, то я провалюсь на семестровом экзамене. Когда он сойдет, у меня еще останется время прочитать несколько страниц до того, как поезд прибудет в город".
Но тут Корчак обратился ко мне:
- Может быть, вы выйдете со мной, ведь сегодня будут еще поезда. И, если вы не очень спешите, забудьте на некоторое время про экзамен. Прогуляемся немного.
Он выжидательно смотрел на меня. Предложение было неожиданным и странным одновременно. Довольно пожилой человек - мне кажется, ему около шестидесяти лет, - предлагает молодому студенту, с которым только познакомился, прогуляться средь бела дня. Я был готов отказаться.
И тем не менее что-то меня притягивало к нему. Сочетание наивности, теплоты и еще чего-то неуловимого, почти дьявольски искусительного мелькало в глазах Корчака. Он напомнил мне моего давнишнего одноклассника. Нам тогда было по восемь лет. Приятель обладал влиянием на меня и мог втянуть в приключения, в которых я не всегда хотел участвовать. Тем не менее я тащился за ним и никогда не злился.
Поезд сбавил ход, приближаясь к станции.
- Ну ладно, экзамен ведь только на следующей неделе, - сказал я Корчаку и вслед за ним вышел из вагона.
Некоторое время мы двигались вдоль железнодорожного полотна. Корчак шел с опущенной головой, словно бедуин-следопыт, всматривающийся в следы. Он хотел знать название каждого куста, каждого плода, которые встречались нам по дороге. Если я знал, то говорил ему, а он старательно записывал. Вскоре мы свернули на тропинку, проходившую вдоль цитрусовых плантаций.
Мой странный спутник интересовался всем: разглядывал деревья, шланги для полива, осмотрел забор. Неожиданно воскликнув: "Жук!" - опустился на колени прямо на тропинку и стал сосредоточенно изучать жука, ползущего между кустов... Он указал мне на следы, оставшиеся от его лапок на дорожке:
- Смотри, какой он проворный, а как шевелит усиками!
"Насекомые! - подумал я. - Сколько времени прошло с тех пор, как я в течение долгих увлекательных часов рассматривал муравейники, пчел, ящериц и хамелеонов?" Так, не спеша, мы шли и рассматривали насекомых и растения.
- Где вы живете? - спросил я. Он не слышал или сделал вид, что не слышит. Повторять вопрос я не стал, это еще выяснится. Мы уселись в тени деревьев на краю плантации, недалеко от первых песчаных дюн, за которыми начинается море. Здесь обнаружился и кран с водой из которого мы могли утолить нашу жажду. Корчак достал из портфеля бутерброд, приготовленный умелой рукой, разломил его и протянул половину мне. К этому он добавил сочное яблоко, который медленно и тщательно очистил.
- Видите, можно очистить красиво и аккуратно, снять кожуру, не срезав мякоти самого плода. "Ну, вот и началось, - подумал я, - лекция об аккуратной чистке яблока. Он еще устроит мне экзамен". Но я вновь ошибся. Я обратил внимание, что Корчак имеет обыкновение вдруг погружаться в необъяснимое молчание. Так было и на этот раз. Он молчал, глядя на сине-зеленое море, которое виднелось из-за песчаной гряды.
Я лежал себе в теньке, наслаждаясь светом, проникавшим сквозь листья дерева; легкий ветерок, дувший со стороны моря, охлаждал мое разгоряченное лицо. Кажется, я задремал.
... Я ощутил лицом ставший прохладным ветер и еле-еле открыл глаза. Солнце начинало клониться к западу. С верхушек деревьев доносилось щебетание птиц, готовящихся к ночлегу. Корчак сидел рядом и разглядывал меня. Взгляд его был теплым, но вместе с тем изучающим, словно он пытался понять мои мысли через выражение лица. Его очки усиливали образ исследователя. И снова он как будто угадал, о чем я думаю:
- Вам неловко от того, что я смотрю на вас. Простите. - Корчак перевел взгляд на море; линия горизонта уже исчезала во тьме. - У меня есть такая странная привычка - проверять и исследовать все вокруг. Всю свою жизнь я пытаюсь раскрыть секрет, скрывающийся за обыденностью. Много раз я спрашивал себя, существует ли связь между внешним видом вещи и ее содержанием.
Я почувствовал себя неловко. Чужестранец исповедовался передо мной...
- Нет, это не исповедь и не открытие, - улыбнулся он, - тот, кто знает эту мою слабость, простит меня...
- Мне нечего вам прощать, я не сержусь, только хотел бы спросить, что вы открыли во мне. Мне любопытно. Пожалуйста.
Корчак немного поколебался и вдруг звонко рассмеялся: "Вы относитесь ко мне как к гадалке в кафе..." Я тоже засмеялся. Напряжение между нами спало, тут он посерьезнел и сказал: "Ваш сон очень спокоен, лицо не напряжено, руки во время сна лежат вдоль тела, ладони открыты. Такое ощущение, что вы весь отдаетесь сну, доверяете ему, что вам хорошо. Даже большой палец, высовывающийся из левой сандалии, кажется счастливым..."
- А что вы узнали о моих проблемах? - спросил я и не смог скрыть некоторую тревогу. Кто знает, что он мне скажет. Я чувствовал себя как ребенок, встретивший волшебника, а может быть, колдуна или психолога...
- Я узнал, - ответил Корчак, - что вы изучаете педагогику и думаете, что книги способны заменить жизненный опыт.
Я с облегчением улыбнулся. Он сунул руку в карман и достал потемневшие от времени посеребренные часы, легким нажатием открыл крышечку и взглянул на циферблат: "До следующего поезда у нас еще полчаса".
Я встал, отряхиваясь от песка, мелких камушков, листьев и какого-то зеленоватого червячка, сидевшего у меня на рукаве.
- Покажите мне часы, - попросил я. Он отцепил цепочку от пуговицы пиджака и передал их мне. Это были карманные часы, какие мы обычно называем "луковицей". На крышечке были видны простые узоры в виде листьев. И циферблат был довольно прост: черные цифры и узкие стрелки, длинные и тонкие. На внутренней стороне крышки можно было различить буквы, немного стершиеся с годами. Я спросил, что там написано. "О, это длинная история. Когда-нибудь я расскажу ее вам. Не сейчас".
. Между тем мы встали, взяли сумки и пошли назад к станции. Часы все еще были у меня, и их тепло согревало мне руку.
- Это словно привет из прошлого, от предыдущих поколений, - вырвалось у меня. Обычно я не произношу таких фраз.
Лицо Корчака просветлело: "Как красиво вы сказали".
По-моему, я немного покраснел: похвала была приятна, хотя и казалась мне несколько преувеличенной. И вот, несмотря на то что он сказал раньше, Корчак начал рассказывать о часах:
- Да, это очень старые часы. Они принадлежали отцу моего деда. Это единственная вещь, оставшаяся у меня от моей семьи. Я не сумел сохранить ничего из вещей матери и сестры. Но эти часы были со мной везде, даже на русско-японской войне, и во время Первой мировой, и во время революции. Это не просто часы, а часть меня. Часы, превращающие время в друга, которого любят и немного боятся... (
Помню, в одном маленьком городке я показал их девочке, вся семья которой была убита во время погрома. Это было в конце Первой мировой войны. Девочка с куклой. Ей так нравились эти часы. И каждый раз, когда я приносил ей что-нибудь из моего пайка, она спрашивала: "Дядя, можно мне подержать часы?" Так мы гуляли вместе по дорожкам разрушенного и сожженного города и разговаривали. В одной руке она держала часы, а другой прижимала куклу к своему худому, истощенному телу. Я чуть было не поддался соблазну подарить их ей. Но все-таки не смог. Отдать часы было все равно, что отдать часть себя...
Его голос задрожал, но он продолжил:
- Дети в приюте тоже любили эти часы. Иногда они состязались - кто больше наберет очков на право получить их на час-другой...
Я не совсем понял, о каком приюте он говорит. О детском доме? Я очень немного знал о его прошлом, как и о его деятельности.
- А вы не боялись, что дети разобьют часы? Он засмеялся:
- Это проблема взрослых - страх того, что ребенок разобьет, сломает, разрушит. А что, взрослые не ломают и не разрушают?! Нет, с часами ничего не произошло. Дети умели хранить их аккуратно и преданно. Они хранили часы как зеницу ока, даже преодолели соблазн подвести их, подвигать стрелки или вообще разобрать их. Да, эти часы были со мной в разных местах. Если хотите узнать что-то обо мне, вам следует расспросить эти часы...
Тем временем мы уже пришли на станцию. На скамейке сидела пара с двумя детьми восьми-девяти лет. Мы сели рядом. Через десять минут должен был подойти поезд.
- У этих часов очень долгая и интересная история. При случае я расскажу ее вам с подробностями. Обещаю. Хорошо? - Корчак положил руку мне на плечо, словно утешая маленького ребенка. Я молча взглянул на него, и мы оба улыбнулись.
По своему обыкновению, он снова неожиданно преобразился в совершенно другого человека.
У него был талант внезапно менять тему разговора, не предупредив собеседника. Сейчас Корчак внимательно следил за детьми, бегавшими от скамейки к крану. Было видно, что он тянется к ним, хочет поговорить, прикоснуться и даже поиграть с ними. Но он удержался и не вмешался в их игру.
- Посмотрите, какие дети! - повернулся он ко мне. Я, честно говоря, не видел в них ничего особенного или необычного.
- Два обыкновенных ребенка. Просто дети, - заключил я равнодушно. Корчак тихо сказал мне:
- Простите меня. Возможно, вам нелегко понять, что значит свободный ребенок в свободной стране. Хорошо, что для вас это обычное дело, не вызывающее восторга. Но я восхищаюсь любым загорелым и стройным ребенком. Веселым ребенком. Ребенком, который не страдает от недоедания или недостаточного веса. Ребенком, которого не бьют, которому не холодно зимой, которого любят. Ребенком, который не должен извиняться за свое существование!
И опять, как уже бывало раньше, Корчак неожиданно оборвал сам себя:
- Снова я произношу речи. Как будто до сих пор продолжаю выступать по радио...
Я не отреагировал. В его голосе было что-то необычное. Когда он говорил о детях, в нем словно что-то менялось, он начинал излучать тепло.
Корчак продолжал внимательно смотреть на детей с родителями, и тут мы услышали гудок поезда, подходившего к станции.
Через минуту мы уже сидели в вагоне. Корчак расположился у окна и смотрел в него, как будто расставался с любимым пейзажем. До конца пути он просидел молча, словно меня и не существовало. Я снова попытался углубиться в книгу, но тщетно.
Корчак смотрел на сменявшиеся за окном картины, однако было видно, что он погружен в себя, осмысливая и обдумывая что-то очень личное. Через некоторое время поезд прибыл на конечную станцию.
- Очень приятно было с вами познакомиться. Вы настоящий израильтянин, - сказал он, протягивая мне руку. Рука была теплая и сухая.
Корчак взял свою кожаную сумку и направился к выходу из вагона. Я нагнал его уже на платформе.
- Я тоже очень рад, - удалось мне выдавить из себя. - Что вы делаете сегодня вечером?
- Еще не знаю... Может быть, мы сможем увидеться завтра? Я не знаю города и вообще не знаю городов в Израиле. Только один кибуц.
И опять что-то, чего я не понял, но спрашивать не хотелось. Одно мне было ясно: я не хочу потерять связь с этим особенным и интересным человеком. Да и он, как мне показалось, хотел сблизиться, подружиться, но умел и держать дистанцию, отстаивать свое. У него было чувство юмора и теплая, сердечная улыбка. Иногда в его голосе слышались горькие нотки, будто он был чем-то разочарован. И еще: я почувствовал, что он одинок, что он как бы прячется за своими очками и вопросами. Корчак пробудил мое любопытство, и я захотел увидеться с ним еще.
Мы договорились встретиться назавтра в городском парке на горе в 10 часов утра и расстались. Я смотрел, как он уходит. В правой руке Корчак держал старый кожаный портфель, в левой - букет, который только что купил для тех, к кому направлялся.
На следующий день я ждал его в условленном месте, как и договорились. Я собирался показать ему несколько интересных уголков в верхней части города и надеялся, что мы также успеем немного погулять в лесу, что недалеко отсюда.
- Какой будет наша вторая встреча? - размышлял я, волнуясь, словно перед свиданием с девушкой.
Десять часов с четвертью.
Половина одиннадцатого.
Одиннадцать...
Что же с ним случилось? Я пожалел, что не спросил номер его телефона. После одиннадцати я понял, что он не придет. Может, ему пришлось неожиданно уехать? Ведь он тоже не мог со мной связаться. А может, он и с самого начала не собирался приходить? Хотя именно последнее предположение было маловероятным, ибо Корчак производил впечатление человека, не бросающего слов на ветер. Если он обещал, то сдержит слово.
Так я простоял там еще некоторое время, думая об этом человеке, который хотел сблизиться со мной и с которым я провел необыкновенный день. И вот его нет, словно и не было. Странно, но получается, что наша короткая встреча растянулась, стала долгой. Она словно изменила что-то во мне но я не мог понять, в чем суть перемены. И тут вспомнил, что он не рассказал мне историю своих часов, а ведь обещал.
Я вспомнил прикосновение его теплой ладони и его добрый взгляд во время расставания, букет в его руке и будто снова увидел, как он удаляется Корчак растворился во времени, оно унесло его с собой. Время, как сказал он сам, это и друг, и враг.
Сойдутся ли наши дороги вновь?
В ДЮНАХ
Давным-давно мы жили недалеко от моря. Невозможно забыть те прогулки к морю после занятий, плавание, игры на песке. Но особенно памятны мне походы с друзьями в дюны, с которых мы так любили скатываться. Помню прикосновение к золотому песку, теплому и нежному, утомительное, но приятное карабканье на вершину дюны. А после - катиться по склону, смешиваясь с песком, текущим под тяжестью тела. И вновь лезть наверх. Забираться на самую вершину, вдыхать легкий прохладный ветерок и мелкие песчинки и снова катиться вниз. И опять все сначала.
С тех пор прошло много лет. Сейчас все это кажется далеким и почти нереальным. Да сегодня у меня и времени на это нет.
После того как мы сошли на той маленькой станции, Корчак предложил идти к морю. Я пошел с ним, не зная точно его намерений. Дойдя до дюн, мы остановились около дерева и сели в его тени. Корчак поделился со мной бутербродом и яблоком, которые были тщательно упакованы и уложены в его портфеле. Каждое его движение было точным и четким: то, как он открыл ножичек, которым срезал кожуру с яблока, то, как он закрыл его, как медленно и точно разрезал бутерброд. Мы ели молча. Закончив, он тщательно собрал остатки еды и очистки яблока, убрал все в портфель и закрыл его.
Я растянулся под деревом, наслаждаясь игрой света и тени в листве. Вокруг царило спокойствие тепла и света. Издалека доносился шум автомобилей на шоссе, а около нас - лишь жужжание насекомых в воздухе.
Неожиданно Корчак встал и снял свой серый пиджак. Его белая рубашка, заправленная в темные брюки, немного выбилась. Он повернулся ко мне - в его глазах прыгали чертики. "Ты идешь?" - спросил он и раньше, чем я успел поинтересоваться - куда? - пустился бежать в сторону золотистых дюн. В правой руке он держал свой кожаный портфель, а через левую перебросил пиджак. Я приподнялся на локте и, прикрыв ладонью глаза от солнца, посмотрел: на фоне синего моря и пенистых волн я увидел его высокую, немного сутулую фигуру, несущуюся к холмам так неудержимо, что остановить его было невозможно. Около небольшого песчаного холма он остановился и нагнулся. Что он там делает? Я даже встал, чтобы лучше видеть его, и понял, что он снимает ботинки и носки и укладывает их в портфель.
У меня вовсе не было желания валяться в песке. Я что - ребенок? И вообще, с кем я связался? Может, он психически неуравновешенный? Я прогнал эту мысль, однако не мог не рассердиться: что он себе думает? Что я пойду за ним? Я было решил развернуться и отправиться на станцию ждать следующий поезд, чтобы покончить с этим странным знакомством прежде, чем будет слишком поздно. Но тут я увидел, что он взбирается на дюну, поворачивается ко мне, что-то кричит и машет мне рукой, приглашая присоединиться. Я пожал плечами. Пусть себе. Солнце пекло во всю силу, вдалеке на море виднелся парусник. Корчак тем временем добрался до вершины. Он снова повернулся лицом ко мне; потом к морю. Он поднял руки вверх и развел их в стороны, словно хотел обнять весь пейзаж движением победителя, одолевшего холм. А затем Корчак сделал то, чего я никак не ожидал от него, что совсем не соответствовало его возрасту: он бросил портфель на землю, положил на него пиджак, уселся сверху и покатился вниз.
Я пытался быть безразличным. Ведь я уже хотел вернуться на станцию, уже был слышен гудок приближающегося поезда. Но вдруг я почувствовал, что хочу сделать то же самое, что и Корчак. Песок звал меня, во мне проснулись воспоминания детства. Почти бессознательно я помчался туда, к дюне, перескакивая через кусты и ямы. Тяжело дыша, взобрался на вершину и мигом покатился вниз. Мы с ним чуть не столкнулись.
Он встал из облака песка, радуясь и ликуя, как ребенок. Его аккуратная бородка была вся в песчинках. Очки, по-видимому, он снял заранее. Его смеющиеся глаза смотрели на меня с любовью: "Ну, что скажешь?" И снова, как тогда около дерева, не дожидаясь ответа, Корчак полез наверх, утопая в песке, падая, смеясь и что-то возбужденно выкрикивая. Неожиданно мне захотелось посостязаться. Как тогда, в детстве. Ну, я сейчас покажу ему! Я бросился бежать вверх по вязкому золотому песку. Естественно, я догнал и обогнал его, ведь я намного моложе. Вслед за мной Корчак взобрался на дюну, вспотевший, весь в песке, и сказал серьезно:
- А ты молодец! В свое время я давал призы за такие достижения.
Он уселся рядом, и мы вместе наслаждались ветерком, охлаждавшим наши разгоряченные лица.
- Какие призы?
- Те, что и ты бы выбрал.
- Вы были судьей на соревнованиях? Корчак не ответил, снова мгновенно уйдя в себя.
Его глаза были устремлены к линии горизонта. Стекла очков сверкали на солнце. Он сидел, прижав колени к груди и обхватив их руками. Несмотря на бороду, он казался мне ребенком.
Кто этот человек на самом деле? Я знал его имя, читал его книги, но это все. Может, в мире есть не один Корчак? Я чувствовал, что он притягивает меня к себе, опутывая какими-то волшебными нитями, и не знал зачем. А может, знал, но не был уверен в том на сто процентов.
На этот раз я предложил съехать вниз, и он согласился без лишних слов. Скатившись к подножию дюны, мы отряхнулись, насколько это было возможно, надели ботинки - от носков мы на некоторое время отказались - и пошли по направлению к ближайшему поселку. Корчак как-то подавленно молчал, словно охваченный тяжелыми воспоминаниями. Когда мы вышли на шоссе, он остановился, посмотрел на меня внимательно и произнес:
- Нет, ничто не поможет. Все-таки я не ребенок. Невозможно полностью восстановить в памяти детство и уж тем более вернуть его. А поезд, в котором мы оба ехали, это не один и тот же поезд. Мой движется без остановок до конечной станции, и возврата оттуда нет.
Я посмотрел на Корчака: он показался мне другим, каким-то ссутулившимся, словно что-то сломалось у него внутри. Так он шел молча несколько минут, потом взял пиджак в другую руку, достал носовой платок и вытер стекающий со лба пот.
- Воспоминания, - наконец сказал Корчак, - это диктатор, от которого невозможно скрыться.
И тут же его интонация снова изменилась:
- Но посмотрите, как живописны море и пена волн. У вас красивая страна.
"Почему он сказал "у вас", а не "у нас"?" - подумал я, но спросить не решился.
Золотые дюны тянулись вдоль шоссе, как цепь бесконечных детских мечтаний.
Корчак шел быстро, и я подлаживался к скорости его шага. В душе я был признателен этому незаурядному человеку, который мог бы быть моим отцом или дедом. На какое-то прекрасное мгновение он вернул меня в ту пору, которая для меня уже давно миновала. Теперь я знал, что дюны детства все еще существуют. Они ждут меня. Дело только за мной.
В КАФЕ
Это произошло с нами по дороге с побережья к центру города: жилые дома, похожие один на другой, небольшая площадь, магазины, кафе, парикмахерская. Корчак внимательно во все вглядывался, как будто до этого в жизни не видел городского квартала. Он всматривался в каждую деталь, иногда, по своему обыкновению, записывая что-то в блокнот.
Я был заинтригован его поведением, тем, как внимательно он все изучает. Вещи, на которые я обычно не обращал внимания, сейчас словно впервые появились передо мной и заявили о своей значимости: выцветшая стена, треснувшая плитка, пожелтевший газон, цветная вывеска, парикмахерская, у входа в которую стоял пустой вазон.
- Может, выпьем чего-нибудь? - предложил Корчак и разом вывел меня из состояния скрытого наблюдения за его поведением. Мы сели за один из столиков в маленьком кафе. Посетителей почти не было.
- Почему вы так всматриваетесь во всякие мелочи? Это что - важно? Хотите обосноваться здесь? - спросил я.
Он звонко рассмеялся:
- Обосноваться? Мне уже поздно... А ты знаешь, что детали - это самое важное в жизни? Ведь через частное мы познаем целое.
В это время к нам подошел официант, и мы заказали прохладительные напитки. Когда официант удалился, Корчак спросил меня:
- А ты не хочешь быть официантом?
- С чего это вдруг? - пробурчал я. - Я что, по-вашему, похож на официанта?
Он немного нахмурился, потом улыбнулся и сказал:
- Прости, я не хотел тебя задеть. А что, официант - это недостойная профессия?
- Я не говорил, что это недостойная профессия. - Я почувствовал некоторую неловкость. Не люблю, когда меня вынуждают извиняться.
Корчак продолжил миролюбиво:
- Сейчас я тебе кое-что покажу. - И словно фокусник, начинающий показывать чудеса, добавил: - Когда официант вернется к нашему столику, ты только внимательно смотри. Согласен?
Что я мог сказать? Естественно, согласился. Кроме того, ему удалось пробудить мое любопытство. Появился официант и поставил на стол поднос с бутылками и стаканами. Корчак вежливо к нему обратился:
- Извините, могу я у вас кое-что спросить? Официант на секунду замялся, потом кивнул.
- Вы давно здесь работаете? - спросил Корчак. Официант ответил. Корчак начал расспрашивать его о зарплате, условиях работы, семье, о том, где он живет.
Я смотрел на официанта: передо мной был сухощавый черноволосый человек средних лет. Посмотрим, как скоро у него кончится терпение. Однако с ним случилось то же, что и со мной во время моей первой встречи с Корчаком. С каждым новым вопросом официант все больше подпадал под очарование любопытного незнакомца, о существовании которого десять минут назад он и не догадывался. В вопросах было какое-то очарование искренности и подлинной заинтересованности. Произносимые Корчаком, они сразу переставали быть банальными. Официант чувствовал, что его слушают очень внимательно, что его ответы важны для спрашивающего. Чем больше Корчак спрашивал, тем охотнее официант отвечал, рассказывал обо всем в подробностях, чтобы доставить приятное человеку, о котором в сущности ничего не знал.
А у меня появилась возможность рассмотреть моего любознательного друга, целиком сосредоточившегося на вопросах. От него исходила доброжелательность, согревавшая официанта, который, несомненно, привык только к приказам и выговорам. Поскольку, кроме нас, посетителей не было, он охотно присел за наш столик, готовый к дальнейшим расспросам. Корчак спросил:
- Вы женаты?
- Да, и у меня трое детей.
- Дети - это замечательно. Они наше будущее. Будущее страны. Прекрасно. А ваша жена, чем она занимается?
- Она сидит дома с нашим младшим, которому восемь лет.
- А где остальные? Официант чуть заметно вздохнул:
- Они сейчас в интернате, в кибуце. Не дома. Нам было нелегко, - добавил он, словно оправдываясь. - Жене тяжело. Она не совсем здорова.
- Но кибуц - это же хорошо, - сказал Корчак с воодушевлением. - Это хорошо. Я сам видел7. Детям там раздолье. Там у них все условия, не то что в городе: простор, поля, деревья, вода, любовь и внимание. - В его голосе звучал оптимизм.
- Однако вот мои скучают. А у нас нет возможности часто их навещать. Это на севере, и ехать далеко, да и дорого.
- Скучают? - улыбнулся Корчак. - Значит, любят. У нас было то же самое. Сначала дети сильно скучали и всегда ездили домой на выходные и в праздники. Ну, те, у кого был дом, родственники, - добавил он печально. - Но у нас им было хорошо. Увидишь, твои дети тоже будут довольны в кибуце.
Официант спросил:
- Что значит "у нас"? Вы заведуете каким-то учреждением?
Корчак не ответил. Официант посмотрел на него:
- Я отправлю своих детей к вам. Я вижу, что вы хороший человек. И жена будет рада. Корчак дружески потрепал официанта по плечу: "Конечно, только это уже невозможно". На лице официанта отразилось разочарование:
- Мне с трудом удается содержать жену и ребенка. Хорошо еще, что мы получаем пособие на содержание детей в кибуце.
Мой приятель пробормотал:
- Пособие... Если бы я получал серьезное пособие на детей. Я бы мог принять больше сирот. И главное - подольше держать их в приюте.
- Какой приют? - спросил официант. Корчак устало улыбнулся и взглянул на меня:
- Он задал хороший вопрос. Надо рассказать об этом, но не сейчас.
И внезапно, по своему обыкновению, он перевел разговор на другую тему. Как будто вопросы, обращенные к нему, стали слишком личными, интимными.
- Может, здесь поблизости есть кинотеатр? - обратился он к официанту, и тот ответил:
- Да, есть. Неподалеку отсюда.
Корчак с довольным выражением лица потер руки и сказал:
- Вот и замечательно! Люблю кино. Вечером пойдем на фильм. Договорились? Давайте это отпразднуем. Выпьем пивка?
Я не хотел спорить. Да и идея выпить холодного пива в жаркий летний день была совсем неплохой. Официант принес нам два больших стакана пенящегося пива.
- Э, нет! - воскликнул Корчак. - Себе тоже налейте.
Официант покраснел:
- Здесь так не принято, что будет, если я понадоблюсь?
- Но тут же есть еще и официантка, верно? Я вижу, что она сидит без дела. Скажите ей, что вы тут с нами, а если что нужно - пусть вас позовут. Пожалуйста, принесите пива и себе.
И крикнул в спину удалявшемуся официанту: "Скажите хозяину, что это - за мой счет!" Официант обернулся, поднял руку в знак благодарности и улыбнулся.
Так мы и сидели втроем, попивая себе пиво и беседуя. Я в разговоре почти не участвовал, больше слушал вопросы Корчака и ответы официанта. Он рассказывал о своей семье, о детстве, проведенном на севере Африки, о том, как еще ребенком переехал с семьей в Израиль, о своих детях. Корчак, в отличие от многих спрашивающих, не перебивал, а слушал внимательно, лишь время от времени вставляя замечания типа: "Отлично! Интересно! Продолжайте, пожалуйста. Это действительно интересно. Да нет, меня все интересует".
Однако самым замечательным был момент, когда официант вытащил из бумажника фотографии своих троих детей и с гордостью показал нам дочку и двух сыновей. Корчак внимательно разглядывал каждую фотографию, обращая внимание на детали и делая замечания: "Какие красивые! Смотрите, какой у нее лоб. Какого цвета глаза у маленького?"
- Зеленовато-серые, - гордо ответил отец.
- Какие большущие глаза!
- Он еще совсем маленький был, а уже с такими глазами!
Корчак вернул ему фотографии и вдруг горячо пожал его руку:
- Я очень благодарен тебе за то, что ты позволил мне посмотреть на фотографии твоих детей. Большое спасибо!
Официант слегка смутился, но ответил на рукопожатие.
- Я очень рад, что у тебя и твоей супруги есть дети. Как повезло и вам, и им!
- Да, господин, но это еще хлопоты и тревоги.
- Да, приятные хлопоты, - сказал Корчак. Посетитель покорил сердце официанта, и тот
тоже захотел выказать заинтересованность: "А сейчас, господин, покажите мне фотографии ваших детей. Я уверен, они красивые". Услышав эту просьбу, Корчак вздрогнул, как от тока. До этого он сидел, слегка наклонившись и повернувшись к собеседнику, весь превратившись в слух и внимание. Сейчас он вдруг выпрямился и застыл, однако через минуту расслабился и произнес с улыбкой: "У меня много детей".
Он вытащил бумажник и, покопавшись среди бумажек и билетов, показал нам старую фотографию. Мы с официантом стали ее разглядывать: на ней было человек тридцать детей, сидящих в три ряда, а в центре сидел наш знакомый, на несколько лет моложе, но уже в очках, с бородкой и наметившейся лысиной.
- Это ваши дети? - спросил официант удивленно, а потом рассмеялся: - Вы шутите. Такого быть не может. Сколько же у вас жен? - И продолжил, громко смеясь: - Я и не думал, что вы такой донжуан! Корчак ответил серьезно:
- Нет, у меня и одной-то жены нет. Официант стал серьезным:
- Простите, что я спросил. Извините. Я видел, что вы так хорошо разбираетесь в детях. Так интересуетесь, я был уверен...
Корчак его успокоил:
- Ничего страшного. На самом деле это мои воспитанники. У меня было несколько выпусков, и дети жили у нас долго, до четырнадцати лет. - И, повернувшись ко мне, добавил: - И за это меня тоже осуждали.
- Но почему? - спросил я.
- Потому что хотел, чтобы они оставались у нас еще несколько лет. Ведь в приюте им было хорошо, а тут они вдруг оказывались одни в этой жестокой жизни.
Корчак, казалось, вдруг потерял интерес к беседе. Он вертел в руках пустой стакан из-под пива, и было видно, что ему больше не хотелось продолжать эту больную тему. Так мне показалось, и по прошествии минуты или двух мое предположение подтвердилось, когда Корчак добавил почти шепотом: "Я тоже потерял отца в 14 лет..." - и снова замолчал.
Официант почувствовал, что разговор подошел к концу. Он немного смутился, вопрошающе посмотрел на меня и, подумав, пригласил нас к себе домой:
- Познакомитесь с моей женой и малышом.
- Нет, нет. Спасибо, в другой раз, - ответил Корчак. - Вы же работаете здесь каждый день?
- Да, - ответил официант.
- Мы еще вернемся, вот тогда и сходим к вам в гости. Ладно?
Мы пожали друг другу руки. Корчак заплатил по счету и вышел из кафе, я последовал за ним. Мы молча дошли до небольшой зеленой площади, вроде маленького сквера: там было несколько лавочек и детская площадка. Я был уверен, что Корча-ку захочется присесть на одну из скамеек и понаблюдать, как обычно, за играми детей.
- Может, посидим здесь? - предложил я.
- Нет, я бы предпочел просто прогуляться. Здесь есть красивая аллея. Не всегда у меня есть силы наблюдать за детьми. (А я про себя подумал: "Особенно после того болезненного вопроса официанта".) Я почувствовал, что Корчаку необходимо выговориться; не задавать вопросы, не расспрашивать, а просто излить душу. И не на бумаге, а так, как друг говорит с другом.
- Некоторые считали, что у нас со Стефой8что-то было, с милой, талантливой Стефой, без которой я не смог бы управлять приютом и одновременно писать, публиковаться, преподавать и выступать с лекциями. Кто-то однажды намекнул мне, что я ей небезразличен.
Корчак словно думал вслух, не заботясь о том, слушают ли его.
- Но я ничего такого не замечал, кроме того, я не испытывал к ней подобных чувств. Поймите меня правильно: она была замечательная женщина и прекрасный товарищ. Я был ей признателен за преданность детям и приюту, а также за ее заботу обо мне. Я ведь всегда немного был эдаким рассеянным профессором... - тут он рассмеялся своим глуховатым приятным смехом.
- Но создать с ней семью? Это ведь дело очень сложное. - И Корчак снова не какое-то время замолчал.
- Каждый раз, когда я вижу детей с родителями, у меня щемит сердце.
Может, я совершил ошибку? Действительно, почему я не завел своих детей?
Возможно, что мои опасения были напрасны. Сегодня я уже и не помню, чем руководствовался, принимая решение не создавать семью.
Когда я был молод, то, как и все молодые, был более уверенным и решительным. На протяжении многих лет у меня не возникало сомнений в том, что это мое решение было разумным, правильным и обоснованным. Так я думал.
Люди вообще много думают, - заметил он с иронией.
- Я все помню, будто это было только вчера. Ненастный день, какой-то городок под Лондоном. Я там находился как молодой врач-практикант при одной из больниц. Помню, сидел в парке, смотрел на играющих детей.
Я был молод, думаю, и тридцати еще не было. Но уже тогда меня временами одолевал какой-то пессимизм, которого люди не понимали.
"Воспитатель - и вдруг пессимист?!" - удивлялись они. И тем не менее. Но этот пессимизм не был связан с сомнениями в силе воспитания, в него-то я всегда верил. Как верю и сегодня, несмотря на все трудности...
И вот сижу я себе и наблюдаю за детьми и собаками, которые во множестве бродили по дорожкам парка. Кстати, ты знаешь, что собака в Англии - это почти священное животное? - спросил Корчак, усмехнувшись.
- И снова, Бог знает в который раз, я начал прокручивать в голове мысли о женитьбе, о детях. Это все было еще лет за десять до Первой мировой войны. Мир тогда был совсем другой, но тучи уже надвигались. Время было смутное и тяжелое. Польша, которую я любил, сопротивлялась гнету Российской империи. А кем был я, в конце концов? Польско-еврейский раб, закабаленный царским режимом. И мне было ясно: раб не имеет права заводить детей. Дать жизнь ребенку только в силу того, что у меня есть биологическая способность к этому, - безответственно. Только свободный человек может растить детей. Но тут же пришла другая мысль: это же фактически самоубийство. Ведь у тебя не будет продолжения. Как же ты можешь ставить крест на своем будущем? Ответов у меня не было...
Вечерний ветерок шелестел листвой кустарника. Становилось прохладно, матери начали зазывать детей домой.
Корчак поднял на меня глаза:
- Но это только часть правды, было еще кое-что: мой отец умер в клинике для душевнобольных. От этого шока я не оправился до сегодняшнего дня. Я боялся, что это передастся по наследству. - Он глубоко вздохнул и пробормотал: - А может, я просто искал предлог...
- И вы никогда не меняли своего мнения? - спросил я.
Помолчав несколько минут, он ответил:
- Не думаю. Может... Может, я только не осмеливался выразить словами то, что было у меня на сердце, о чем я мечтал и чего хотел всю жизнь... К тому же я был слишком занят. Однажды я написал своему хорошему товарищу сюда, в Палестину: "Я усыновил идею служения ребенку". Ты спросишь, как я могу помнить строчку из письма, которое было написано так давно? Это и впрямь странно. Сегодня я думаю, что это было моим оправданием, а может, и моей маской.
Я хотел сказать ему: "Но вы ведь так много сделали для детей. Своей работой и своими книгами вы многим принесли счастье". Хотел, но побоялся, что это прозвучит неестественно или сентиментально. Как я, молодой человек, буду утешать мудрого Корчака? Ведь он и сам все это знает.
Корчак тяжело вздохнул:
- Мне было трудно говорить об этом, но нужно было высказаться. Спасибо, что выслушал меня. Я чувствовал, что, если можно так выразиться, ты слушал не только ушами, но и сердцем... И это мне помогло.
Мы расстались у остановки автобуса, который шел до его гостиницы.
Я уже привык к его европейским манерам и протянул ему руку для прощания. И тут он взглянул на меня, развел руки и, спросив: "Можно?" - горячо обнял меня.
Будто на короткий миг усыновил...
* * *
В последующие дни мы не встречались. Он посещал организации, занимавшиеся молодежной алией, выступал с лекциями в кибуцах9. А я был занят учебой. Однако со дня нашего знакомства я постоянно обращался к книгам Корчака, и каждый раз мне открывались его новые стороны, глубинные слои его характера. Неужели все это - один человек?
В один из вечеров я узнал историю о миллионере, который потерял сына и захватил маленького волшебника Кайтуся, так как хотел его усыновить10. Обращение-мольба миллионера к Кайтусю было очень эмоциональным и одновременно совсем непедагогичным: "Да, я хочу, чтобы ты остался со мной. Я куплю тебе все, что захочешь. Дам все, что пожелаешь. Буду исполнять все твои прихоти, только скажи. Сейчас я покажу тебе твои комнаты - в них раньше жил мой сын. Я все переменю в них, как ты велишь.
Если ты любишь путешествовать, мы поедем в путешествие: у меня собственный салон-вагон и собственная яхта. Мы можем жить у моря или в горах, в Америке либо в Европе. Я хочу, чтобы ты остался со мной"11.
А ведь Корчак знал, что невозможно купить любовь ребенка подарками, какими бы роскошными и дорогими они ни были.
Потом, путешествуя по его книгам, я обнаружил, что тюремный надзиратель в романе "Король Матиуш на необитаемом острове" относится к Матиушу с какой-то особой нежностью и даже помогает ему бежать. Почему бы?
"Я так говорю не потому, что ты король, а потому, что ты похож на моего умершего сына. Одно богатство было у меня в этой собачьей жизни, да и то забрал Господь. А потом пошли одни беды".
Более того, он также дает Матиушу одежду своего сына. Сцена очень трогательная: "Он достал из чемодана одежду своего умершего сына и, перед тем как надеть ее на Матиуша, три раза поцеловал". Затем тюремщик продолжает: "У него была такая же симпатичная мордашка, как у тебя, и такие же глаза". Сказал и разрыдался. Когда они прощались, Матиуш обнял сурового тюремщика.
Однако этим тема усыновления в книгах Кор-чака не исчерпывается, так как, продолжая изучать его работы, в той же книге я прочитал про королеву Кампанеллу. Она хотела стать Матиушу матерью. Кампанелла обращается к нему с мольбой: "Скажи мне, только честно, если бы короли разрешили... ты бы согласился? В этом мире я так же одинока, как и ты. У меня нет детей. У меня вообще никого нет. Ты хочешь, чтобы я заменила тебе мать? Ты будешь жить в большом мраморном дворце, расположенном в саду с золотыми яблоками, в моей красивой и теплой стране. Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Со временем остальные короли с этим неизбежно смирятся, и, когда я состарюсь, а ты станешь взрослым, я передам тебе трон и корону. Ты опять будешь королем".
Материнство решит проблемы страдающей от одиночества королевы и проблемы сироты Матиуша. Оно также положит конец заключению Матиуша, взятого в плен королями. После усыновления его ждет блестящее будущее...
Я продолжал читать, пока глаза не закрылись сами собой. Я помню, что видел сон, но забыл о чем.
Утром, когда я сидел за завтраком с родителями и двумя младшими братьями, мама спросила:
- Ты выглядишь очень усталым. Плохо спал?
- Я читал допоздна.
- По учебе?
- Нет, книги моего нового друга. Помните, я недавно о нем рассказывал.
- А, тот самый Корчак... - сказал папа. - Слышал о нем. Он известный человек. Что он делает в Израиле? Когда приехал?
- Я не знаю, но он и вправду удивительный человек.
Потом я рассказал им, что искал в его книгах, а также о нашей беседе с официантом. Один из моих братьев, заядлый читатель, сказал мне за кофе с булочкой:
- Я думаю, есть еще один рассказ, который тебе надо посмотреть. Не помню, как он называется. Это короткий рассказ из моего любимого сборника "Рассказы для детей". Я его часто перечитываю. Книга стоит на полке над кроватью в моей комнате.
После завтрака я уселся со сборником. Стал просматривать и читать, и вот добрался до рассказа "Мои размышления". Главный герой - мальчик, который собирается отправиться в Палестину, чтобы спасать еврейский народ. И вот что происходит во время этого приключения: "Один богатый еврей смотрит на меня и говорит: "Был у меня сын, похожий на тебя. И лицо, и глаза точно как у тебя"".
Или еще. "Некий летчик сказал мне: "Был у меня сын, который покончил с собой. Становись летчиком, и я буду тебе отцом*".
Я задумался: насколько остра должна быть боль, и как велико было у него желание иметь детей, что столь многих своих героев Корча к наделил стремлением иметь ребенка. Но ни одного усыновления так и не состоялось! И это не случайно. Мальчик из рассказа "Мои размышления" вежливо, нетвердо отказывается быть усыновленным: "Благодарю вас, господин офицер, но у меня есть родители. Летчиком я стану, но только в Палестине".
Спустя неделю мы снова встретились. Корчак хотел послушать лекцию о проблемах воспитания на современном этапе, которая состоялась у нас в университете. Слушал он внимательно, делая пометки в блокноте.
Потом, когда мы уже сидели в кафе на вершине горы над заливом и портом, простиравшимися внизу12, я хотел спросить его кое о чем из прочитанного, но не знал, как начать. Корчак, в который раз, всем восхищался:
- Посмотри, сколько огней! Какая красота! Только теперь я понимаю, сколько потерял, когда в свое время не выезжал из кибуца, чтобы посмотреть страну. Может, думал, что за пределами кибуца больше и нет никакой Эрец-Исраэль. Или же боялся оставить теплое местечко, где меня окружали друзья и почитатели. Сегодня я понимаю, что и Дом сирот был для меня в известной мере чем-то вроде убежища. Когда я находился там и всего себя отдавал детям, мне не приходилось сталкиваться со злом, ненавистью и грязью, окружавшими нас в Польше.
Мы сидели и молча смотрели на огни кораблей и катеров, скользивших по темной глади воды. Из радиоприемника в помещении кафе раздавались песни на иврите.
- Какие красивые песни, - проговорил Корчак. - Музыка прекрасна. Как она успокаивает!
- Вчера я прочитал несколько ваших рассказов... - собрался я с духом.
- Да ты прямо исследуешь мое творчество.
- Нет-нет, это книги, большинство из которых я прочитал еще в детстве. Но уже прошли годы, и я не помнил подробностей.
- Каких подробностей?
- Связанных с вашим разговором с официантом.
- А... и что именно?
Я немного растерялся. Может, я слишком бесцеремонно вторгаюсь в жизнь моего немолодого друга? А он своей обостренной интуицией сразу почувствовал это и поспешил успокоить меня:
- Послушай, я все время изучаю жизнь - и твою, и других. Я задаю множество вопросов, и все охотно отвечают. Мне не повредит, если и я сам немного раскроюсь для людей. Не смущайся - говори, спрашивай, я люблю и слушать, и отвечать.
- В ваших книгах мне встретились несколько персонажей, которые хотят усыновить ребенка: миллионер из повести о Кайтусе, тюремщик Матиуша, королева Кампанелла, богач и летчик из рассказа "Мои размышления". Но вы как автор так и не даете этому сбыться. Ни одно из предложений об усыновлении так и не было принято. Почему?
- Да, в этом есть немало от моих собственных желаний и опасений. Иногда я думаю: "Вот, если бы я усыновил ребенка..."
- Но вы бы не смогли сделать это, не будучи женатым.
- Да, конечно, - сказал Корчак, - и тем не менее в мечтах в разные моменты жизни мы строим иррациональные планы. Надежда - это тоже исцеляющее лекарство. Но ты был прав, когда искал эти отрывки. Может быть, я так и не создал семью, потому что знал, что я не создан для этого. Я слишком часто витаю в облаках, погружен в свои мысли, пишу. Разве смог бы я быть достойным главой семьи?
Он вздохнул и отпил кофе из стоявшей перед ним чашки.
- Вы знаете, - неуверенно проговорил я, - изо всех этих отрывков становится ясно, что вы одновременно хотите быть и приемным отцом, и усыновляемым ребенком. Может, вы и Матиуш, и Кайтусь сразу?
Корчак развел руками и улыбнулся:
- Так говорят и критики, а кто я такой, чтобы спорить с ними?.. Ну, а если серьезно, то у меня было тяжелое детство. Я уже рассказывал тебе про своего отца и про мои опасения в этой связи.
- Да, но ведь в этом случае усыновление ребенка как раз было бы выходом для вас.
- Да, если бы я женился. А может, мои страхи были преувеличенными? Кто знает, однако, - и тут Корчак повысил голос, - не подумай, что я был несчастен. Дети принесли мне счастье и много-много морального удовлетворения, несмотря на все трудности, о которых ты узнал из моих книг...
Расстались мы в полночь. Каждый пошел своей дорогой: он - в дом знакомых, у которых остановился, я - домой. Однако то, что я услышал от Корчака и узнал из его книг, не давало мне покоя: что же с ним произошло, что он не хочет завести ребенка? Он, правда, говорил, что вместо этого можно просто служить детям, но я все равно спрашивал себя: неужели он навсегда смирился со своим одиночеством и холостяцкой жизнью?
В книге воспоминаний (ведь он уже был немолодым человеком) он писал, что в юности мечтал:
"Боже, дай мне жизнь тяжелую, но красивую, интересную и высокую..."
Был ли Корчак счастливым человеком? Я вспомнил старинную сказку, в которой хотели найти счастливого человека и дать его рубашку больному царю, чтобы тот выздоровел. А когда после долгих поисков нашли самого счастливого, выяснилось, что он настолько беден, что у него и рубашки нет...13
Кто же счастлив? Официант, который гордится своими детьми, несмотря на все трудности, конечно, знает минуты счастья. Корчак, который показывает фотографию "своих детей" - выпускников приюта, знал похожее счастье, но в чем-то оно было другим. Заглушает ли тот факт, что он посвятил свое "отцовство" многим, боль о его собственных нерожденных детях?
Эти мысли не покидали меня, пока я шел домой. Все уже спали. Я включил свет в своей комнате. Несмотря на долгий день, я не ощущал усталости. Я почувствовал, что слова моего друга нужны мне, как наркотик. Я раскрыл книгу "Как любить ребенка" и нашел там обращение Корчака к матери:
- Ребенок - это пергамент, сплошь покрытый иероглифами; лишь часть ты сумеешь прочесть, а некоторые стереть или только перечеркнуть, вложив свое содержание14.
Сколько существует родителей, которые в силу большой любви к плоти от плоти своей не в состоянии понять, насколько сложна личность их ребенка?! Корчак, которого смутил и расстроил вопрос официанта о детях, которых у него не оказалось, тот самый Корчак сумел глубоко прочувствовать взаимовлияние, которое оказывают друг на друга мать и дитя:
- Женщина созревает духовно только как мать, в результате тайной душевной сосредоточенности и той интуиции, которой требует воспитательная работа15.
Мать, понял я, когда лежал в темноте без сна, это ведь сам Корчак. Именно благодаря душевной сосредоточенности и интуиции его работа приносила плоды. И подумал, что он сам так бы сказал мне со своей тонкой и доброй иронией: "Ты пытаешься разгадать меня. Задача не из легких, у меня и самого не получилось..."
ПТИЦЫ, ПТИЦЫ
Мне нужно посетить Старый город в Иерусалиме, - сказал мне Корчак спустя некоторое время после нашей первой встречи. Несколько дней он гостил в моем доме в Шароне и явно наслаждался каждой минутой.
Для него была очень характерна глубокая заинтересованность и увлеченность всем, что он видел, будь то собака во дворе, почтальон или розовый куст. Он всем искренне восхищался. Это была такая особая смесь интеллектуального и чувственного удовольствия. Он хотел все знать в деталях: как растет этот цветок, как действует данный конкретный механизм. Почему дети по дороге в школу обязательно должны переходить оживленное шоссе?
- Я не понимаю, - говорил он, - что, нельзя было пустить шоссе в объезд или построить над ним пешеходный мост? Ведь здесь, в Израиле, дети - самое дорогое. Я не прав?
Однажды вечером мы сидели на траве перед домом с несколькими моими друзьями. Я хотел, чтобы они познакомились с ним и он узнал их поближе. По своему обыкновению, он много спрашивал и мало отвечал. Один из моих друзей, который, судя по всему, не очень любил, когда его уж очень расспрашивали, пусть вежливо и искренне, спросил:
- Может, и вас можно кое о чем спросить?
Стекла очков Корчака блеснули в лучах заходящего солнца. Он смахнул травинку со своей бородки и проговорил:
- Вы правы, я задаю слишком много вопросов.
- Я не это имел в виду... - поспешил извиниться мой товарищ. - Просто хотел узнать... Извините, если задел вас.
- Совсем не задели. Я всегда поощрял своих детей задавать вопросы.
Помнится, что в еврейских источниках сказано: стесняющийся не научится.
Верно? По правде говоря, я не родился с серебряной ложкой во рту. Вместо нее там уже был первый вопрос...
Все засмеялись, а потом молча пили свой чай и кофе. Корчак вроде бы закончил говорить, но я уже знал, что последует продолжение. И действительно, после короткой паузы он вернулся к прежней теме:
- Да, я задаю вопросы взрослым и детям, младенцам и старикам, предметам и фактам, событиям и самой судьбе. И не всегда у меня есть желание найти ответы, но я всегда хочу перейти к новым вопросам. Изучать, чтобы знать? Нет. Изучать, чтобы найти, достичь сердцевины? И это не то. Моя цель - само действие: спрашивать и спрашивать.
- Странно, - удивился кто-то из наших в сгущавшихся сумерках, - спрашивать и не ждать ответа?
- Конечно, получать ответы, - послышался голос Корчака, - но никакой ответ не является окончательным итогом. Любой ответ может вызвать массу дополнительных вопросов.
- Ох и досталось вашим родителям от такого почемучки, - пошутил я. - Ваши вопросы, наверное, никогда не иссякали.
В голосе Корчака послышалась печаль:
- Мои родители... Да, это верно. Хотя с отцом у меня были другие проблемы... Но мама, действительно, иногда теряла со мной терпение. А что бы вы сказали о ребенке, который задает вопросы своим кубикам, игрушкам? Я думаю, что уже тогда вопрос для меня был важнее, чем ответ.
- А как же Луи Пастер? - спросила одна из девушек.
- Вы читали книгу "Упрямый парень"? - спросил в ответ Корча к, оживляясь.
- Конечно, и она произвела на меня большое впечатление. Я и биологию решила изучать во многом под влиянием этой книги.
Тем временем стало прохладно и сыро. Я предложил зайти в дом. Мы расселись в гостиной: Кор-чак в кресле, а мы вокруг. Он с симпатией взглянул на девушку. Я тем временем подошел к книжному шкафу.
- Что ты там ищешь? - спросил Корчак.
- "Упрямого парня", - ответил я.
- Как найдешь, дай мне, пожалуйста, - попросила студентка. - Я хочу прочитать вам кое-что.
Я протянул ей том. В молчании она листала книгу.
- Нашла, вот. Вам стоит послушать. И она начала читать:
- "Люди покупают сахар и соль, но их не интересует, что это кристаллы. Людям знакомо кислое молоко, но они не думают о причинах процесса и не задаются вопросом - почему молоко скисает?
Мы едим хлеб, но почему для его выпечки нужны дрожжи? Почему халы и пироги раз выходят пышные и пропеченные, а другой раз не удаются?
Почему здоровый человек может заразиться от больного?
Почему одна женщина рожает ребенка и чувствует себя хорошо, а другая при этом умирает?
Однако Пастер был настойчив в своих поисках и говорил: "Я хочу знать и буду знать. И знать я все буду хорошо, точно и основательно. Буду работать и сделаю все сам, а уж потом научу других".
Вот так, - проговорила девушка и закрыла книгу. - Я всегда считала, что эта книга полна вопросов.
- И теперь вы хотите пойти по стопам Пастера? - спросил Корчак своим тихим голосом.,
- Я не знаю, - она немного покраснела, - надеюсь, мне удастся.
Мы вновь вернулись к словам Корчака, сказавшего, что вопрос для него важнее, чем ответ.
- Если так, - сказал один из нас, - почему все то, что вы слышите, вы записываете в свой блокнот?
- Да, - признал тот, - позднее все изменилось: я понял, что невозможно строить жизнь на одних вопросах.
* * *
Ночью, перед тем как лечь спать, он сказал как бы самому себе:
- Если бы мы могли задать нужные вопросы в нужное время, может быть, определенные вещи и не случились бы...
Я не спросил Корчака, что он имел в виду. Опять его было трудно разгадать: на первый взгляд, он открыт и искренен, однако на самом деле - сложен и полон загадок. Но и в этом было его очарование.
Я сообщил ему, что послезавтра буду свободен от своих занятий и мы отправимся в Иерусалим. Корчак обрадовался как ребенок:
- Я всегда мечтал жить в Иерусалиме, где-нибудь в Старом городе в маленькой комнатке. - Его голос сделался тихим и мечтательным, как у человека, погружающегося в сон. А затем, как бы очнувшись, он энергично добавил:
- Все, что мне было бы нужно, это маленькая комната, стол и стул, Библия и словарь, а также карандаш и тетрадь. Вот так, в удивительной атмосфере Иерусалима я бы учил иврит. Когда-то это было моей мечтой.
Мы договорились встретиться в полдень на площадке перед Яффскими воротами. Корчак уже ждал меня, сидя на каменном бордюре газона, примыкающего к стене. В его руке был большой бублик, какие продают арабские лоточники. Корчак, счастливый, сидел и жевал. Он восторгался тем, что продавец завернул ему бублик в пожелтевшую страницу из старой телефонной книги. Это рассмешило его и тут же подтолкнуло на дальнейшие размышления:
- Смотри, сколько людей ты сразу приобретаешь с бубликом: Коэн Авраам, Коэн Элияху, Коэн Адэла, Коэн Барух, Коэн Борис, Коэн, Коэн, Коэн... Настоящие иерусалимские коэны (священники. - Прим, пер.) с одним бубликом. Вот это встреча! - продолжал Корчак рассматривать имена на странице. Я уже не мог понять - шутит он или говорит серьезно.
Мы вошли в ворота и начали спускаться по ступеням рынка Давида. Запахи, разноцветье товаров, крики торговцев, ослики - от всего этого у нас обоих голова пошла кругом. Но что совершенно захватило Корчака - так это обилие клеток с желто-зелеными канарейками. Они были повсюду: стояли на подоконниках высоких окон, висели над входом в магазинчики и на стенах. Время от времени какая-то из птиц принималась высвистывать свою чудесную мелодию. Каждый раз при этом Корчак просил, чтобы мы остановились и послушали. - Ты знаешь, что значит канарейка в моей жизни?! - воскликнул он. Как раз в этот момент раздалось пение птиц сразу в двух клетках, висевших на красноватой стене церкви Александра. Звонкие трели взлетали ввысь и заполняли все пространство переулка. Корчак замолчал, повернулголову к птицам и весь отдался прекрасным звукам. И тут я увидел в его глазах глубокую тоску, которой тогда не мог найти объяснения.
Чуть позднее мы зашли в один из магазинчиков на рынке купить немного фруктов. И здесь, в центре помещения, под потолком висела роскошная клетка, в которой сидела чудесная канарейка. Корчак завязал беседу с хозяином о разведении кенарей, о том, чем их нужно кормить и как определить птицу, которая будет хорошо петь. Как и по каждой теме, по которой он начинал разговор, Корчак и здесь обнаружил поразительные познания.
- Вы настоящий специалист по канарейкам, - сказал ему хозяин магазина удивленно, упаковывая нам фрукты.
- Да, когда-то я в этом разбирался, - улыбнулся Корчак, - и знал гораздо больше.
Мы вышли через Шхемские ворота, повернули налево и стали подниматься вверх по улице; слева от нас тянулась стена Старого города, а справа была восстановленная церковь Нотр-Дам. Корчак на минуту задержался возле Новых ворот и прочитал надпись на табличке, укрепленной рядом. Затем мы перешли улицу, повернули направо, на улицу Яффо, и рядом со зданием муниципалитета вошли в сад Даниэль. Там мы сели отдохнуть на одну из скамеек.
- Вы специалист и по канарейкам, - произнес я утвердительно, поскольку уже привык к тому, что он оказывается знатоком почти по любому вопросу, с которым сталкивается.
- Нет, на этот раз это была не просто любознательность, мне нужна была информация. Это глубоко личное из моего прошлого. У тебя есть терпение послушать?
Ответа от меня не требовалось. Когда Корчак решал рассказать что-то, у него становился особенным голос, взгляд делался задумчивым, он начинал слишком часто снимать и протирать свои очки - все эти движения были признаком предстоящего повествования, которое я неизбежно должен выслушать.
- Мне тогда было уже пять лет, - начал он. - Ты знаешь, что я вырос в Варшаве в ассимилированной среде. Моя семья была обеспеченной, и родители не отказывали мне ни в чем. Мама заботилась о том, чтобы я учился и делал успехи. Да, она умерла много лет спустя от тифа, - Корчак глубоко вздохнул16. Неожиданно он достал из кармана платок, снял очки и вытер глаза, в которых стояли слезы. Что вдруг? Память о матери после стольких лет? А может, что-то еще? Я не знал. Он понемногу начал приходить в себя, спрятал платок обратно в карман и продолжал говорить ясным голосом:
- Как я уже говорил, мне было около пяти, но уже тогда я заинтересовался жизнью детей, к которым судьба не была благосклонна: нищими бродяжками в грязных лохмотьях. Мне - "ребенку из благополучной семьи" (эти слова он произнес подчеркнуто иронично) - запрещали играть с ними, чтобы я, не дай Бог, не втянулся в их компанию. Может, в этом и есть причина того, что, уже будучи молодым начинающим врачом, еще до того, как я обратился к педагогике, большую часть своего времени я посвящал беднякам? Своего рода запоздалый бунт против запретов, которыми меня окружали в детстве. Кто знает?
Но ты ведь хочешь узнать историю моей канарейки. Она была моим самым верным другом, которому я доверял свои секреты, и она пела мне свои чудесные песни. Когда она умерла, я оплакивал ее, как оплакивают брата. Она ведь была первым живым существом, чью смерть мне довелось пережить. Я решил, что она заслуживает достойных похорон. Я завернул ее желтое тельце в подобие савана из ваты и с нежностью опустил в жестяную коробку, в которой когда-то были конфеты. Затем я выкопал ямку возле моего любимого платана, под ветвями которого и играл, и мечтал. После того как я насыпал поверх ямки небольшой холмик из земли и камушков, я решил установить над могилкой крест. Да, тогда я не знал определенно, что я еврей. Моя нянька-полька увидела, как я мастерю крест из двух дощечек. Когда она услышала, для чего я его делаю, сказала: нельзя устанавливать крест на могиле птицы. Это святотатство. Потому что птицы существа намного более низкие в сравнении с людьми.
Она видела, что в моих глазах стояли слезы, однако добавила с жестокой невозмутимостью: "И даже плакать по канарейке - это грех!"
Рыдая, я убежал в свою комнату и не хотел выходить из нее до самого вечера. Когда же я все-таки вышел из нее и тихонько пробрался в гостиную, то увидел, что клетка моей канарейки исчезла из передней. Родители все поняли.
Корчак опустил глаза и посмотрел на свои ботинки, как всегда начищенные до блеска, как будто он хотел в них отразиться. Красивый садик, в котором мы сидели, был со всех сторон окружен улицами с оживленным движением. Шум многочисленных автомобилей к вечеру становился все сильнее.
Мне нужно было возвращаться в студенческое общежитие, что возле университета. Корчак отправлялся ночевать к своим знакомым. Кроме того, он хотел еще немного побродить по Иерусалиму в одиночестве.
- Спасибо тебе, - сказал он и добавил: - Я впервые кому-то рассказываю об этом. Когда ты рассказываешь о чем-то другу, это совсем не то, как если бы ты это записал. И опять смысл фразы был для меня недоступен.
Вечером, когда я готовился к завтрашним занятиям, что-то не давало мне покоя. Рассказ о канарейке казался мне знакомым и незнакомым одновременно. Мог ли я уже когда-либо слышать его? И только когда в конце недели я пришел в дом родителей и в который раз пролистал книгу "Король Матиуш на необитаемом острове", я обнаружил, что канарейка была с Матиушем и на том острове, где маленький король находился в изгнании. И была там ему единственным другом. Я читал и одновременно вспоминал:
"На другой день... стряслась беда: внезапно умерла канарейка. Она была уже старая и последнее время сидела нахохлившись, не пела, редко вылетала из клетки, не хотела купаться в мисочке. Ела тоже мало - клюнет раз-другой, а остальное разбросает по клетке. Матиуш видел это, но надеялся: может, выздоровеет.
Когда канарейка умерла, Матиуш вспомнил, что накануне вечером у нее был особенно жалкий вид. Она разевала клюв и закрывала глазки - будто задыхалась - и дрожала от холода. Встревоженный Матиуш пытался согреть ее своим дыханием. А наутро видит - канарейка лежит на боку, ножки вытянула, но головкой еще вертит и один глаз открыт. Матиуш схватил ее в руки - она твердая, как камушек..."17
"Как это на него похоже, - подумал я о Корчаке, - он обратил внимание на мельчайшие детали". Я продолжал читать с нарастающим волнением:
"Прежде всего он вырезал из золотой бумаги корону: ведь канарейка была не простая, а королевская. Потом оклеил небольшую коробочку изнутри зеленой бумагой, положил на дно немного ваты, листьев, а на них - канарейку.
... Похоронить канарейку Матиуш решил на самой вершине поддеревом, откуда открывался красивый вид на море"18.
Но тут было еще кое-что, что проливало свет на некую деталь из жизни Корчака: "Канарейку подарила ему покойная мама, клетка с птицей много лет стояла в кабинете покойного отца. Значит, это особая птица, с ней связаны воспоминания о родителях. А память о родителях чтут не только короли"19.
Когда Матиуш хоронит канарейку, вдруг происходит чудо: "... Над головой послышались громкие, звонкие трели. Это канарейки - вольные обитатели острова - прощались с несчастной пленницей"20. "Нужно спросить Корчака, - мелькнула у меня мысль, - верит ли он в бессмертие человеческой души?.."
Но особенно меня поразил конец: "Матиуш сделал из камешков холмик. Когда все было готово, он еще раз взглянул на могилу, и сердце у него сжалось от тоски. Ему припомнилось кладбище в далекой столице, где похоронены его родители"21.
От волнения у меня перехватило горло, В субботу, как это было у нас заведено, мы гуляли в роще возле дома моих родителей. Корчак имел обыкновение брать с собой на прогулку хлебные крошки и бросать их голубям, которые подлетали к нему, как будто хорошо его знали. У него был особый подход к птицам, и он питал к ним большую симпатию. И как уже не раз между нами случалось, мне не надо было ему ничего говорить. Он уже знал, что меня интересует, и рассказывал:
- Я всегда любил птиц. В детском доме на мой подоконник в маленькой комнатке всегда прилетали птицы. Прыгали между книгами и тетрадками, которые были разбросаны на столе. Они знали, что им искать... Там всегда можно было найти что-нибудь вкусное. Животные не меньше, чем человек, обладают способностью находить благоприятные для себя места...
Я рассказал ему про свое "открытие" в книге "Король Матиуш на необитаемом острове", и Корчак обрадовался, узнав, что я читал это произведение:
- Эти воспоминания сопровождают меня на протяжении многих лет. Я надеялся, что, если опишу это в книге, мне станет полегче. Впрочем, это не сильно помогло.
- Лишь тот, кто слышал вашу подлинную историю, сможет понять этот эпизод с крестом в книге. Почему вы не добавили какое-нибудь пояснение?
- Что? Сочинить пояснение, которое будет приемлемым для детей? Ведь написать все так, как оно было на самом деле, я тогда не мог.
Я не понял, что он имеет в виду. Рассказ казался мне простым и понятным.
- Почему - нет? - спросил я.
Лицо Корчака несколько помрачнело. Он внимательно и серьезно посмотрел на меня и добавил:
- Я ведь и тебе пока не рассказал всю историю до конца. Быть может, будучи израильтянином, ты не поймешь рассказ во всей его глубине. Но я должен его завершить. Я рассказал тебе о том, как нянька не разрешила мне поставить крест на могиле канарейки, поскольку это низшее существо. Но то был еще не конец рассказа. На то, что я расплакался и убежал к себе в комнату, была дополнительная причина.
Мальчик, с которым я частенько играл и с которым делился моими мыслями и планами, был сыном привратника. И вот после того как нянька сказала то, что сказала, он заявил мне: "И кроме того, будет тебе известно, что твой кенарь вовсе не был христианином, он был всего лишь евреем!" В его голосе я услышал незнакомые нотки, однако не понял, в чем было дело. И тогда он добавил, как будто был священником, проповедующим в церкви:
- И ты, ты тоже еврей! - И обвиняюще указал на меня пальцем.
- Я же, - сказал он гордо, - я польский католик! Я попаду в рай, а ты - нет. Для евреев рая не существует.
Однако когда он увидел, что мои глаза наполнились слезами, то продолжил тихим и примирительным тоном: "Но, если не будешь сквернословить, а также стащишь для меня сахару у себя из дома, - может, и не попадешь в ад..."
- Я помню, с каким жестоким удовольствием он произнес это ужасное слово - "ад". Он также пообещал мне, что если я буду хорошо себя вести по отношению к нему, то, хотя и не попаду после смерти в рай, то и в ад не попаду, а буду просто в каком-то темном месте.
Корчак замолчал. Он не смотрел на меня, но я чувствовал, что главного он еще не сказал. Про себя я подумал: "Как же для него еще болезненно воспоминание об эпизоде, который произошел так давно!"
- А я, - произнес он, как бы очнувшись, - очень боялся темноты. У меня в голове все перепуталось - смерть, быть евреем, ад - и превратилось в моем буйном воображении в одну устрашающую картину. И то место, куда "определил" меня сын привратника, в итоге предстало в моем воображении каким-то темным еврейским раем22.
Легкий ветерок пронесся меж ветвями деревьев. Корчак как бы машинально продолжал бросать кусочки хлеба птицам.
- Но вы все-таки включили этот отрывок в книгу, предназначенную для детей?
- Что значит "предназначенную для детей"? - переспросил он с легким раздражением в голосе. - Я всегда писал о том, что было у меня внутри... Интересно то, что я вообще запомнил этот случай. Но, как ты сейчас понимаешь, я не включил в этот отрывок главное: болезненное пробуждение моего еврейского самосознания.
Мы помолчали.
- И даже если ты меня не спросишь, я все равно объясню тебе: я ведь был известен в среде польской общественности как польский писатель. Кто знал, что под именем Януш Корчак скрывается Генрик Гольдшмит, опасающийся открыть свое истинное имя своим молодым читателям? Вот так и получилась, как ты сказал, неясная часть. Кстати,
это не мешало тысячам молодых читать мои книги. И вообще, кто сказал, что в книгах для детей все должно быть ясно и понятно? Детский писатель тоже может оставлять загадки... Мы присели на скамью.
- В книге хорошо оставлять возможность читателю ставить вопросы на будущее. Ты ведь знаешь, что я люблю вопросы, на которые нет ответов...
- И все-таки тот случай произвел на вас неизгладимое впечатление, - осмелился повторить я.
- Да, верно. Уже годы прошли с тех пор, как я написал эту книгу. Наверное, тогда я еще не понимал, насколько важным и определяющим был тот случай в моей жизни. Лишь с годами, с возрастом становятся понятны события детства.
Корчак вдруг поднял глаза вверх. На одном из деревьев сидели две довольно крупные птицы, каждая на отдельной ветке. У птиц были черные головы и голубоватые крылья.
- Как они красивы, - тихо прошептал Корчак, чтобы не спугнуть их. - Как они называются?
- Сойки, из семейства врановых. В этом сезоне их здесь много.
- Сойки, сойки, - повторил он за мной, как человек, напевающий приятную мелодию. - Красивое имя для красивой птицы.
И затем, посмотрев на меня своим теплым и мягким взглядом, тихонько добавил: "Красивая, но все же не так, как канарейка".
ЧАСЫ СТЕКОЛЬЩИКА
Иногда Корчак неожиданно высказывал необычную идею или мысль, которая заставляла задуматься. Он был полон впечатлений, а его ум изобиловал идеями. Но только часть своих соображений он высказывал полностью. Иногда он очень быстро проговаривал подряд несколько коротких, а то и длинных предложений, которые спешили одно за другим. Казалось, он пишет черновик, ищет подходящие выражения и нужные слова, чтобы однажды переписать все набело.
Так же обстояло дело и с историей про часы. Он начал с чего-то, но не закончил, не получилось, а ведь обещал рассказать мне историю своей жизни.
Я чувствовал себя обиженным ребенком, которому показали начало фильма, а потом вывели из зала. Такое иногда случалось со мной в детстве, когда папа или мама рассказывали мне перед сном сказку и я засыпал через несколько минут, а на следующий день требовал, чтобы рассказ завершили.Случалось, что они забывали, что рассказывали мне накануне вечером, и это очень меня сердило. Я думал, что мной пренебрегают.
Прошло около двух недель с нашей последней встречи. Когда мы расставались, Корчак сказал, что кто-то пригласил его на прогулку по Галилее и что затем он хотел бы посетить Тель-Авив. Он произнес "Тель-Авив" с особым чувством. Мне это было непонятно, и я переспросил его.
- А, - произнес он, - для тебя это нечто обыденное, но для меня - большой город, мегаполис, полный жителей-евреев...
Помолчав, он добавил:
- Я говорил тебе, что за короткое время не могу по-настоящему насладиться всем, что вижу. Я хотел бы задержаться в каком-то одном месте, которое было бы близко моему сердцу. Я ведь дважды бывал в Палестине, но только в кибуце. К тому же с некоторыми израильтянами я познакомился еще за границей, и они рассказали мне о методах воспитания в кибуце, что меня очень заинтересовало. Сегодня, оглядываясь назад, я думаю, что просто боялся затеряться в городе. А может, я находился под влиянием моих друзей-халуцим и считал, что жизнь в городе не соответствует идеалам сионизма, поскольку настоящий сионист должен жить на земле. Перед тем как вернуться в Польшу, я даже пытался снять комнату в Хайфе.
- В последний момент вы решили остаться в Палестине?
- Нет, вряд ли, - пробормотал он, погрузившись в раздумья. - Может, это было бессознательно...В тот час мы сидели в небольшом тель-авивском ресторанчике недалеко от здания муниципалитета. Это заведение нравилось мне не только из-за превосходной еды, но особенно из-за теплой атмосферы, которую создавали посетителям хозяева и симпатичная молоденькая официантка. Корчак попробовал салатов из маринованных овощей и огляделся. На стене висел портрет популярного певца.
- Кто это? - спросил Корчак.
Я рассказал ему, что это известная личность, певец, которого знают и любят уже много лет все израильтяне независимо от возраста и положения.
Корчак внимательно выслушал меня и сказал: "Я всегда любил слушать песни, но сам - не Карузо..." Мы оба рассмеялись.
Вскоре нам принесли заказанные блюда. Какое-то время мы молча и с аппетитом ели.
- А что с той комнатой, которую Вы хотели снять? - напомнил я.
- Я вижу, ты не отступаешь: стоит мне что-нибудь вспомнить, как ты уже не отпускаешь меня. Нет-нет, это не упрек. Я сам такой и всегда был таким. Даже когда был маленьким. Все дети любят задавать вопросы, но я был почемучка из почемучек, никто не мог со мной сравниться. Я тебе об этом рассказывал, верно? Кстати, ведь в пасхальной Агаде главное - это четыре вопроса.
- Да, четыре положения, - поправил я. Корчак тут же попросил меня повторить это слово и внес его в свой блокнот, полный записей. И как обычно, встречая новое слово, начал повторять его, как бы пробуя на вкус: "Положения, положения..." Закрыв блокнот, он положил его рядом с тарелкой. По радио передавали парад популярных мелодий. Тем временем нам принесли основное блюдо.
- Дело было так, - вернулся Корчак к своему рассказу. - За день-два перед тем, как мне отплывать назад в Польшу, я прогуливался со своим приятелем по берегу моря в районе Бат-Галим. Ты ведь знаешь, где это? Приятель показывал мне казино и прогулочную площадку. Дело было осенью, и гулявших было немного. Я люблю эту особую атмосферу у берега моря. Такое успокоение, которое располагает к размышлениям и неторопливой продолжительной беседе с добрым другом. Нам было о чем поговорить, так как я был полон впечатлений от своего тогдашнего пребывания здесь. Так мы себе мирно прогуливались, будто в Европе и не начали сгущаться мрачные тучи, будто в Польше все было в порядке. Нам хотелось отвлечься, забыть обо всем этом.
И вдруг я замечаю на фронтоне одного из домов картонную вывеску. Я попытался разобраться в надписи, но, как обычно, мои лингвистические амбиции превосходили мои реальные познания... По моей просьбе товарищ прочитал: "Сдается квартира".
- Давай зайдем в дом, - предложил я ему.
- Зачем? - удивился он.
- Я хочу посмотреть, как сдают комнату в Палестине.
Приятель уже знал мой характер и не стал спорить. Дверь нам открыла женщина среднего возраста, которая, по-видимому, занималась уборкой квартиры. Пригласив нас войти, она спросила:
- Вы хотите снять комнату?
- Да, если понравится.
Она провела нас в небольшую комнату, окно которой выходило на море, что мне очень понравилось. Затем мы с хозяйкой обошли всю квартиру. Я интересовался расположением туалета, можно ли будет пользоваться кухней, где ближайший продуктовый магазин. Учтиво и подробно женщина ответила на все мои вопросы. Мой приятель с трудом сдерживал улыбку. А мне нравилось спрашивать и получать ответы. После того как мы договорились о цене, хозяйка принесла нам чай. Она спросила меня:
- Господин - новый репатриант?
- Да, в известном смысле.
- Что это значит? Вы турист?
- И турист, и репатриант.
- Владеете какой-то профессией?
- Более или менее, - отвечал я шутливо.
Мои ответы не удовлетворили чувство любопытства хозяйки. Что это будет за жилец такой, что сам не знает - кто он и что он? А я напротив - из ее ответов я узнал о жизни в стране. В конце разговора, когда я рассказывал женщине о своих воспитанниках в Доме сирот, она оживилась, достала фотографии своих детей и стала объяснять:
- Видите - это моя старшая, ей шестнадцать, скоро школу заканчивает. Красивая, правда? Это - средний сын, ему десять. Большой шалун, однако сообразительный. Похож на своего отца. А это - младшенький, ему пять, ходит в садик.
Сколько любви и гордости было в ее голосе!Моя шутка по поводу комнаты уже становилась совсем несмешной. Я почувствовал, что, если задержусь здесь еще на минуту, действительно сниму комнату, поскольку захочу познакомиться с ее мужем и детьми и сразу начну их сравнивать с детьми, которых наблюдал в кибуце...
- Если бы только та добрая женщина знала, что я собирался взвешивать ее детей, измерять их рост и проверять на отсутствие насекомых в волосах - то есть все то, что я обычно делал со своими воспитанниками в приюте23, - она бы вряд ли сдала мне комнату. - Мы оба рассмеялись.
- Ну вот, - сказал Корчак, - это тот самый рассказ, что ты так хотел услышать. Не слишком-то захватывающе, правда? Но для меня это важно. Я всегда придавал деталям и частностям больше значения, чем самим событиям. Подробности говорят мне гораздо больше, чем общие положения и крупные события.
К тому времени уже подали кофе, и Корчак настаивал, что заплатит за нас обоих. Мы вышли на улицу, залитую солнцем, и дошли до площади мэрии, где у меня была назначена встреча с моей девушкой. Она слышала от меня о Корчаке, и в тот день я собирался представить его ей. Он был в ударе: учтиво поцеловал ей руку, был деликатен, очень мил и, разумеется, любопытен. Во время нашей прогулки он расспрашивал ее об учебе в университете, о родителях и братьях. Было заметно, что подобные расспросы были ей не по душе. Действительно, тому, кто не знал Корчака, он мог показаться законченным занудой. Я намекнул своей подруге, чтобы она отнеслась к нему терпеливо. Однако Корчак с его тонкой интуицией и сам быстро почувствовал, что тут ему попалась нелегкая собеседница, не то что та женщина из Бат-Галим, о которой он недавно мне рассказывал.
- Может, я задаю слишком много вопросов, но ты ведь знаешь, что я не из полиции, - добавил он шутливым тоном, а его глаза за стеклами очков смеялись. Она немного растерялась и смягчилась:
- Нет, нет, все в порядке, просто я не привыкла... Корчак, что было так непохоже на него, вдруг
перестал слушать мою подругу - что-то другое привлекло его внимание. Его взгляд остановился на витрине, мимо которой мы проходили.
- Может, задержимся на минутку? - предложил он.
Это был магазин часов и всяких старинных вещей. Там были по-настоящему привлекательные вещицы: настенные часы, большие часы в стеклянном корпусе, через который было видно работу механизма, швейцарские часы с кукушкой, часы в фарфоровом корпусе, вокруг циферблата которых располагались фигурки розовых юношей и девушек, резвившихся среди цветов и овечек.
- Часы, - сказал я Корчаку, - они всегда очаровывали меня. Как я завидовал одному моему товарищу, в доме которого были старинные часы, доставшиеся его отцу от старого дяди. Я мечтал, что когда-нибудь и у нас в доме будут такие.
- Я понимаю тебя, - ответил Корчак. - Я всегда думал, что время, которое показывают часы, как бы зависит от их формы: наручные-малозначительное, а настенные сообщают время важное и значимое...
- Какая интересная мысль! - воскликнула моя подруга. Корчак улыбнулся и покраснел. Я обрадовался, увидев, что лед между ними начинает таять. Выражение лица Корчака изменилось. Было видно, что из динамичного настоящего, пребывание в котором сопровождалось у него интересом ко всему окружающему, он в очередной раз переносится в далекое прошлое.
"Вот, сейчас, он расскажет о часах своего деда", подумал я. Однако этого не произошло.
Моя девушка должна была возвращаться в университет, и я хотел проводить ее туда, а заодно и поменять книгу в библиотеке. Я потребовал у Корчака обещание, что в следующий раз он обязательно расскажет нам про часы.
- Ты точно как мои воспитанники - во что бы то ни стало требуешь рассказ... Ну, ладно, я обещаю.
И вот по прошествии двух дней мы трое снова встретились на прогулочной площадке возле моря. Корчак предложил, чтобы мы спустились прямо к воде и сели на песок. Я вспомнил о его любви к золотым пескам24.
Вовсе не просто рассказывать что-нибудь так, как это делал он. Его истории не всегда были последовательными, поскольку происходящее вокруг так занимало его, что он частенько неожиданно отвлекался. Волны на море, купающиеся и загорающие люди, маленький щенок, потерявший своего хозяина, краснолицый торговец мороженым, играющие в теннис - все эти мимолетные, но столь привлекательные для него картины прерывали его повествование. Поэтому я приведу тот длинный и путаный рассказ Корчака целиком, так, как он отпечатался в моей памяти.
"Вот часы моего деда. Правильнее сказать - прадеда. Взгляните, какие они тяжелые, сколько они всего повидали, как поцарапан корпус. Но я не хочу пускаться в философские рассуждения, а просто расскажу о них. Вот как было дело.
У моего прадеда была особая профессия, которая до сегодня вызывает у меня необъяснимое восхищение. Он был стекольщиком, то есть вставлял стекла в окна. Однако в те времена семьи были большие и одного ремесла было недостаточно, чтобы всех прокормить. Поэтому прадед также покупал и продавал заячьи шкурки. Немного странное занятие для еврея, но что было - то было.
Что же касается его ремесла стекольщика, то как раз у большинства жителей нашего местечка - евреев - и не было стекол в окнах. Они были слишком бедны. Стекло считалось роскошью, и евреи просто закрывали свои окна досками. Кто же тогда мог нуждаться в услугах стекольщика? Может быть, только два богача, живших в нашем местечке. Один из них был скупой торговец зерном, а другой держал монополию на торговлю табаком икрепкими напитками в нашей округе. Что касается второго, то он иногда помогал беднякам.
Итак, мой прадед ходил от замка одного польского шляхтича к другому. В их роскошных особняках было много комнат, много окон и много стекол. Мне известно, что люди любили моего предка. И не только за то, что он был умелый и добросовестный мастер, но и за то, что был он человеком дружелюбным, а также славился как хороший рассказчик. Может, и я немного унаследовал от этого его дара... Мне нравится думать, что прадед вставлял стекла, через которые приходил к людям свет. Будто каждый раз он заново помогал тому, кто принес свет в этот мир. Будто благодаря стеклам моего прадеда светлела жизнь больших и маленьких, да и вообще всех Божьих созданий. Благодаря этим стеклам можно было насладиться лучами солнца - осознание этого и сегодня согревает мое сердце. А зимой, когда я надеваю теплую одежду и кутаюсь в пальто, я также думаю иногда и о тех шкурках, которые прадед покупал и продавал... Я не знаю, как было его имя, но про себя я называю его "приносящий свет"25.
Однажды, несколько лет назад, мне довелось посетить одну маленькую церковь в той округе, где жил и странствовал мой прадед. Там были прекрасные витражи и ставни на окнах, которые пропускали свет внутрь темного помещения.
Я спросил себя: может, часть этих стекол установлена моим предком? Однако наши семейные хроники не сохранили никаких указаний на то, что он вставлял стекла в церквах. Все это плод моей фантазии, но кто знает?.. А как к нему попали эти красивые часы? И вот я подхожу к главному.
В одно из своих странствий забрел прадед в небольшую долину, где раньше никогда не был. Долина была окружена холмами, на которых росли хвойные леса. Мой стекольщик управлял своей старенькой повозкой, в которой в высоком деревянном ящике хранились стекла разной величины. В другом ящике он держал купленные заячьи шкурки. Моя фантазия рисует картину того, как мой предок в своей повозке едет по проселочной дороге. В повозку запряжена коричневая лошадь, которая служит прадеду уже три года. Дорога лежит меж заброшенных картофельных полей и рощ старых кипарисов. Хотя мастер отправился не на прогулку, он все равно не может не наслаждаться пейзажем и щебетом птиц, во множестве носящихся в воздухе. Небо было покрыто облаками, и частенько накрапывал легкий дождь. И вот подъезжает стекольщик к большому дворцу. Здесь, думает он, я смогу кое-что заработать, если не стеклами, то на шкурках. Даже в трудные времена, сообщает наше семейное предание, прадед оставался человеком оптимистичным и не терявшим надежды.
По мере того как повозка приближалась к дворцу, прадед начинал замечать признаки заброшенрада покосилась, расположенный перед домом некогда ухоженный сад порос дикой травой, и даже бродячие собаки казались особенно жалкими и несчастными.
Стекольщик слезает с повозки, подходит к работнику, копающемуся в саду, и называет себя, а был он в округе известен. Работник пожимает ему руку и говорит:
- Да, взгляните, действительно отсутствует много стекол. Около месяца назад здесь случилась сильная буря и разбилось много окон, которые до сих пор не починены. Но, чтоб вы знали, хозяева дворца, хотя и знатного рода, денег почти не имеют.
Но это мастера не остановило, он вошел во дворец и был принят его хозяином, старым польским шляхтичем с пышными усами. Выяснилось, что он живет тут один с несколькими слугами. Несколько лет назад он овдовел. Дети выросли, женились и разъехались жить по разным уголкам страны. Иногда они приезжают навестить отца в конце недели или на праздники.
- Верно, - говорит дворянин, - была ужасная буря, повылетало много стекол, и я бы хотел вставить новые. Однако я не смогу заплатить тебе много.
И тут прадед, которому шляхтич понравился, говорит:
- Ладно, о цене сговоримся. Я также торгую кроличьим мехом, и если часть оплаты получу шкурками, то возьмусь за дело.
Вообще-то, как говорили у нас в семье, прадед был неважным торговцем и бизнесменом. Гораздо более важным для него было общаться с людьми. Вот и объяснение того, почему он не разбогател... И это я у него унаследовал.
- Ладно, - говорит знатный поляк, - я сейчас пошлю двоих слуг охотиться на зайцев и обрабатывать шкурки. И еще до того, как ты закончишь свою работу, у тебя будет связка выделанных шкурок.
И вот, с помощью одного из слуг мастер принимается вставлять стекла в окна. Начал он с северного крыла дворца и скоро понял, что стекол нужно много, поэтому несколько раз пришлось ему ездить в близлежащий городок за материалом. Работа продолжалась неделю, и все это время прадед жил в одной из комнат дворца. Дворянин следил за тем, чтобы мастеру было удобно и чтобы ему исправно приносили еду и питье. Бывало, что хозяин приходил во время работы и интересовался деталями. Он удивлялся мастерству прадеда: как тот измерял проем окна и с помощью алмазного резца резал стекло нужного размера, как готовил оконную замазку, точно подгонял и устанавливал стекло на свое место. В конце недели шляхтич говорит:
- Я вижу, что ты мастер своего дела, поэтому хочу попросить тебя кое о чем особом. Завтра нужно вставить восемь больших стекол в главной гостиной. Но на этот раз тебе не понадобятся стекла, которые ты покупал в городе.
Стекольщик прервал работу, разогнул спину и обратился к хозяину дворца:
- Жаль, ведь у меня еще осталось достаточно стекла и мне не нужно специально отправляться за ним в город.
- Нет, на этот раз ты должен вставить "французские стекла".
Мастер не понял сказанного хозяином, и тогда тот пригласил его пройти с ним в гостиную. Это был некогда роскошный зал, но теперь и в нем были видны признаки запустения. На полу валялись осколки битого стекла. Шляхтич поднял несколько из них и показал стекольщику. Это действительно было необычное стекло, отшлифованное совершенно особым способом.
- И вправду нечто необычное, - удивился мой прадед. - Никогда не видел подобного. Думаю, что у нас в округе такого стекла не найти.
Хозяин дворца ответил не сразу. Проведя рукой по своим белым усам, он сказал:
- Когда закончишь сегодня работу, приходи в мою комнату, и я расскажу тебе, чем вызвана моя просьба..."
Солнце начало садиться. Подул приятный вечерний ветерок, но все еще было достаточно жарко. Корчак прервал свой рассказ и растянулся на песке, закинув руки за голову. Я сходил купить несколько баночек прохладительного, и мы трое молча потягивали напиток. Затем Корчак снова сел, с улыбкой посмотрел на мою подругу, которая явно ждала продолжения рассказа, и заговорил: "Вечером того же дня пришел стекольщик к хозяину замка. После того как они славно отужинали и выпили немного домашней водки, шляхтич приступил к рассказу.- Этот дворец восемьдесят лет назад построил один из моих предков. Он был известен как мужественный воин, а также как человек, не жалевший денег на содержание роскошного гардероба. Он обустроил дворец по последнему слову моды того времени: начиная с дорогой изысканной мебели и до хрустальных люстр, которые он выписал из-за границы. Особенно тщательно он отделал эту главную гостиную, в которой мы сейчас находимся. Он лично вникал во все детали и постоянно советовался с мастерами и художниками. К тому времени, когда пришел черед стеклить эти окна, мой предок прослышал, что существуют какие-то необыкновенно красивые, но дорогие стекла, которые делают умельцы только в одной маленькой деревне во Франции. Он распорядился завершить все работы по отделке зала гостиной, но не вставлять стекла. Затем сам запряг в экипаж своих лучших лошадей, распростился с домашними и отправился в путь..."
- Да, - Корчак решил сделать отступление в рассказе польского дворянина, - словно дьявол искушал его. Подумать только: человек оставляет семью, чтобы разыскать какие-то редкие стекла. Но эта черта его характера пришлась мне по душе. Да и мой предок-стекольщик, случись у него такая история, поступил бы точно так же. А может, он и поступал так, да только до нас это не дошло. В любом случае, я бы тоже мог пуститься в такое отчаянное путешествие.
Тут Корчак прямо обратился к моей девушке:
- Вы знаете, что однажды я написал повесть "Три путешествия Гершека"?
- Нет, а о чем она?
Корчак помолчал немного, как бы вспоминая подробности сюжета, и продолжил:
- Гершек был бедный мальчик, живший в одном еврейском местечке много лет назад. Эту историю я услышал от своего отца, а тот - от своего. Может, Гершек - это один из моих предков? Этот Гершек, жилось которому ой как несладко, все время грезил о Стране Израиля, текущей молоком и медом. Он слышал о ней от своего брата и некоторых взрослых, но был единственным, кто принимал эти рассказы на веру. Трижды он пытался отправиться пешком в Святую Землю. Дважды его возвращали домой, а на третий раз он пропал где-то между долами и весями.
- Но рассказ-то неокончен, - проговорила моя подруга. - Гершек ведь так и не достиг своей цели...
Не сразу, но Корчак ответил, как бы размышляя вслух:
- Всю свою жизнь Гершек пытается достичь Страны Израиля, но это ему никак не удается. Я всегда спрашивал себя - почему? Что мешает? Может быть, несмотря на его огромное желание, все дело в нем самом?
Мы помолчали.
А потом, как это характерно для его странной манеры рассказывать, Корчак вдруг совсем другим голосом продолжил повествование от имени усатого польского шляхтича:"... Итак, тот дворянин, назовем его пан Ладислав, отправился во Францию.
Через несколько недель он пересек французскую границу и уже приближался к той горной деревеньке, где, как ему было известно, изготавливали это необычное стекло. Но возникли препятствия. Однажды, когда он ехал лесом, на него напали разбойники. Грабители отобрали все его деньги, связали и увели с собой в лесную чащу, где они жили со своими семьями.
Поскольку пан Ладислав знал французский, ему не составило труда объяснить разбойникам цель своей поездки. Разумеется, они знали ту деревню, находившуюся поблизости. Короче, его привезли туда и устроили встречу с деревенским старостой, который выслушал его рассказ. Злодеи сообщили, что готовы отпустить пана Ладислава, если староста заплатит за него выкуп.
- Но что нам за дело до него? - спросил деревенский голова. - Ведь он даже не наш - это же польский аристократ.
Пан Ладислав перебил его:
- Я ведь приехал издалека, чтобы купить ваше замечательное витражное стекло.
- Да у тебя и гроша в кармане нет! - расхохотался староста.
Пан Ладислав был мужчина видный и красивый и успел понравиться его дочери, стоявшей рядом с отцом во время этого разговора. Она сказала:
- Отец, извините, что я вмешиваюсь, но, может быть, есть какой-нибудь выход? - Пан Ладислав улыбнулся ей, и она зарделась. И тогда в голове пана Ладислава возникла идея. Шанс на удачу был невелик, но и терять ему было нечего. Он предложил:
- Господин староста, я молод и силен, выкупите меня у разбойников, и я буду работать на вас столько лет, пока не покрою сумму, которую вы потратите на меня. После этого я продолжу работать, чтобы заработать на витражи для моего замка.
Странно, подумал староста, услышать такое предложение от человека, который пока не располагает моим доверием. Но чего только не сделает отец для любимой дочери, смотрящей на него с мольбой в глазах? Он столковался с грабителями о сумме выкупа, и на три года пан Ладислав стал его работником. Он честно выполнял любую тяжелую работу в деревне, которую ему поручали, но с особым усердием - возле больших стеклоплавильных печей. К концу третьего года он освободился из кабалы и женился на дочери старосты, а за два последующих года заработал деньги, необходимые на покупку витражей. Тем не менее пан Ладислав не спешил возвращаться на родину, поскольку ему нравилась благополучная и размеренная жизнь в деревне. Он научился наслаждаться жизнью во Франции, столь отличной от жизни в его бедной стране.
Польский аристократ оставался там еще несколько лет, у него родилось четверо детей. Он нравился и старосте, и всем остальным жителям деревни. Дело даже шло к тому, что через несколько лет он и сам наверняка стал бы деревенским старостой. Однако, несмотря на то что прошло столько лет, пан Ладислав все еще тосковал по своей родине, а по ночам, во сне часто видел прекрасную гостиную своего замка, в окнах которой нет стекол. И потому однажды он собрался, купил необходимое количество витражного стекла, погрузил его на повозку и распрощался с женой и детьми. Разумеется, он пообещал им, что вернется. Они плакали, обнимая его, и, конечно, верили, что их муж и отец вернется. Он ведь так и не признался им, что в свое время оставил в Польше жену и маленького ребенка.
И вот, после восьмилетнего отсутствия пан Ладислав вернулся в свой замок - к своей терпеливой супруге, восьмилетнему сыну и родителям, которые думали, что его уже и нет в живых. Через день после приезда он пригласил двоих стекольщиков, которые под его руководством установили витражи, вызвавшие всеобщее восхищение своей тонкостью и прозрачностью. Люди приходили издалека, только чтобы полюбоваться чудесными стеклами. Говорили, что пан Ладислав особенно любил демонстрировать их в определенное время суток: утром, когда первые лучи солнца пробивались сквозь их звездчатый рисунок, в сумерках, когда свет, проходя сквозь витражи, казался красноватым, и в лунные ночи, когда луна заливала гостиную своим белым светом...
Хозяин замка выпил свой стакан водки и замолчал, а мой стекольщик, любивший не только рассказывать, но и слушать, был очарован услышанным:
- Да, действительно, замечательная история. А что, французские витражи все еще существуют? Можно ли их разыскать?И тогда пожилой аристократ рассказал ему, что в далекой столице живет один человек, хозяин склада, на котором имеются такие витражи. А затем хозяин попросил стекольщика, чтобы тот отправился туда в сопровождении двух его слуг, купил необходимые стекла и привез их сюда. Мой прадед заколебался. Он уже скучал по своим домашним, однако не хотел огорчать и достойного хозяина дворца, подарившего ему такой замечательный рассказ...
Для того чтобы изыскать средства на приобретение стекол, шляхтич продал некоторые из своих полей и вручил деньги моему прадеду. В результате поездки туда и обратно, которая продолжалась две недели, стекольщик привез эти французские витражи. И после того, как установили окна, привели в порядок гостиную и зажгли свет в хрустальных люстрах, хозяин дворца пригласил своих детей и внуков, а также окрестных аристократов. Они устроили праздник, который впоследствии получил известность как "праздник стекла и света".
На следующий день, когда истекал ровно месяц пребывания моего родственника во дворце шляхтича, он распрощался с хозяином. Последний, добавивший к оплате также большой узел с выделанными заячьими шкурками, обнял мастера и сердечно его поблагодарил.
И вот, когда прадед уже уходил, спускаясь по лестнице, на полпути он услышал голос хозяина замка, просившего его на минутку вернуться. И когда он вернулся, то обнаружил шляхтича стоящим посреди комнаты и держащим в руках массивные карманные часы.
- Послушайте, друг мой! Вы столько вложили в обновление этой прекрасной комнаты и проявили столько терпения, слушая мой рассказ... Взгляните - вот часы, принадлежавшие некогда пану Ладиславу и с тех пор хранящиеся в нашей семье. Я думаю, что он привез их из своего путешествия во Францию. Жить мне осталось недолго. Мои дети не интересуются историей нашей семьи. Мне думается, что если и есть кто-то, кто достоин владеть этими часами, то это - вы!
И затем, несмотря на все протесты прадеда, поляк-дворянин вручил ему эти часы и с миром отпустил домой..."
Между тем на берег и на море уже опустилась тьма. Мы встали, отряхнули песок с одежды и медленно поднялись по ступенькам, ведущим к прогулочной площадке. Впечатление от рассказа было сильным. Когда мы уже шли к центру города и пауза явно затягивалась, Корчак вдруг продолжил:
- Эти часы переходили в нашей семье из поколения в поколение. Однажды, когда папа уже был болен, он позвал меня в свой рабочий кабинет. Мне тогда было около тринадцати. Он нажал на скрытую кнопку в своем письменном столе, и тогда открылся небольшой потайной ящик, а в нем лежали эти часы. "Возьми их, - сказал мне папа. - В нашей семье принято, чтобы часы переходили от отца к сыну. Я хочу передать их тебе, пока у меня еще есть время". И тогда мы оба сели, и он неторопливо и во всех подробностях рассказал мне историю часов. И еще добавил: "А ты передашь их своему сыну..."Две недели спустя он был снова госпитализирован в связи с обострением психического расстройства, от которого страдал. С тех пор я его больше не видел...
Никто из нас не произнес ни звука. Мы дошли до остановки и сели в автобус, который довез нас до центрального автовокзала. Мы проводили Корчака до автобуса, отправлявшегося в Рамат-Ган, так как там жили друзья, у которых он собирался остановиться. Он уселся у окна, так что мы смогли обменяться еще несколькими словами.
- Ну? - спросил он, улыбаясь. - Наконец-то тебе удалось услышать рассказ о часах.
- Да, - сказал я, - это стоило того, чтобы ждать.
А моя подруга добавила: "Очень даже стоило!" И мне показалось, что ее искренние слова вызвали у него большую радость, нежели мои. Автобус тронулся, но Корчак еще успел крикнуть нам: "У меня есть еще кое-что важное рассказать о часах. В следующий раз". И помахал рукой. Мы, оставшись одни на перроне, смотрели на удалявшийся автобус и махали ему в ответ.
- Теперь я понимаю, - сказала моя подруга, - почему ты так много говорил о нем. Какой удивительный человек! Я почти приревновала тебя к нему... Я очень рада этому знакомству...
Она прижалась ко мне и замолчала.
И снова прошла неделя до нашей следующей встречи. На этот раз Корчак пришел к нам. Мои родители уехали в поездку за границу, двое моихбратьев гостили у наших родственников в другом городе. Моя подруга приготовила ужин.
После еды мы удобно расположились в гостиной. Корчак медленно потягивал бренди из рюмки. Моя подруга нетерпеливо напомнила ему:
- Вы помните, как крикнули нам из автобуса, что хотите рассказать что-то еще о часах?
- Да, - ответил он, - я не забыл. Я надеюсь, что вы не разочаруетесь, поскольку на этот раз это не романтическая история, а рассказ, связанный с моим отцом. Еще перед тем, как его в последний раз положили в больницу, его состояние начало ухудшаться. Одним из проявлений этого было то, что он утратил способность ценить вещи. Отец стал легкомысленно относиться к имуществу семьи - дешево продал драгоценности и довел до банкротства свою адвокатскую контору. Мы вдруг обеднели26.
Что вам сказать? Я был ребенком из богатой семьи, а потом, когда все перевернулось, мне довелось испытать бедность. Я на личном опыте узнал, и что такое богатство, и что такое бедность. Я знаю, что можно оставаться добрым и порядочным в трудной ситуации и быть несчастным даже с большими деньгами.
Вы спросите: "А какая связь всего этого с часами?" А связь есть, и притом самая печальная.
Корчак снял очки, протер их носовым платком, убрал его в карман и, вновь водрузив очки на нос, продолжил:
- И вот тогда, когда мы начали привыкать к бедности, моя сестра Анка и я были вынуждены начать работать, чтобы помогать матери. Анка работала вторую половину дня в близлежащей бакалейной лавке, а я, будучи отличником, давал частные уроки. И я настолько втянулся в эту работу, что иногда сам проваливался на экзаменах в школе. Тогда меня спасло только то, что я отлично отвечал на устных экзаменах.
Вы думаете, что учителя заволновались и стали спрашивать себя: "Что случилось с Генриком, почему он так скатился в учебе?" Как мне хотелось, чтобы они спросили меня об этом, чтобы узнали причину, но я был слишком горд, чтобы просить к себе внимания. Однако это кое-чему научило меня, когда позднее я сам стал педагогом и воспитателем. Я научился присматриваться к моим питомцам и улавливать каждое изменение в их поведении и привычках. Однако, несмотря на все мои усилия, теперь мне ясно, что я замечал далеко не все.
Через две улицы от нашего дома располагалась антикварная лавка. (Я тут же вспомнил, как во время нашей прогулки по городу Корчак прильнул к витрине магазина, где продавался антиквариат и часы!) Мы с Анкой любили рассматривать ее витрину и восхищались очаровательными вещицами, которые там были выставлены. Иногда нас замечал хозяин лавки и, будучи человеком добрым, приглашал нас войти внутрь и полюбоваться вещами вблизи. О каждой он мог рассказать интересную историю. Он также угощал нас конфетами. Однажды мы с Анкой, как обычно, пошли посмотреть, что новенького появилось у нашего друга-антиквара. Мы прильнули носами к стеклу и заглянули вовнутрь. И вдруг одновременно, словно сговорившись, отшатнулись от витрины, посмотрели друг на друга и разом воскликнули: "Да это же наши часы!" В витрине, между стулом в стиле Людовика XIV и смокингом были выставлены черные красивые часы, которые обычно стояли на столе у нас в гостиной. Очевидно, что и их отец продал, когда помутился его рассудок. Узнавший нас продавец предложил нам войти в магазин. Он заметил наше волнение и спросил, что случилось. Заикаясь, мы начали наперебой говорить:
- Эти часы... Эти черные часы, они были наши! Продавец рассказал, что часы приобрел его
компаньон, когда его самого не было в магазине. "Сколько вы за них заплатили?" - спросила Анка, которая из нас двоих была самой практичной. Он назвал сумму, которой, конечно, у нас с собой не было.
- А если мы принесем деньги? - спросил я с надеждой.
- Пожалуйста, - ответил он, - сможете выкупить часы за ту сумму, что они стоили нам. Я не хочу на вас зарабатывать.
Цена была довольно высокой, но мы надеялись, что если как следует поработаем и немного сэкономим на еде, то сможем накопить требуемую сумму. Мы уже предвкушали мамину радость, когда она увидит нас с часами.
- Вы должны принести деньги в течение двух недель, - сказал продавец, - мой партнер не согласится ждать больше.
Я взял еще несколько дополнительных учеников, с которыми занимался по вечерам, а Анка по ночам работала уборщицей в окрестных магазинах. Каждый день мы бегали посмотреть, там ли еще наши часы или нет. В конце концов мы накопили всю сумму. Кажется, это действительно было спустя две недели, хотя, разумеется, не могу утверждать наверняка.
Я это помню как сейчас. Анка держала деньги в кошельке. Мы оба были усталые и измученные после двух недель напряженной работы и бесконечных уроков. Но какое же это было счастливое чувство! Как будто мы возвращаем пропавшего члена семьи. А ощущение гордости за то, что все сделали своими руками, как взрослые! И вот мы пришли в магазин. Взглянули на витрину - часов на месте не было! "А, - подумал я, - он их уже приготовил и завернул для нас". Внутри сидел второй хозяин магазина, которого мы почти не знали.
- Мы пришли выкупить черные часы, - взволнованно сообщил я.
- Сожалею, - ответил он сухо, - но вчера я продал их за сумму в три раза большую, чем та, что принесли вы.
Нам обоим сделалось нехорошо: появилось даже ощущение дрожи в коленях, как перед потерей сознания. Моя сестра выкрикнула в слезах:
- Это непорядочно! Вы обманули нас!
- Не я. Это мой партнер пообещал вам.
Мы вышли подавленные и беспомощные. Деньги, которые мы собрали, потеряли в наших глазах всякую ценность. Часы не вернулись к нам, и чувство горечи детей, которых обманули взрослые, не прошло до сегодняшнего дня. Больше мы по той улице не ходили. Мы не хотели видеть ту витрину и того продавца, что был с нами так мил...
Корчак глубоко вздохнул.
Моя подруга не могла сдержать слезы: "Какая несправедливость!" - проговорила она. Корчак погладил ее по руке и ничего не сказал. Я разлил бренди по рюмкам. Моя девушка вернулась из ванной, вымыв лицо. Корчак посмотрел на нее с симпатией и нежностью. Мы сидели в молчании. Из соседней квартиры послышалась музыкальная заставка начинающихся новостей по телевизору.
- Если у вас есть еще немного терпения, я хочу кое-что добавить, чтобы конец не был таким грустным. - Корчак вопросительно взглянул на нас, и мы оба кивнули.
- Есть у меня особая любовь к ремесленникам и мастерам. Следить за работой умельца, как точно и, сноровисто он ее выполняет, - это одно из моих любимых занятий в жизни. Можно сказать, что мои ученики страдали от моей одержимости: я вечно водил их к разным знакомым ремесленникам и заставлял детей молча наблюдать за их работой. Смотреть, как сапожник режет кожу, тянет нити и готовит их к шитью, как он вонзает маленькие гвоздики в очерченную дугу подошвы или как устанавливает металлическую колодку, зажимает ее между ногами, пока она не займет удобного для мастера положения, лишь после этого надевает на нее ботинок и начинает его чинить. Не меньше я любил смотреть, как он принимает клиентов: берет ботинок в руки, изучает его профессиональным взглядом врача, определяет способ починки и ставит на определенное место на полке. А когда клиент приходит забрать отремонтированную обувь, мастер встает со своего рабочего места, вытирает руки о фартук, пробирается между обувью и инструментами, которые во множестве лежат на полу мастерской, находит на полке нужную пару, показывает заказчику, что и как было сделано, и называет цену работы. Это действительно был настоящий моноспектакль, в котором сапожник исполнял сразу несколько ролей.
Я учил детей обращать внимание на детали. Мы также ходили на экскурсии к столяру, механику или портному и всегда потом обсуждали увиденное, сравнивали, что общего в работе всех этих мастеров, что рознит их. Мы им даже отметки выставляли...
- Отметки? -- переспросила моя подруга. - Может, и документ выдавали?
- Нет, - улыбнулся Корчак, - до этого не доходило. Но приведу примеры, как мы это делали. Вот как мы рассуждали: этот столяр любезен с заказчиками, однако не очень тщателен в своей работе. Или: какой образцовый порядок поддерживает этот ремесленник у себя в мастерской - когда приходит заказчица, он сразу находит, что нужно. Или: смотрите, как этот механик по звуку работающего двигателя сразу определяет, что разладилось в этом автомобиле. А когда бывали у порт-них, всегда любовались, как ловко те поворачивают раскроенную ткань под иглой строчащей машинки, как точно орудуют ножницами, как консультируют заказчиц или стремятся убедить их в чем-то. Да что вам рассказывать? Это ведь целый мир, не менее увлекательный, чем кино...
- Да-а, - протянул я, - но как же все это связано с часами? Может, и нет ничего общего?
- Вы меня уже знаете: пока я доберусь до сути, я несколько раз обязательно отвлекусь и заплутаю в подробностях. Но правда в том, что связь есть, хотя и не с часами, а с часовщиком!
... Его часовая мастерская располагалась недалеко от нашего Дома сирот. Каждое утро я проходил мимо витрины этого магазинчика и видел внутри мастера, который склонился над рабочим столом, усеянным маленькими и большими шестеренками/колесиками, пружинками, ветошью для протирки, миниатюрными щипчиками и пинцетами. Там стояли весы для взвешивания драгоценных камней и лежал маленький молоточек, который мне так нравился... Чего только не было на том столе!
Обращаясь к часовщику, я, как правило, мог видеть только один его глаз, поскольку второй всегда был закрыт особой трубочкой с увеличительным стеклом внутри, через которую мастер рассматривал внутренности часов, которые чинил. Я также обратил внимание на то, что, даже когда в мастерскую входили клиенты, часовщик не вынимал эту трубочку из глазницы; порой начинало казаться, что она прямо растет оттуда... Лицо мастера было очень серьезным, даже суровым; среди соседей его звали "Крикун".
Задняя дверь в помещении мастерской выходила в квартиру, где он жил с женой и детьми. С ними жил и его тесть, отец жены. Иногда из квартиры доносилось: "Хватит! Надоело! Деньги, вам нужны одни лишь деньги!" А потом воцарялась тишина. Однажды, после очередного такого скандала я увидел, как двое детей часовщика выскочили из квартиры, прошмыгнули через помещение мастерской и, выбежав на улицу, припустились к кондитерскому киоску, где купили себе сладостей. "Вот так! - подумал я. - Кричит-кричит, но деньги детишкам на конфеты дает".
Одна из соседок, продававшая газеты и письменные принадлежности, сказала мне как-то: "Он совсем не такой суровый, как кажется. Кричит во весь голос, но, вообще-то человек хороший, даже нищим подает. Поверьте мне: его жена, что кажется такой тихоней, гораздо более жесткая и педантичная по отношению к детям, чем он".
Часовщик славился как отличный мастер, и многие приходили к нему чинить часы. Со временем мы несколько сблизились, и иногда я сиживал у него в мастерской и молча наблюдал за его работой. Он относился к ней, как к святому делу: во время работы никогда не разговаривал, был целиком сосредоточен на лежавших перед ним разобранных часах, пинцетом брал малюсенький штифт и вставлял в соответствующее отверстие в механизме. Клиенты побаивались его, однако всегда шли к нему.
Однажды, когда я сидел у него, вошел один из уважаемых людей и принес часы в починку. Он был сама учтивость и любезность, но это не произвело впечатления на нашего мастера.
- Господин сможет починить?
- Дайте взглянуть, - лаконично ответил "Крикун". Он взял часы, открыл корпус и долгое время изучал состояние механизма. Все это время знатный посетитель, от которого многие зависели в нашей общине, терпеливо стоял перед мастером, словно ученик перед учителем, и ожидал вердикта. И вдруг, нимало не заботясь о том, что может быть в будущем, часовщик отодвигает эти часы на дальний край рабочего стола, вынимает из глазницы увеличительное стекло и начинает кричать:
- Это что - часы? Да это хлам, старье! Разве так к часам относятся? Я что - волшебник? Вы ведь бросали часы на пол.
- Нет, нет... Однажды только упали.
- Упали?! Да по ним словно машина проехалась. Часы, казнены, убиты, и теперь их приносят ко мне, будто я могу их оживить... (Последние слова были обращены уже ко мне).
- Это... Эти часы - наша семейная реликвия. Что, действительно нельзя починить? А может...
- Может, может, - уже с иронией ворчливо повторил часовщик слова перепуганного почтенного посетителя, - я ведь не говорил, что нельзя. Но как прежде они уже не будут. Часы - это ведь как человек, как ребенок, к ним нужно и относиться соответственно.Долго еще раздавались его возмущенные крики, но в конце концов, как, впрочем, и всегда, мастер взял часы в ремонт. Заказчик вышел от него почти потрясенный, напуганный, но полный благодарности.
Иногда мне казалось, что во время подобных разговоров с клиентом на лице часовщика нет-нет да и промелькнет тонкая ироничная улыбка: мол, что он о себе думает? Если он большой человек, то и...
Случалось, что посетитель, незнакомый с характером нашего часовщика, затевал с ним спор по поводу оплаты за починку. Мастер, например, говорил:
- Ремонт будет стоить три злотых.
- А может, достаточно двух? - пытался торговаться клиент. - Это ведь всего лишь мелкий ремонт.
И тогда вулкан начинал извергаться:
- Вы кто, часовщик? Вы что - разбираетесь в часах? Так ремонтируйте сами. Забирайте свои часы и поищите, кто вам отремонтирует их за два злотых.
И возвращался к своей работе, разложенной на столе, вставлял в глазницу свою лупу и надолго замолкал. Так же резко он вел себя, когда клиенты пытались спорить с ним по поводу продолжительности ремонта. Короче, человек тяжелый, но специалист отличный.
Как-то раз я проходил мимо его магазинчика и увидел "Крикуна" в час благодати: рядом с ним сидел один из его маленьких сыновей, которому мастер терпеливо объяснял устройство часов. Затем он погладил ребенка по голове и дал ему немного денег, чтобы тот купил себе что-нибудь. Малыш вышел счастливый, лицо его сияло.
Однажды я увидел часовщика в кафе и спросил, могу ли подсесть к нему за столик.
- Пожалуйста, - ответил он. Я видел перед собой совсем другого человека, спокойного и приятного. - Я заметил, Что вы интересуетесь часами.
- Не столько часами, - ответил я, - сколько восхищаюсь мастерами, умельцами своего дела.
Мои слова ему явно понравились. В его темных глазах вспыхнули плутовские искорки:
- А вы знаете, что все зовут меня "Крикуном"?
- Да.
Он отпил чаю из стоявшего перед ним стакана, затем поднял на меня глаза, один из которых на этот раз был свободен от вечной лупы, и сказал:
- Ну, что же делать? Чтобы чего-нибудь достичь в нашем мире, нужно иметь громкий голос. - И улыбнулся...
Корчак встал со своего кресла:
- Я смотрю, уже совсем поздно. Спасибо за гостеприимство и за дружбу. Мне хотелось закончить хорошим рассказом.
Он поднял свою рюмку с бренди, посмотрел на нас обоих и произнес:
- Давайте произнесем тост за настоящих мастеров, плодам труда которых не страшен бег времени и которые сами просто исправляют его...


Ж. Кон. Педагогика Януша Корчака и еврейское воспитание. С. 22.

Януш Корчак. Избранное. С. 51. См. также в настоящей книге главу "Птицы, птицы".

Ж. Кан. Педагогика Януша Корчака... С. 32.

Януш Корчак. Избранное. С. 30.

Януш Корчак. Избранное. С. 11.

Ж. Кон. Педагогика Януша Корчака... С. 28.

В 1934 г. Корчак провел три недели в кибуце Эйн-Харод.

Стефания Вильчиньская - друг и незаменимый помощник Корчака по Дому сирот. Она тоже происходила из ассимилированной еврейской семьи, однако знала иврит и даже обучала ему Корчака. Воспитанники приюта называли ее "пани Стефа". Погибла в концлагере вместе с детьми из приюта и Корчаком.

За шесть недель своего второго посещения Палестины Корчаку удалось побывать в десятках кибуцев, мошавов и городов.

История из книги Я. Корчака "Кайтусь-чародей".

Цит. по: Януш Корчак. Кайтусь-чародей. Санкт-Петербург, 1992. С. 155.

Герои находятся в Хайфе. - Прим. пер.

Сюжет одной из известных хасидских легенд. - Прим. пер.

Януш Корчак. Как любить ребенка. С. 24.

Там же, с. 23.

См. Предисловие.63

Януш Корчак. Король Матиуш Первый. Король Матиуш на необитаемом острове. С. 331 -332.

Там же, с. 332.

Там же.

Там же, с. 333

Там же.

Эта история представляет собой почти дословный пересказ соответствующего места из дневника Я. Корчака. См.: Януш Корчак.'Избранное. С. 51.

И.Перлис пишет о Корчаке: "Большую часть дневных часов он проводил в рабочем халате. По пятницам мыл детям головы, подстригал им ногти, а когда было нужно, учил их важному искусству - чистке башмаков". (Януш Корчак. Избранное. С. 18.)

См. главу "В дюнах".

Этот образ создан Регевом на основе воспоминаний Корчака о своем прадеде по материнской линии. Корчак с теплотой писал, как тот "ходил по поместьям, вставлял в окна стекла, чтобы было светло, и покупал кожи и меха, чтобы было тепло". (Януш Корчак. Избранное, я. 9.)

См. Предисловие. 94