free web hosting | website hosting | Business Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
Семен Парижский
"Золотой век" еврейской литературы в Испании
Введение. "Изгнанные из Иерусалима"
Хасдай ибн Шапрут. Звезда придворного еврея
Менахем ибн Сарук. Судьба ученого
Дунаш бен Лабрат. Еврейская поэзия на арабский лад?
Шмузль гаНагид. Визирь и глава народа
Шломо ибн Габироль. "Приговорило меня сердце с юных лет..."
Моше ибн Эзра. Счастливое время в Гранаде
Послесловие

От составителя
 
Задача этой книги, включающей в себя ряд популярных очерков, - познакомить российского читателя с жизнью и творчеством тех ученых, поэтов и философов, благодаря которым еврейская культура в Испании в X-XI веках вступила в эпоху расцвета. У читателя, знакомого с еврейской средневековой литературой, может вызвать недоумение то, что в книге ничего не говорится о Иегуде Галеви - самом ярком представителе "Золотого века". Именно в силу масштабности и разносторонности его личности мы решили посвятить ему отдельную книгу, которая выйдет следующей в серии "История еврейской литературы. Еврейская литература средних веков".
Литературные произведения, сопровождающие биографические очерки, приведены в существующих русских переводах, по следующим изданиям:
 
1. Еврейская поэзия средневековой Испании. Сост. и пер. В. Лазариса. Иерусалим, 1981.
2. Из средневековой еврейской поэзии. Сост. и пер. Я. Либермана. Екатеринбург, 1991.
3. Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932.
4. Цинберг С. Л. История еврейской литературы европейского периода. Кн. 1. Киев, 1919.
 
Неподписанные подстрочные переводы, включенные в очерки жизни и творчества, выполнены составителем. Тем, кто хотел бы глубже познакомиться с источниками, оригинальными текстами и их комментированными подстрочными переводами, мы советуем обратиться к трем подготовленным нами брошюрам для учителей еврейских школ:
 
1. Хасдай ибн Шапрут. Менахем ибн Сарук. Дунаш бен Лабрат. СПб., 1997.
2. Шмуэль га-Нагид. СПб., 1997.
3. Шломо ибн Габироль. Моше ибн Эзра (готовится к изданию).
 
О принципах еврейского стихосложения в средние века см.:
 
Парижский С. Краткие сведения о формальных особенностях еврейской поэзии. СПб., 1997.
 
 
 
ВВЕДЕНИЕ. "ИЗГНАННЫЕ ИЗ ИЕРУСАЛИМА"
 
Существует предание, что евреи появились на испанской земле еще в VI веке до нашей эры, когда храм Соломона в Иерусалиме был разрушен вавилонянами и самые ученые и знатные люди были насильно уведены в изгнание. Большинство из них вынуждены были в течение многих десятилетий томиться в "вавилонском плену", однако какая-то часть оказалась, по словам библейского пророка Овадьи, "в Сефараде". Слово "Сефарад" впоследствии прочно закрепилось за территорией Испании, хотя точно не известно, какое именно место имел в виду сам пророк.
Как бы то ни было, в Средние века евреи Испании с гордостью считали себя потомками тех аристократических иерусалимских изгнанников и находили в этом объяснение своим культурным достижениям.
Эпоха небывалого расцвета науки и литературы началась для евреев Испании после завоевания Иберийского полуострова мусульманами в VIII в. Столкновение с энергично развивавшейся арабской цивилизацией позволило еврейской культуре реализовать свой творческий потенциал во многих новых науках и литературных жанрах. Однако потребовалось несколько поколений, прежде чем появились те выдающиеся произведения еврейских поэтов, грамматиков, астрономов, математиков, философов и мистиков, благодаря которым испанский период в еврейской истории стали называть "Золотым веком".
 
Кордовский халифат
 
Пока же, в начале X в., еврейские общины в Андалусии страдали от смут и междоусобий, в которых увязли мусульманские правители этой части Испании. Однако все изменилось, когда к власти в Кордове пришел новый эмир Абд ар-Рахман III (правил с 912 по 961 г.). Он смог объединить мусульманскую Испанию, примирить различные в религиозном и этническом отношении группы арабов, берберов, евреев, иберо-испанцев и славянских наемников (сакАлиба) и объявить о создании собственного независимого государства - Кордовского халифата. За годы царствования этого выдающегося государственного и военного деятеля Кордова вошла в число наиболее красивых и богатых городов Европы. Туда прибывали послы от многочисленных иноземных государей. Время правления Абд ар-Рахмана и его сына Хакама (961-976) - один из самых блестящих периодов в истории Кордовского халифата. Знаток литературы и философии, халиф привлекал к своему двору известных ученых и литераторов Востока и Андалусии, посылал своих придворных в Сирию, Ирак и Египет, поручая им за любую цену покупать рукописи для его богатейшей библиотеки. Необыкновенной роскошью отличались дворцы халифа в Кордове и городе Аз-Заира.
Примеру халифа следовали многие вельможи и сановники, оказывавшие покровительство поэтам и мудрецам. Те, в свою очередь, посвящали меценатам свои произведения, увековечивая их благие дела на ниве наук и искусств. В результате сложилась особая культурная атмосфера, в которой социальный престиж самих литераторов значительно вырос, а покровительствовать им стало общепринятой нормой для высших слоев общества. Очевидно, что евреи тоже стремились добиться высокого положения в обществе, и те, кому это удавалось, начинали заботиться не только о собственной карьере и интересах еврейской общины, но и о развитии еврейской интеллектуальной жизни.
 
 
ХАСДАЙ ИБН ШАПРУТ. ЗВЕЗДА ПРИДВОРНОГО ЕВРЕЯ
 
В середине X века на небе Андалусии взошла звезда придворного еврея. Мусульмане и евреи шептались, говоря, что этот еврей - фаворит халифа, что в его власти навлечь на кого-либо милость или гнев. Сначала это были лишь слухи, и внешне человек, которого они касались, ничем не выделялся, но затем халиф стал давать ему разные поручения, и его имя стало широко известно: Хасдай бен Ицхак ибн Шапрут.
Его семья была родом из Хаена, важного города на востоке Андалусии. Отец - богатый и благочестивый Ицхак бен Эзра ибн Шапрут - переехал в столицу мусульманской Испании Кордову, где построил синагогу и материально поддерживал изучавших Тору.
Около 910 г. у него родился сын Хасдай. В детстве Хасдай получил традиционное образование, однако его душа особенно лежала к изучению языков. Не считая арабского, он прекрасно знал латинский и романсе (испанский разговорный диалект). Затем эти познания сыграют важную роль в его карьере, однако пока молодой человек решил полностью посвятить себя медицине. День и ночь он изучал труды арабских медиков Ближнего Востока, включавшие в себя и великое наследие греков. Кроме того, у него проявился виде один талант: умение общаться и завоевывать доверие людей. Все это, вкупе с амбициозностью, стремлением к славе и успеху, помогло ему стать одним из самых знаменитых практикующих врачей в Кордове. Вскоре он сообщил, что ему удалось открыть секрет древнего лекарства, которое помогает от укуса змеи, яда, желудочных болезней, близорукости, астмы и других недугов. Это чудесное средство греки называли териака, арабы - фарук, а евреи - мошиа ("спаситель"). Уже несколько сот лет никто не мог его приготовить. После этого молодой медик был приглашен ко двору.
Очень скоро он становится ближайшим советником халифа и получает под свое начало таможенное ведомство. Абд ар-Рахман хотел было сделать его главным казначеем, но назначение еврея на такой пост могло вызвать гнев мусульман. Тогда халиф, желая оказать ему должный почет, поставил его главой над всеми евреями халифата, присвоив титул Наси ("Князя"). Хасдай воспринимал свое возвышение как знак божественного провидения - он защищал евреев, раздавал помощь бедным, для которых он был живой легендой.
Кроме того, халиф стал с ним советоваться по вопросам дипломатии. Кордова была центром дипломатической деятельности, и халиф разделял это бремя с Хасдаем ибн Шапрутом, который не только отличался проницательным умом, но и знал много языков.
Императором в Константинополе в это время был Константин VII Багрянородный. Он отправил в Кордову дипломатическую миссию, которая привезла в качестве одного из подарков греческую рукопись знаменитого фармакологического компендиума Диоскорида (I в.), являвшегося настольной книгой фармацевтов в течение полутора тысяч лет. Хасдай ибн Шапрут вместе с монахом Николаем, приехавшим из Византии, взялся за полный перевод этой книги на арабский, чем заслужил еще большее уважение халифа.
В Кордову прибыла также делегация от короля Германии Оттона I, которую возглавлял аббат бенедиктинского монастыря Иоганн. Из-за возникшего в связи с его миссией религиозного и политического конфликта Иоганну пришлось задержаться в Кордове на целых три года. Все это время он находился в контакте с Хасдаем ибн Шапрутом и, вернувшись домой, написал в своих воспоминаниях, что "никогда не встречал человека столь мудрого и проницательного, как этот еврей".
Находясь на вершине успеха, Хасдай, однако, не мог не испытывать горечи, ибо он был одинок, его положение целиком зависело от воли халифа, а тот, опасаясь гнева своих единоверцев, не давал Ибн Шапруту заслуженного официального поста. Хасдай никогда не забывал своего происхождения. Он поддерживал отношения с еврейскими обшинами Палестины и Ирака (Вавилонии), обменивался письмами с сыном Саадьи Гаона р. Досой, писал в Константинополь к императорской чете с целью улучшить положение евреев на юге Италии.
 
Царство мечты
 
Истинной страстью Хасдая было собирать у купцов и дипломатов информацию о независимом еврейском царстве. Молва о нем особенно широко распространилась с появлением рассказов некоего Эльдада из колена Дана о представителях десяти колен Израилевых. Эта часть еврейского народа считалась исчезнувшей после завоевания ассирийцами в VIII в. до н.э. северного Израильского царства, однако Эльдад утверждал, что на самом деле "потерянные десять колен" живут свободно и независимо в своем государстве. Легенды о том, что пропавшие колена существуют где-то за сказочной рекой Самбатион, в течение многих веков волновали воображение евреев и пробуждали в них надежду на скорое избавление, ибо оно может наступить лишь после того, как соберутся все двенадцать колен.
Когда византийский посланник подтвердил Хасдаю, что в славянских землях существует царство хазар, исповедующих иудаизм, то он спешно снарядил в Константинополь своего доверенного представителя Ицхака бен Натана. К великому сожалению Хасдая, византийский император не разрешил Ицхаку отправиться в Хазарию, оправдывая свой запрет опасностью пути.
Во второй раз возможность связаться с Хазарией предоставилась, когда в Кордову вместе с очередными послами прибыли два еврея из восточной Европы - Шауль и Иосиф. Хасдай приказал своему секретарю написать письмо хазарскому царю, и в 954 г. Шауль и Иосиф получили его для переправки через Венгрию и Болгарию к хазарам. В этом письме, которое сохранилось, так же как и ответ хазарского царя Иосифа, Хасдай рассказывает о евреях в Испании и задает многочисленные волнующие его вопросы, частью основанные на легендарных историях Эльдада, частью на собранной ранее информации. В заключительной, самой эмоциональной части письма Хасдай выражает свои мессианские ожидания, связывая их именно с хазарским царством.
 
Покровитель искусств
 
Деятельность Хасдая ибн Шапрута привела к расцвету еврейской культуры в Испании. К нему в Кордову стекались ученые и мудрецы Торы, он приобретал на Востоке копии Талмуда, во многих общинах его посланники покупали рукописи у самых знаменитых авторов, так что иногда книга, написанная на Востоке, появлялась в Испании раньше, чем у себя на родине. Именно во времена Хасдая ибн Шапрута центр еврейской учености в Испании приобрел самостоятельность и стал затмевать славу вавилонских академий. Хасдай поддерживал не только мудрецов Торы, таких как р. Моше бен Ханох, но и начинающих поэтов, грамматиков, философов. В его доме устраивались "литературные салоны" (ивр. "мошав", араб. "меджлис"), на которых талантливые литераторы состязались в поэтическом искусстве. Все это привело к бурному и стремительному взлету еврейской литературы в Испании, что с необычайной яркостью проявилось в судьбах и сочинениях двух современников Хасдая ибн Шапрута - Менахема ибн Сарука и Дунаша бен Лабрата.
ПИСЬМО ЕВРЕЙСКОГО САНОВНИКА ХАСДАЯ ИБН ШАПРУТА К ХАЗАРСКОМУ ЦАРЮ ИОСИФУ
 
От меня, Хасдая, сына Ицхака, сына Эзры, из потомков иерусалимской диаспоры в Испании, раба моего господина, царя, падающего ниц перед ним и склоняющегося из далекой страны по направлению к его высокому местопребыванию, радующегося его безопасности, радующегося его величию и покою, простирающего руки к небесам в молитве, чтобы он долго жил и царствовал в Израиле.
Кто я и что моя жизнь, чтобы я мог собрать силы начертать письмо к моему господину, царю, и обратиться к его почету и великолепию. Но я полагаюсь на правильность моего поступка и прямоту моих действий, хотя как может мысль найти красивые слова у тех, которые ушли в изгнание и позабыли свое пастбище, которые утратили величие царства, для которых потянулись дни угнетения и суда и которых пророчества не осуществляются
на земле. Соответственно плененному положению диаспоры, жили мы, уцелевший остаток Израиля, рабы господина моего, царя, в стране, где мы жили, в безопасности, потому что Бог наш не покинул нас и Его охрана не отошла от нас. Но случилось, что, когда мы изменили нашему Богу, Он призвал нас на суд и возложил бремя на чресла наши. Он поднял правителей, которые властвовали над Израилем, против него, и они поставили князей для взыскания податей и отягчили ему ярмо; они с сильным гневом угнетали его, так что он попал к ним в полное подчинение и случилось с ним много ужасных бед.
Когда Бог наш увидел их несчастья и страдания, и что не стало ни раба, ни свободного, произошел по Его воле поворот, и Он поставил меня пред царем. Он склонил его милость в мою сторону и направил сердце его ко мне, не за мои заслуги, а только по Своей милости и ради Своего союза с Израилем. Чрез это бедные овцы, которые были, в печали, поднялись на спасение, а руки угнетателей их ослабели, их рука перестала наказывать и стало легче их ярмо, благодаря милосердию Бога нашего.
Да будет известно господину моему, царю, что имя страны, внутри которой мы проживаем, на священном языке - Сефарад, а на языке исмаильтян, жителей этой страны, - аль-Андалус. Имя столицы нашего государства - Кордова.
 
* * *
 
Это земля тучная, изобилующая реками, источниками и вырубленными цистернами; земля хлеба, вина и елея, изобилующая плодами, и усладами, и всякого рода ценностями, садами и парками, производящая всевозможные фруктовые деревья и дающая всякие породы деревьев, с которых накручивают шелк, потому что шелк имеется у нас в очень большом количестве. В горах и лесах нашей страны собирают также много кошенилевых червей. У нас также имеются горы шафрана многих сортов. В нашей стране есть и месторождения серебра и золота, "которое очищают"; из ее гор выламывают медь и вырубают железо, олово и свинец, есть руды сурьмы, руды серы, руды мрамора и руды кварца, имеются также месторождения луллуна, потому что так называется жемчуг на языке исмаильтян.
Так что приходят в нашу страну купцы из отдаленных краев земли и стекаются в нее торговцы изо всех городов и из далеких островов, из страны Египетской и из остальных областей Северной Африки. Они доставляют в нее благовония и драгоценные камни и все драгоценности Египта, и она ведет торговлю с царями и властителями. Царствующий над нами царь собрал запасы серебра, золота и драгоценностей и массу богатств, подобных которым не собирал ни один царь, живший до него. Доходы его от купцов Персии, торговцев Хорасана, купцов Египта и торговцев Индии из года в год достигают 100 000 золотых. Такова постоянная сумма его доходов каждый год, и эта сумма получается только от многочисленных купцов, приходящих в нашу страну из всех стран и их островов.
Все их торговые сношения и все их дела идут не иначе, как чрез меня и по моему слову. Хвала и благодарение Богу, сделавшему для меня это по великой милости своей! Когда цари земли услыхали о величии и могуществе его, они стали подносить ему приношения и искать его расположения посредством даров и драгоценностей, в их числе цари Германии, царь славян, царь Византии и другие цари. Чрез меня приходят дары их и чрез меня же выходит вознаграждение за них. Да изливают уста мои хвалу Богу небес, который склонил ко мне милость Свою не за мою праведность, а только по великому Своему милосердию!
Этих всех посланцев, приносящих дары, я всегда спрашивал о наших братьях, израильтянах, о другой части диаспоры, не слышали ли они чего-либо об освобождении оставшихся, которые погибают в рабстве и не находят себе покоя. Так продолжалось дело, пока не доставили мне известие посланцы, пришедшие из Хорасана, купцы, которые сказали, что существует царство у иудеев, называющихся именем аль-Хазар. Я не поверил словам их и сказал себе: "Они говорят мне подобные вещи только ради того, чтобы расположить меня к себе и войти в близость ко мне". Я был в изумлении от таких слов, пока не пришли посланцы из Константинополя с подарком и письмом от царя их к нашему царю. Я спросил их об этом деле, и они ответили мне, что действительно дело обстоит так и что имя царства - аль-Хазар; что между Константинополем и их страной пятнадцать дней пути, но что "сухим путем между нами и ими находится много народов"; что имя царя, царствующего теперь над ними, Иосиф; что "корабли приходят к нам из их страны и привозят рыбу и кожу и всякого рода товары"; что "они с нами в дружбе и у нас почитаются", и что "между нами и ими постоянный обмен послами и дарами"; что они обладают силой и могуществом, полчищами и войсками, которые выступают на войну по временам.
Когда я услыхал это, меня охватила радость, мои руки окрепли и надежда стала тверда. Я преклонился и пал ниц перед Богом небес, и стал присматриваться, как бы найти надежного посланца, чтобы отправить в вашу страну и узнать истину, узнать о здоровье моего господина, царя, и о здоровье его рабов, наших братьев. Это было, однако, трудно вследствие дальности места. Но Всесвятой, благословен Он, в Своем благом покровительстве мне послал мне одного человека, по имени мар Ицхак, сын Натана, который рискнул и вызвался идти с письмом моим к моему господину, царю. Я дал ему очень большую плату и предоставил серебро и золото на расходы ему и его прислужникам, а также на все, что необходимо для путешествия. Я послал также из своих средств почетный дар царю Константинополя и просил его помочь этому моему посланцу во всем, что тому понадобится, пока он не прибудет в то место, где мой господин располагается станом.
Этот мой посланец отправился в Константинополь, явился к царю и передал ему мое письмо и мой дар. Он оказал почет моему посланцу, и тот задержался у него около шести месяцев вместе с посланцами моего господина, царя Кордовы, - да хранит его Бог! Царь сказал им затем, чтобы они вернулись к нам, и отослал также и моего посланца с письмом, в котором касательно пути между нами и ими было написано, что "народы, живущие между нами, в раздоре друг с другом", и что "море бурно, и переправиться через него можно только в известное время". Когда я услыхал такую дурную весть, я был так огорчен, что готов был умереть. Очень тяжело было мне, что он не исполнил моего приказания и не сделал, как я хотел, и мое беспокойство снова усилилось, а моя забота удвоилась. После этого я пожелал отправить свое письмо к моему господину, царю, со стороны святого города Иерусалима. Некоторые израильтяне поручились мне, что доставят мои письма из своей страны в Персию, оттуда в Армению и оттуда - в вашу страну.
Я еще не перестал об этом раздумывать, как прибыли посланцы царя севера и вместе с ними - два человека из израильтян, один по имени мар Шауль, а другой по имени мар Иосиф. Когда они услыхали о моем беспокойстве, они стали утешать меня и сказали мне: "Дай нам твое письмо, и мы доставим его царю севера, а, он, ради оказания тебе почета, пошлет его к израильтянам, живущим в стране венгров. Точно так же те перешлют его в страну болгар, пока не придет твое письмо, согласно твоему желанию, в то место, куда ты желаешь".
Испытующий сердца и исследующий помыслы знает, что я сделал это не ради славы, а чтобы только разыскать и узнать истину, а именно - существует ли где-либо место, где имеется светоч и царство у израильской диаспоры, и где не господствуют над ними и не управляют ими. Если бы я узнал, что слышанное мною верно, я бы пренебрег своим почетом и отказался от своего сана, оставил бы свою семью и пустился бы странствовать по горам и холмам, по морю и суше, пока не пришел бы к месту, где находится господин мой, царь, чтобы увидеть его величие, его славу и высокое положение, и жизнь его рабов, и служение его подданных, и покой уцелевшей части Израиля. Когда бы я увидел его почет, великолепие и величие, его славу и высокое положение, когда бы я увидел, как живут его рабы и служат его подданые, и увидел покой уцелевшей части Израиля, мои глаза бы просияли, мои внутренности бы возликовали и мои уста излили бы восхваление Богу, который не лишил Своих несчастных Своей милости.
 
* * *
 
И вот теперь я начертал это письмо к моему господину, царю, и обращаюсь к нему с мольбой, чтобы не была тягостна моя просьба для него, и чтобы он приказал сообщить своему рабу все эти вещи и все, что касается его страны: из какого он племени, каким путем передается царская власть и как цари наследуют славный престол царей, из известного ли они племени или рода, достойного того, чтобы царствовать, или каждый из царей - сын царя, как это было в обычае у наших предков, когда они проживали в своей стране.
Пусть сообщит мне мой господин, царь, каково протяжение его страны, длину ее и ширину, о городах со стенами и городах открытых, орошается ли она искусственным образом или дождями, докуда доходит власть его, и каково число войск и полчищ его и князей его. Пусть не гневается на меня мой господин за то, что я спрашиваю его о числе полчищ его. Господь да прибавит к ним в тысячу раз большее число таких, как они, и благословит их, и пусть господин мой, царь, сам увидит это! Я спрашиваю об этом только, чтобы ликовать вследствие многочисленности святого народа.
Пусть мой господин сообщит мне число городов, которые подчинены ему, и количество дани, которое они ему доставляют, и дают ли они ему десятину; всегда ли мой господин находится в известной столице царства, или же обходит все пределы подвластной ему страны; есть ли среди близких к нему прибрежных стран такие, которые приняли иудейскую веру; судит ли он свой народ сам или назначает им судей; как он отправляется в дом Господень; с каким народом ведет он войну, и с какими царями воюет, и оттесняет ли война субботу; какие царства и народы находятся вокруг него, как они называются и как называется их страна; как называются города, ближайшие к его царству со стороны Хорасана и со стороны Бердаа и Дербента; как обыкновенно ходят купцы, идущие в область моего господина, царя.
Пусть сообщит он, сколько царей царствовало до него и каковы их имена, и сколько царствовал каждый из них, и на каком языке вы говорите.
Во дни наших предков попал к нам один иудей, умный в речах, который говорил, что происходит из колена Дана, и доводил свою родословную до Дана, сына Яакова. Он говорил хорошим языком и называл имя каждой вещи на священном языке. Ничто не было от него скрыто. Когда он начинал излагать закон, он говорил: "Сказал Отниэль, сын Кеназа, со слов Йегошуа, со слов Моше, со слов Всемогущего".
Еще одна удивительная просьба есть у меня к моему господину: чтобы он сообщил своему рабу, есть ли у вас какое указание касательно подсчета времени "конца чудес", которого мы ждем вот уже столько лет, переходя от пленения к пленению и от изгнания к изгнанию. Какая может быть еще надежда у ожидающего, чтобы сдерживаться в таком состоянии, и как я могу успокоиться и не думать о разрушении нашего великолепного храма, об уцелевших от меча, которые попали в огонь и воду, не думать о нас, которые остались в малом числе из множества, сошли с высоты славы, и пребывают в изгнании, и не имеют сил слушать, когда им говорят каждый день: "У каждого народа есть свое царство, а о вас не вспоминают на земле". Когда они услыхали о моем господине, царе, о мощи его царства и множестве его войск, они пришли в изумление. Через это мы подняли голову, наш дух ожил и наши руки окрепли. Царство моего господина стало для нас оправданием, чтобы раскрывать смело уста. О, если бы эта весть получила еще большую силу, так как благодаря ей увеличится и наше возвышение! Благословен Господь, Бог Израиля; который не лишил нас заступника и не упразднил светоч и царство у колен израильских! Да живет наш господин, царь, вовек!
Я спросил бы еще о кое-каких обстоятельствах, о которых я не спросил, если бы не боялся утомить моего господина, царя, своей длинной речью, потому что так обыкновенно случается с царями. Поистине, я и так уже был многоречив, и вот сознаюсь в этом. О, да не осуждает меня мой господин за то, что я столько наговорил от большого недовольства и сильного огорчения. Но человек, как я, ошибается, а человек, как он, прощает, потому что мой господин знает, что нет понимания у изгнанников и нет разумения у людей, находящихся в пленении. Я же, твой раб, открыл глаза уже только в изгнании и уничижении. Поэтому моему господину, царю, подобает, следуя истинной сущности милосердия и пути правды, отпустить заблуждения своего раба. Ведь ты, без сомнения, уже слышал, каковы были письма царей израильских и каковы были их послания, и какого обычая они держались в отношении посылаемых ими грамот. И, если царю благоугодно, пусть отпустит он, по своему доброму расположению и своей великой милости, заблуждение своего раба.
Да будет много счастья моему господину, царю, ему и его потомству, и его семейству, и его престолу вовек, и да царствует он и его потомки долгие дни среди Израиля!
 
 
МЕНАХЕМ ИБН САРУК. СУДЬБА УЧЕНОГО
 
Одним из выдающихся молодых ученых и литераторов при дворе Хасдая ибн Шапрута был Менахем ибн Сарук. Он родился в одном из городов северо-восточной Испании и еще в ученические годы увлекался ивритской филологией и комментариями к Библии. Однако в провинции одаренному молодому человеку было трудно проявить себя, и после смерти отца, оставшись без средств, он отправляется в Кордову, где находит покровителя в лице человека, который доводился Хасдаю ибн Шапруту братом и во славу которого Менахем написал много стихов.
Оказавшись в среде, где он мог полностью посвятить себя ученым занятиям, Менахем погрузился в изучение трудов первых еврейских грамматиков - Иегуды ибн Курайша и Саадьи Гаона. Вдохновленный ими, он начал писать свое собственное филологическое сочинение, впоследствии ставшее знаменитым под названием "Махбэрет". Менахему пришлось, однако, испытать на себе и шаткость положения придворного литератора, целиком зависящего от расположения патрона. Однажды наступил час, когда ему пришлось вернуться в родной город и заняться торговлей.
Когда Хасдай ибн Шапрут достиг высочайшего положения при дворе халифа, он вспомнил о талантливом молодом человеке, которому когда-то покровительствовал его брат, и пригласил его к себе секретарем. Ибн Сарук на свой страх и риск бросил все дела и отправился в столицу, где продолжил писать "Махбэрет", а также стихи, в том числе на смерть отца и матери Хасдая. Именно он написал для Хасдая письма в Константинополь и к хазарскому царю, а также внес большой вклад в еврейскую филологию, разрабатывая теорию корня, анализируя редко встречающиеся в Библии слова и высказывая полемические возражения в адрес своих предшественников против сравнения иврита с арабским; все эти филологические изыскания вошли в его книгу. Вокруг талантливого ученого собралась группа учеников, многие из которых впоследствии стали великими грамматиками и поэтами.
Ученые занятия Менахема имели важнейшее значение для еврейской поэзии "Золотого века". Нелитургическая поэзия, возникшая в это время в Испании, используя арабскую тематику и принципы стихосложения, ставила своей задачей возрождение чистого библейского иврита. Для того, чтобы превратить слова древнего священного текста в язык литературного творчества, необходимо было изучить и систематизировать его лексику, грамматику, фразеологию, одним словом - необходимо было сделать Писание предметом филологии. Все без исключения еврейские поэты этой эпохи были выдающимися грамматистами (хотя не все филологи были поэтами). Таким образом, Менахем стал не только основателем самой значительной школы в еврейской филологии того времени, но и одним из зачинателей новой поэтической традиции.
 
"Обида моя не замолкнет"
 
Судьба, однако, не была к нему благосклонна. Недоброжелателям Менахема, завидовавшим славе ученого и добивавшихся милостей от его покровителя, удалось с помощью различных интриг и наветов восстановить Хасдая ибн Шапрута против своего секретаря. Расправа была суровой: в субботний день на дом Менахема напали, он был избит и с позором изгнан из Кордовы. Бросив все, в том числе самое дорогое - свою книгу, - он укрылся в родном городе. Но враги Менахема на этом не успокоились: теперь его обвинили в караимской ереси, и в праздник Лесах он оказался в тюрьме, а дом его был снесен. Бывший благодетель так ответил на просьбу о помощи: "Если ты согрешил, я наказал тебя по заслугам; если же ты не грешен, то этим я тебе, невинно пострадавшему, уготовил вечное блаженство".
Это переполнило чашу терпения Менахема, и в нем заговорила возмущенная гордость. Он отправил высокомерному и всемогущему министру стихотворное послание, по праву вошедшее в историю еврейской литературы.
 
ПИСЬМО МЕНАХЕМА ИБН САРУКА К ХАСДАЮ ИБН ШАПРУТУ
 
Я к Богу взываю об обиде моей! К Нему, заступнику угнетенных, я вопль свой поднимаю; и пока я жив, не замолкнет мой голос протеста!...
Я, невинно преследуемый, загнанный на самый край пропасти, обращаюсь к тебе, мой господин и покровитель: помни, что и ты создан из того же праха, что и я; могучим владыкам и бездомным нищим ведь уготован один и тот же удел: вернуться в родившую их землю...
Мое сердце надрывается от боли, ибо нет на земле равного мне по страданиям; одна только мысль служит мне утешением: есть вечный Судия, Он заступился за весь пережитый мною позор...
Я уверен, что жив мой заступник! Он призовет к ответу и будет творить суд! Пусть здесь я тщетно жду справедливого приговора, но я твердо знаю: есть высший суд, и наступит тот день, великий день, когда беглецам не придется больше скитаться, и никакое богатство не явится защитой; день, перед которым все равны: и вельможа, и нищий, и знатный, и простолюдин! День, когда не поможет никакая кривда, и не смогут властные насилием и мощной дланью творить расправу...
Я требую правосудия и не сомневаюсь, что правда на моей стороне. От тебя последовал ответ: если я согрешил, то наказан по заслугам, а если нет - ты мне этим уготовил вечное блаженство. И неужели ты думаешь, что это есть суд? Или ты полагаешь, что насмешкой можешь закрыть мне рот и пустыми словами замкнуть мне уста? Слушай же, сын человеческий! Ты ведь видный во Израиле и ты должен знать, что такое суд и справедливость. Ты говоришь: если я согрешил. Но разве приговор суда основывают на "если"? Разве можно судить по одному настроению? творить суд путем чтения в сердцах, а не руководясь свидетельскими показаниями, неоспоримыми уликами?
Если я не согрешил, говоришь ты, ты мне этим уготовил вечное блаженство! Ну, а с судьею неправедным - с ним что будет? Как он предстанет пред нелицеприятным Судией? Ведь ни у одного народа, даже среди язычников-идолопоклонников, нет такого глумления над судом! Пусть я умру, но моя обида не замолкнет; пусть я превращусь в прах, но мой крик негодования будет вопиять к небу!
 
 
ДУНАШ БЕН ЛАБРАТ. ЕВРЕЙСКАЯ ПОЭЗИЯ НА АРАБСКИЙ ЛАД?
 
Вскоре у Менахема, кроме врагов и гонителей, появился еще и соперник. Это был Дунаш бен Лабрат, тоже филолог и поэт, который собирал все копии его рукописей, чтобы написать свои возражения - "Тешувот".
Дунаш, который был известен также под именем Адоним Галеви, родился в Северной Африке, в знаменитом городе Фесе, где жили многие еврейские и мусульманские ученые. Родители его были из Багдада, и он сам в юности поехал туда учиться у самого Саадьи Гаона, вернулся после этого в Фес и сумел очень быстро приобрести учеников. В 50-х годах X столетия слава Хасдая ибн Шапрута заставила Дунаша, как и многих других талантливых людей, пересечь Гибралтар и искать успеха и признания в Кордове. Вначале распространилась слава о нем как о хазане - исполнителе ритуальных гимнов и молитв в синагоге, но его самого прельщали прежде всего лавры филолога и поэта. Поэтому он мечтал победить в интеллектуальном соперничестве с крупнейшим кордовским знатоком иврита - Менахемом ибн Саруком, тем более что речь также шла о благосклонности великого "князя" Хасдая.
Свои "Возражения" Дунаш предварил двумя стихотворениями, написанными арабским размером, одно из которых было посвящено восхвалений и прославлению Хасдая ибн Шапрута, а другое - критике Менахема ибн Сарука. Приемы арабского стихосложения, которыми Дунаш пользовался даже в литургических гимнах, были новым словом в еврейской поэзии, давшим ей новый творческий импульс. Если Менахем во многом определил дальнейшее развитие грамматики иврита, то Дунаш бен Лабрат стал родоначальником новой еврейской поэзии.
Сами критические замечания, вошедшие в это полемическое сочинение, были в значительной степени справедливыми, однако многих задел пренебрежительный тон, в котором Дунаш бен Лабрат обращался к уважаемому ученому, не останавливаясь даже перед обвинениями в ереси.
Менахем сам не стал отвечать на вызов соперника - то ли потому, что был слишком подавлен свалившимися на него несчастьями, то ли просто сочтя это ниже своего достоинства; однако за честь учителя вступились ученики. Свой ответ они тоже начали с хвалебного посвящения Ибн Шапруту, которое Иихак ибн Капрон, будущий великий поэт, написал в том же размере и с теми же рифмами, что и у Дунаша, желая показать тем самым, что не уступает ему в искусстве стихосложения. Именно вопрос о том, подходят ли арабские размеры для еврейской поэзии, стал предметом ожесточенной полемики, которая не прекращалась еще несколько столетий. Дунаша обвиняли в том, что он уродует еврейский язык, стесняет его чуждыми ему новшествами, и ученикам Менахема было очень важно показать вводными стихами, что они прекрасно могут писать на арабский лад, но тем не менее считают это вредным и ненужным. Однако их протест не смог противостоять притягательности арабской метрики, и после Дунаша бен Лабрата она на протяжении нескольких веков нераздельно властвовала в еврейской поэзии, а его собственные стихи, такие как субботний гимн "Дерор Йикра", стали настолько популярны, что вошли в молитвенник.
Полемика Дунаша и Менахема, как и вся их деятельность, имела чрезвычайно важное значение для еврейской литературы.
Во-первых, она велась на иврите и потому сделалась доступной для евреев немусульманских стран, в отличие от трудов других великих еврейских грамматиков, писавших по-арабски. Например, самый знаменитый комментатор Танаха (еврейской Библии) Раши, живший в XI веке во Франции, в своих комментариях постоянно обращается к "Махбэрет" и "Тешувот" за разъяснением по поводу тех или иных слов и грамматических форм, не всегда, правда, соглашаясь с источником. Сам же новый жанр стихотворного памфлета еще не раз в средние века находил себе применение, в частности, в рифмованных плутовских новеллах - макамах.
Во-вторых, начиная с Дунаша бен Лабрата еврейская поэзия, вобрав в себя многие арабские принципы стихосложения и поэтические жанры, вступила в период наивысшего расцвета, называемого "Тор га-Загав" - "Золотой век". Некоторые темы и образы входили в еврейскую поэзию, которая была до сих пор в основном литургической, нелегко. Понадобилось еще поколение, чтобы еврейские поэты смогли "запеть в полный голос", обогатив еврейскую литературу стихами о любви, вине, природе, философскими поэмами и религиозными гимнами, одами меиенатам и скорбными элегиями, лукавыми эпиграммами и проникновенными песнями о Земле Израиля. Можно увидеть, какие из перечисленных тем и мотивов появляются, например, в стихотворении Дунаша бен Лабрата "Приглашение на пир" и какие дилеммы, связанные с этим, встают перед поэтом.
Судьбы и сочинения Хасдая ибн Шапрута, Менахема ибн Сарука и Дунаша бен Лабрата с необычайной яркостью свидетельствуют о том, насколько бурным и стремительным был взлет еврейской литературы в Испании.
 
 
СТИХИ
 
Приглашение на пир
 
Он мне сказал: "Мой брат,
Проснись и пей вино,
Пока цветет гранат
И фиников полно.
Забудь печаль свою,
Ешь сладкий виноград,
Наверное, в раю
Посажен этот сад,
Пахучий тамариск
Белеет, как туман,
Среди прохладных брызг
Блаженствует фонтан.
А лютни сладкий звон
И скрипки перепев
Навеют тихий сон
Под купами дерев.
И захмелеет сад,
Умолкнет соловей
От нежных серенад
Влюбленных голубей.
Мы будем петь и пить
Все, что нам дал Господь,
И радостью лечить
Измученную плоть.
Мы будем есть шербет
И чаши поднимать,
Которым счета нет
И дна не увидать.
Я собственной рукой,
И будет так верней,
Зарежу нам с тобой
Тельца, что пожирней.
Чтоб ночи нам не знать,
Светильники зажжем,
Давай же пировать,
Пока еще живем!"
Но я ответил: "Срам
Тому, кто пьян лежит,
Когда Господень Храм
Врагу принадлежит!
Твои слова глупы,
И что с тебя возьмешь:
Твои глаза слепы,
И мыслей ни на грош.
Божественный Закон
Тобою позабыт,
Ты счастлив, а Сион
Весь лисами разрыт.
И как мы можем пить,
И как глаза поднять,
Когда нам негде жить
И негде умирать!"
 
 
ШМУЗЛЬ ГАНАГИД. ВИЗИРЬ И ГЛАВА НАРОДА
 
В самом конце X века в Кордову, столицу наук и искусств мусульманской Испании, приехала семья Иосифа га-Леви Ибн Нагрела с двумя сыновьями - Ицхаком и Шмуэлем. Младший, Шмуэль, которому судьба уготовила великое будущее, стал учиться у крупнейшего мудреца Торы - раби Ханоха, а наставником его в изучении иврита был крупнейший грамматик того времени Йегуда Хиюдж. Юноша проявил необычайные способности в изучении языков: латинского, берберского, романсе, а в арабском ему было мало равных даже среди мусульман. Астрономия, геометрия, логика - все интересовало его пытливый ум. В Кордове жили известные мусульманские теологи, и молодой Шмуэль нередко вступал с ними в жаркие споры. К этому времени относятся и его первые поэтические опыты.
Успевал он заниматься и торговлей, дела шли в гору. Все чаще и чаще, глядя на него, люди вспоминали стремительный взлет Хасдая ибн Шапрута, да и сам Шмуэль мечтал о положении славного "Князя". Однако судьба распорядилась иначе.
В начале XI века в Андалусию вторглись берберские племена из Северной Африки. Евреи были вынуждены спешно покинуть Кордову, спасаясь от жестокости новых правителей. Среди беженцев был и двадцатилетний Шмуэль га-Леви, нашедший пристанище в портовом городе Малага. Там он со временем открыл лавку благовоний, и, казалось, все его мечты о великом будущем остались неосуществленными.
Но лавка Шмуэля находилась по соседству с двором важного вельможи, который был советником правителя Гранады царя Хаббуса, и служанка этого советника часто просила Шмуэля написать для нее письмо к ее господину в Гранаду. Тот получал послания и не переставал изумляться тому искусству, с которым они были составлены. Через некоторое время советник приехал домой в Малагу и поинтересовался у слуг, кто писал ему письма. Те указали на еврея из Кордовы, жившего по соседству. Советник повелел тут же привести к нему Шмуэля га-Леви и сказал ему: "Не пристало тебе проводить свои дни в лавке. Отныне будешь находиться при мне". Так он стал секретарем и советником при дворе правителей Гранады.
За десять лет службы при дворе Хаббуса в Гранаде Шмуэль прошел путь от чиновника по сбору налогов до министра финансов и визиря. Качеств, позволивших ему достичь положения второго, после царя, лица в государстве, не могли не оценить даже его враги. Вот что пишет о нем один из современников, арабский историк Ибн Хайан (988-1076):
 
Этот злодей был одним из наиболее совершенных людей по своим знаниям, мудрости, разумению, сообразительности, верности, смелости, изворотливости, хитрости, умению обогащаться самому и быть щедрым со своими людьми, быть признательным с друзьями и ублажать врагов, смиряя их неприязнь кротостью.
 
Царь назначил его нагидом - "властителем", главой всех евреев Андалусии. На этом посту он принес много добра не только евреям Испании, но и еврейским общинам Северной Африки, Египта и Земли Израиля: оказывал материальную поддержку изучающим Тору, содержал переписчиков рукописей, покупал книги. Его авторитет в вопросах Торы был неоспорим.
 
Полководец и поэт
 
Еврей, занимавший такой высокий пост в мусульманском государстве, не мог не вызывать зависти и даже ненависти у многих берберских правителей и вождей, отличавшихся крайней нетерпимостью. Гранаде постоянно угрожали войной соседние города-княжества, и поводом к вооруженным столкновениям не в последнюю очередь служило нежелание Хаббуса отказаться от услуг Шмуэля га-Нагида. Командование армией Гранады было поручено самому Шмуэлю, и тот принял на себя столь необычную для евреев в средние века роль полководца, вдохновляясь примером библейского Давида. Как и царь древнего Израиля, Шмуэль сочетал в себе таланты властителя, военачальника и поэта.
Это позволило ему создать уникальный цикл стихов о войне, сочетающий мотивы воинской доблести с выражением глубокого религиозного чувства. Опорой в жестоких и кровавых битвах стало для него воспоминание о том, как в детстве явились ему во сне ангелы с обещанием Божественной защиты и покровительства. Об этом мы читаем в стихотворении "В день беды...":
 
В день беды и нужды я помню весть Твою - добр Ты, и правда на устах Твоих и в сердце Твоем!
 
Вспоминаю весть, которая утешает меня, когда приходит беда, и уповаю на спасение и поддержку Твою.
 
Посылаешь Ты к рабу Своему (а он, еще отрок, спит в кровати своей) серафимов передать мне добрую весть о великой благости Твоей.
 
Сели они против меня, и Михаэль тогда молвил: "Так говорит Господь, который будет тебе защитником в деле твоем:
 
Когда ты будешь переходить через воды бедствия - Я буду с тобой, не потопят тебя реки, когда однажды подступится к тебе враг твой".
 
И Гавриэль, спутник его, тоже возвестил мне о том, что слышал в пределе и чертоге Твоем:
 
"Когда придется тебе пройти через огонь - не опалит тебя, Я скажу пламени, и никогда не сожжет тебя".
 
Это весть, за которую буду держаться, как держат клинок в руке, при виде мечей - положусь на меч Твой!
 
В своих победах Шмуэль га-Нагид видел знак Божественного провидения, свидетельство приближающегося избавления еврейского народа. Почти все победы Гранады он запечатлел в стихах и гимнах, которые посылал в еврейские общины, призывая радоваться и ликовать, словно в праздник Пурим.
Шмуэль га-Нагид стал одним из величайших еврейских поэтов, одним из самых оригинальных, глубоких и плодовитых. Именно благодаря его языку,
изобретательности, красоте стиля еврейская поэзия достигла невиданных дотоле высот. Источником вдохновения для него, как и для других еврейских поэтов, служил Танах, поэтому свои поэтические сборники он назвал "Бен Тегилим" ("Ученик книги Псалмов"), "Бен Когэлет" ("Ученик Экклезиаста") и "Бен Мишлей" ("Ученик книги Притч"). Его стихотворения о вине и о любви по праву входят в число лучших произведений этого жанра.
Подлинно трагическим событием в его жизни стала смерть старшего брата Иихака. Свою скорбь он излил в цикле из 19 траурных элегий, отличающихся необычайной искренностью и непосредственностью выражения.
Многогранность творчества га-На-гида с трудом поддается описанию. Он написал лексикон Танаха, комментарии на Танах, полемическое сочинение с критикой Корана, сборник еврейских законов, послания к вавилонским Гаонам и мудрецам Северной Африки.
Шмуэль га-Нагид умер в 1056 году, и его смерть оплакивал весь еврейский мир. Его любимый сын Иосиф занял место отца в качестве нагида и визиря, но через десять лет был убит в результате дворцового заговора.
О Шмуэле га-Нагиде можно смело сказать, что никогда больше в еврейской истории мы не встретим личности подобного масштаба, которая объединяла бы в себе величие государственного мужа с доблестью полководца и силой поэтического таланта.
 
 
СТИХИ
 
Из стихов о войне
 
Послание сыну Иосифу по случаю осады Лорки
 
Пускай полетит к тебе голубь почтовый,
Хотя непонятна для нас его речь,
Ему я доверю письмо свое, чтобы
Сумел он меж крыльев его уберечь.
И только взлетит он - пошлю я другого:
И если орлом будет первый убит,
В силок попадет и не вырвется снова,
То голубь второй до тебя долетит.
Ты с радостью птицу приветишь такую
И, верный гонец, отыскавший твой дом,
Он громко на крыше твоей заворкует
И на руку сядет тебе он потом.
Ты крылья расправишь ему осторожно,
И в этом письме прочитаешь тогда:
"Знай, сын мой, мятежников банда безбожных
Бежала от нас, не оставив следа.
Нам даром досталось, считай, поле брани -
Бежали враги, убоявшись греха,
Они заплутались, как стадо баранье,
Что вдруг потеряло в пути пастуха.
В холмы унесенные, словно мякина,
Которую ветер сдувает с полей, -
Мы видели только их спины, их спины
За грудою трупов людей и коней.
Им вал не помог, и стена не укрыла,
И враг, что надеялся дать нам отпор,
Покрылся одеждой бесчестья, и был он
Унижен, как схваченный за руку вор.
И к ним, словно кожа к лицу, пораженье
Прилипло - так Бог уготовил им наш,
И вместо вина им досталось презренье
Испить из своих опозоренных чаш.
Я болью роженицы мучился будто,
И Бог мой на сердце мне вылил бальзам,
Как в засуху - дождь, и увидел я утро -
Врагов же во мрак погрузились глаза.
Я с радостным сердцем пою, а они-то
Скулят над несчастьем, что пало на них,
Глас радости в доме моем, а разбитый
Наш враг мертвецов отпевает своих.
К Тебе, моя сила, скала и опора,
К Тебе из души моей песня летит,
Мольбу эту, голос свой слабый из хора
Я подал, когда был бедою залит.
О, сын мой, иди за моим Властелином
И в руку вложи Ему душу свою,
И встань, и с народом со всем воедино
Запой эту гордую песню мою.
Пусть станет она для тебя амулетом,
Пусть в сердце она отдается твоем
И будет там вписана - вечным заветом -
Свинцовым пером и железным пером".
 
 
ИЗ ПЛАЧЕЙ ПО БРАТУ ИЦХАКУ
 
* * *
 
Я пошел проведать брата,
что болезнью сломлен был,
Только вдруг гонец недобрый
на пути моем застыл,
Он стоял передо мною и молчал, и я спросил:
"Почему молчишь ты? С братом
не случилось ли чего?"
Он ответил: "Нету больше, нету брата твоего".
"Замолчи! - ему я крикнул, -
пусть земля забьет твой рот,
Пусть болезни и несчастья
поразят твой дом и род,
Пусть у тех, тебя родивших,
смерть их сына заберет!
Разве лучшего из лучших
я врача с собой не взял,
Что других спасал от смерти,
от страданий исцелял?
Как же может умереть он,
как он может умереть -
Всем прославленным и мудрым
с ним сравняться не суметь,
Он, возлюбленный в народе,
для него искал добра,
Может, просто спит мой брат?"
"Но проснется ли он снова, -
мне гонец ответил тот, -
Будь он принцем или нищим,
коль пришел его черед?"
* * *
О, первенец моей матери, украденный у меня,
Унесенный ангелом смерти
во тьму на закате дня,
Разделит нас каменный занавес
и пыльная эта земля.
И в день твоего несчастья удача тебя не спасет,
Тебе не поможет слава,
на помощь кошель не придет.
Губами тебя я тронул, но ты не ответил мне,
Хотя на своей постели
лежал, как будто во сне.
И я зарыдал, но снова мне не ответил ты,
Язык твой, лишенный речи,
добычею стал немоты.
Твой долгий сон не прервется
теперь во веки веков,
Для всех, сотворенных Богом, закон у Него таков.
Он ту роковую чашу придвинул к твоим губам,
И скоро, я это знаю, хлебну из нее я сам.
* * *
С душою истерзанной я возвращаюсь домой,
Да сжалится Бог над тобою,
о брат мой, потерянный мной,
Я только вчера у могилы расстался с тобой,
И сердце мое и сейчас кровоточит тоской.
Доходит ли зов мой и плач до тебя под землей,
Ответь мне: узнал ли ты в скорби,
мой голос живой?
И кости, и зубы твои поглотит перегной,
И свежесть твоя растворится в печали ночной,
Моя же течет и течет бесконечной слезой.
О, старший мой брат, да воздастся
Господней рукой
Отныне тебе уготованный вечный покой,
Я верю Ему, что ты в мире простишься с судьбой,
Покинув пределы обители нашей земной.
* * *
Есть ли море меж нами,
что я не могу переплыть,
И дрожащее сердце не гнать,
чтоб могилу твою навестить?
Если я не приду, я тебя недостоин любить.
О, мой брат, я сижу у могилы твоей,
и не плакать невмочь,
Пепел лег мне на сердце,
как черная-черная ночь,
Так живу с той поры я,
как смерть унесла тебя прочь.
Я тебя окликаю, но нету ни слова в ответ,
Ты не выйдешь навстречу
и мой не услышишь привет,
В день, когда прихожу я
исполнить свой скорбный обет.
Не обняться нам снова и не одолеть пустоты,
Не узнать, не увидеть до боли родные черты,
Эта яма - твой дом,
где теперь обживаешься ты.
О, мой брат, пусть пребудет
с тобою и мир, и покой,
Ты в земле замурован,
но к Богу поднялся душой.
Я домой возвращаюсь, дремлю
и потом просыпаюсь опять,
Только вечен твой сон
и тебя никому не поднять.
И пока не настанет пора измениться и мне,
Будет сердце мое без тебя догорать на огне.
 
 
Из стихов о вине
 
* * *
Не пора ли, друг мой, выпить
Нам с тобой вина?
Петухи меня подняли
И лишили сна.
Выйдем из дому, и в этот
Предрассветный час
На востоке алой нитью
Утро встретит нас.
Я хочу обнять скорее
Полной чаши круг
И отпить багрец душистый
Из девичьих рук.
Пусть она про все на свете
Песню мне споет,
И душа моя родится,
А потом - умрет.
* * *
Скончался ав, почил элул,
И их жара прошла,
Пришел тишрей, но и его
Кончина унесла.
Пришли дожди и холода,
И, весело звеня,
В кувшине новое вино
Опять зовет меня.
А потому идем, мой друг,
С другими заодно,
Чтоб каждый мог, чтоб каждый мог
Испить свое вино.
Они сказали: посмотри
На дождь, послушай гром,
Взгляни - от пламени костра
Морознее кругом.
Один летит куда-то вниз,
Когда встает другой,
Вставай! - и будем до утра
Мы пить вино с тобой.
 
 
Из стихов мудрости
 
* * *
Кто книг без счету накупил,
но ни одой не прочитал,
С безногиим схож, что на стене
портрет ноги нарисовал:
Один надеется ходить
своей рисованной ногой,
Другой уверен - в один миг
он поумнеет сам собой.
* * *
Вот перо и вот чернила -
Вечной мудрости приют,
Сколько душ погибло тут,
Скольких Слава возносила
За писанья тяжкий труд.
* * *
Когда от роду год всего,
ребенок ползает змеей,
Как только на ноги встает,
запрыгать норовит козой.
Двадцатилетний удалец
красоткам жаждет угодить,
Тридцатилетний, не страшась,
готов и бурю укротить.
Сорокалетнему привет,
как другу, дарят старики,
А в пятьдесят уж - седина,
прошли счастливые деньки.
Немилосердный перст времен
коснется сердца в шестьдесят,
Сгибают в семьдесят года
и вниз глаза уже глядят.
Восьмым десятком сети лет
охватят так, что не вздохнуть,
А в девяносто кто поймет,
к зиме иль к лету держим путь.
Столетний будто говорит:
спеши взглянуть в последний раз!
Когда в могилу мы сойдем,
один червяк оценит нас.
Печален наших дней итог,
туманит грусть мои глаза,
И плачу я, и сердце жжет
бессилья горькая слеза.
* * *
Спешит к могиле человек,
И в глубину вода спешит,
В конце всего живого - смерть,
Разруху во дворце вершит.
Нет дальше дня, чем тот, что был,
Нет ближе дня - что лишь грядет,
Но и они так далеки
От тех, кого земля крадет.
* * *
Война поначалу красотке под стать,
Которой бы каждый хотел обладать.
Но время проходит, и злобной старухой
Повсюду она сеет смерть и разруху.
* * *
Укрепи свое сердце в несчастье любом,
И пусть смерть в твою дверь стучит,
Еще лампа горит, хоть и светит с трудом,
Еще раненый лев рычит.
* * *
Ты смеешься надо мною, юноша младой,
Потому что я сегодня - старый и седой,
Только я недавно видел плотника, и тот
Гроб сколачивал для парня - для такого вот.
* * *
Как постыдна радость, рассуди,
Сердце между двух скорбей живет:
Сам ты плакал, в этот мир входя,
А другой оплачет твой уход.
 
 
 
ШЛОМО ИБН ГАБИРОЛЬ. "ПРИГОВОРИЛО МЕНЯ СЕРДЦЕ С ЮНЫХ ЛЕТ..."
 
Абу Айюб Сулейман бен Йахья ибн Габироль, или просто Шломо ибн Габироль стал одной из самых гениальных, трагических, противоречивых и загадочных личностей в еврейской поэзии. Будущий поэт родился в 1021 или 1022 году в Малаге, на юге Испании, но вскоре переехал вместе с отцом в Сарагосу. Уже в ранней юности он отличался ненасытной страстью к учению и жаждой знаний. Но все науки и искусства, в которых он проявил не по годам зрелый талант, служили для него одной высшей вели - постижению божественной мудрости. Ради проникновения в тайну мира он готов был пожертвовать погоней за его благами.
В одном из ранних стихотворений он пишет:
 
Ценнее нет мудрости в мире, и я бы глубоко себя презирал, если бы сердце мое мудрость отвергло, и, слизню подобно, я ползал бы за успехами жизни.
 
Юный поэт и мыслитель чувствует избыток творческих сил, в шестнадцать лет к нему уже приходит слава, его элегии на смерть в Вавилонии последнего Гаона - рава Хая затмевают даже элегии знаменитого Шмуэля га-Нагида. Он гордо заявляет:
 
Я - князь, а стих - мне раб...
и песнь моя - как венец для царей.
 
Или в другом стихотворении:
 
Пусть я юн еще годами, и лишь шестнадцать лет прожиты мной - я гордость и краса всех тех, чьи сердца жаждут мудрости тайны.
Мой мощный стих сокрушает утесы и из гранитных скал он влагу добывает; врата мудрости, неприступные для сынов народа моего, широко раскрыты предо мной. К высотам небес устремлен мой путь, и среди светил и созвездий я свой шатер воздвиг. Слова, начертанные мною, не сотрутся из памяти грядущих поколений, и песня моя в ряду веков заклеймит как грозный бич глупых и тупых невежд.
 
Пер. С. Цинберга
 
Он мечтает сравниться славой с самим Шмуэлем га-Нагидом и посылает ему несколько хвалебных од. Однако душа его, устремляясь ввысь, нередко падала в бездну сомнения, разочарования и неудовлетворенности, познавая несовершенство, ничтожество и суетность жизни. Более того, тело юноши поразил тяжелый недуг, до конца жизни причинявший ему невыразимые страдания. Все это наложило неизгладимый отпечаток трагической надломленности на его блестящую поэзию.
С горестью поэт пишет:
 
Я укушен жизнью-змеею... Она, чтобы орлы к небесам не вздымались, подрезает их могучие крылья. И я подобен орлу с жестоко надломленным крылом.
Болезнь уничтожила мою плоть... будь проклят недуг, пожравший все соки мои!
 
Вот как поэт изливает свои чувства в разговоре с воображаемым собеседником:
 
Веселие мое забота прогнала, и радость мою стон оттеснил,
И как увижу смех - так плачет сердце о жизни, что вырвана у меня.
- Друг мой, разве шестнадцатилетнему скорбеть и плакать о дне смерти,
Тому, кто должен в юности тянуться за щечкой, румяной словно роза?
- Приговорило меня сердце с ранних лет, и потому душа моя согбенна,
Оно сделало разумение и наставление долей своей, и душу мою беспокойную - раздражением наполнило...
 
Горечь и противоречивые стремления в душе Ибн Габироля зачастую заставляли его обращаться с язвительными нападками на великих и наделенных могуществом людей, что только усугубляло его одиночество и прибавляло врагов. Стихи в жанре "самовосхваления" то и дело переходят у него в жестокую критику современников и собратьев по перу. Литератор следующего поколения Моше ибн Эзра пишет про Ибн Габироля, что "хотя по своим знаниям и по своей натуре он был философом, демон раздражительности и вспыльчивости в его душе господствовал над его разумом, и он так и не смог до кониа его победить. Ему не казалось зазорным поносить великих, он хулил их и обнажал их срам..."
 
 
"Во дни Иекутиэля, что кончились..."
 
В силу обстоятельств и особенностей характера у Ибн Габироля не было ни семьи, ни друзей. Он писал в одном из своих стихотворений:
 
Я трачу жизнь на поиски истины, пока другие тратят ее на любовь.
 
Одним из немногих светлых моментом в раннюю пору его жизни было покровительство со стороны влиятельного сарагосского вельможи, знатока астрономии и любителя поэзии Иекутиэля ибн Хасана. В честь Иекутиэля, которого он ценит не только как мецената, но прежде всего как ученого, поэта (до нас дошло одно из литургических стихотворений Иекутиэля ибн Хасана) и человека с безупречным художественным вкусом, Ибн Габироль с искренним восхищением слагает оды.
 
И взошла на нашем небосклоне блестящая звезда - Иекутиэль, и померкли перед ней все прочие светила.
 
Однако и в этом случае жизнь вскоре повернулась к Ибн Габиролю своей трагической стороной. Иекутиэль был убит в результате политических интриг при сарагосском дворе. На смерть Иекутиэля поэт пишет едва ли не самые свои проникновенные и гениальные стихи. Особенно знамениты его траурный плач "Как солнце под вечер сверкает багрово..." ("На смерть Иекутиэля"), поражающий своим несоответствием традиционным жанровым канонам, и большая элегия "Во дни Иекутиэля, что кончились...". Действительно, относительно счастливые дни для Шломо ибн Габироля кончились, ибо через некоторое время после гибели покровителя он вступает в жестокий конфликт с общиной Сарагосы и вынужден отправиться в скитания.
 
 
Загадка Авицеброна
 
По свидетельству самого Ибн Габироля он написал более пятисот стихотворений и более двадцати книг, однако до нас дошла лишь малая часть из них. Сохранился его этико-философский трактат на арабском языке "Исправление качеств души", трактат в стихах по грамматике иврита (дошла лишь четверть), философская поэма "Венец царства", литургические произведения, в которых он первый использовал весь арсенал новых поэтических форм, отрывки из комментариев на Писание. Но самая любопытная история связана с его главным философским трудом.
В средневековой христианской схоластике одним из самых авторитетных сочинений, на которое не раз ссылался в своих теологических штудиях сам Фома Аквинский, был переведенный с арабского на латынь "Источник жизни" (Fons Vitae) некоего Авицеброна. Некоторые считали его мусульманином, некоторые - христианином, ибо в самом трактате не было никаких указаний или намеков на то, к какой религии принадлежал автор. Авицеброн так бы и остался для нас загадкой, если бы в XIX веке французский исследователь Соломон Мунк, проанализировав еврейские источники, не доказал, что философ-неоплатоник Авицеброн и поэт Шломо ибн Габироль - одно и то же лицо.
Личность Ибн Габироля издавна была окружена легендами. Рассказывают, например, историю о том, как Ибн Габироль, будучи знатоком магии, сотворил однажды деревянную женщину, которая ему прислуживала, однако вынужден был снова обратить ее в деревянные чурки, когда на него донесли властям.
 
"Сорван был венок его во цвете лет..."
 
Судьба Ибн Габироля после того как он в 1045 г. покинул Сарагосу, также покрыта налетом таинственности. Принято думать, что он умер, не дожив даже до тридцати лет, вероятно, в Валенсии. Однако есть свидетельства и о том, что он умер почти в пятидесятилетнем возрасте, успев описать в одном из стихотворений построенный в 1060-х гг. шедевр андалусской архитектуры - дворцовый комплекс Альгамбра близ Гранады. Легенды о нем продолжали множиться. Рассказывают, что он был тайно убит завистником и похоронен под смоковницей, которая вдруг начала давать чудесные плоды намного раньше положенного времени. Царь, узнав о чуде, приказал разобраться, заставил, в конце концов, злодея признаться и велел повесить его на том самом дереве.
 
СТИХИ
 
* * *
Я поэт, мне подвластен упрямец аруз
Я как арфа златая для бардов и муз!
Моя песнь - украшенье для царской короны,
Диадема на самый изысканный вкус!
* * *
Да, я смело Судьбу вызываю на бой,
Пусть неведомы сроки мои и кануны,
Пусть грохочет потоп над моей головой -
В моем сердце не дрогнут певучие струны.
Это храброе сердце пока еще юно,
Но глубокой и зоркой полно прямотой.
* * *
Пристало ль мне уже в шестнадцать лет
Прослыть певцом житейских мук и бед?
Не лучше ль, как ровесники мои,
Встречать беспечно вечер и рассвет?
Но рано ощутил я сердца власть,
Стать праведным и мудрым дал обет.
И рано юности огонь погас,
И в скорби я увидел яркий свет.
Стенанье, плач мою сжимают грудь,
Когда веселью я гляжу вослед.
Но слезы - ложь! Надежда - лишь обман!
В них никакого облегченья нет.
Когда ж судьбой бальзам мне будет дан,
Что исцеляет от смертельных ран?
На смерть Иекутиэля
Как солнце под вечер сверкает багрово,
Как будто укрывшись накидкой бордовой.
Все краски и с юга, и с севера смыты,
А пурпур - на западе, кровью облитом.
Раздета земля и согреться не может,
Ей зябко и холод ночной ее гложет.
Надвинулась тьма, небеса почернели,
Свой траур надевши по Иекутиэлю.
* * *
Чернилами ливней, рукой облаков,
Пером полыхающих молний
Рисует зима на бумаге садов
Лилово-пурпурные волны.
А людям такого не сотворить,
Равняясь красой с небесами,
Земля украшает наряды свои
Подобными звездам цветами.
* * *
Я даже до рожденья своего
Твоею был любовью окружен,
Ты сотворил меня из ничего
И жадный рот мне вырезал ножом.
Кто плоть мою в сосуде замесил?
Кто в грудь мою вложил горящий дух?
Кто мое тело смерял и отлил?
Кто подарил мне зрение и слух?
Кого я в сердце вечно берегу?
Всей мудростью обязан я кому?
Я - только глина на Твоем кругу,
Во всем Тебе подвластен одному.
Не утаив греха ни одного,
Я пред Тобой стою, преображен,
Ведь даже до рожденья своего
Я был Твоей любовью окружен.
* * *
Древний корень Давида,
надолго ль могильной плитой
Ты сокрыт под землею,
бесплодный, окутанный тьмой?
Внемли звукам весенним
и к солнцу пробейся ростком.
Неужели навеки царю суждено быть рабом?
Кто Всевышнему предан -
забит и унижен в неволе,
Кто хитрей и наглей -
гордо ныне сидит на престоле.
Вот уж тысячу лет я в изгнании, филину друг,
По пустыне скитаюсь,
мой путь словно замкнутый круг.
Возвести же конец мне,
о ангел святой Даниила!
Не разверзлись уста.
Скрыт конец. Жизнь, как прежде, постыла...
 
 
 
МОШЕ ИБН ЭЗРА. СЧАСТЛИВОЕ ВРЕМЯ В ГРАНАДЕ
 
Представители знаменитого аристократического рода Ибн Эзра возводили свою родословную к высшим слоям Иерусалимского общества из колен Иегуды и Биньямина, изгнанным после разрушения Первого Храма в VI веке до н.э. в "Сефарад". В XI в. в мусульманском княжестве Гранада при правителях Хаббусе и Бадисе они занимали важные административные посты. Будущий поэт и мыслитель Моше ибн Эзра родился в 1055 г. в семье Яакова ибн Эзры, у которого уже был старший сын - Ицхак, а через несколько лет появились еще два младших - Иегуда и Иосеф. Детство Моше пришлось на очень благоприятное для евреев Гранады десятилетие, когда визирем княжества был сын Шмуэля га-Нагида Иосеф га-Нагид, покровительствовавший, как и его отец, наукам и искусствам и начавший строительство Альгамбры. Однако в 1066 г. грянула гроза - Иосеф был убит в результате дворцового заговора, а в городе начались погромы евреев. Десятилетнему Моше пришлось вместе со всеми бежать из Гранады в близлежащую Лусену. Однако эта беда даже принесла Моше определенную пользу, потому что в Лусене находилась крупнейшая в Испании раввинистическая академия, где преподавали величайшие мудрецы поколения и вокруг которой кипела бурная интеллектуальная жизнь. Там юноша нашел себе наставников не только в еврейских дисциплинах, арабском стиле и теоретических науках, но и в искусстве поэзии. Позднее в своих сочинениях Моше ибн Эзра с благодарностью вспоминал своего учителя, знаменитого еврейского поэта из Лусены Иихака ибн Гийата.
Вскоре появилась возможность вернуться в Гранаду, и для Моше ибн Эзры наступает "золотое время", когда он живет вместе с братьями в родном городе, получает высокую должность в городской администрации и имеет полную свободу для проявления своих литературных талантов. Он устраивает литературные собрания со своими друзьями-литераторами, такими как сын его учителя - Иегуда ибн Гийат. Именно в это время он услышал о необычайно талантливом юноше-поэте из Толедо и пригласил его переехать в Гранаду - так завязалась полувековая дружба между двумя величайшими поэтами того поколения, Моше ибн Эзрой и Иегудой Галеви, запечатленная в десятках стихотворных посланий.
Об атмосфере этих лет жизни Моше ибн Эзры, о его контактах с мусульманскими учеными и о духе литературного соперничества свидетельствует следующая история из его "Книги бесед и упоминаний":
 
Однажды в дни моей молодости, в городе, где я родился, попросил меня один из мусульманских ученых-законоведов, которому я был многим обязан и в любви которого не сомневался, чтобы я прочитал ему десять заповедей на арабском языке. Я распознал его намерения и понял, что он хочет обнаружить на этом примере скудость красноречия Торы. Тогда я, в свою очередь, попросил, чтобы он прочитал мне начало своего Корана на латинском языке, - на котором он понимал и умел говорить. Когда же он взял и перевел его на этот язык, то помутнели слова его и красота его стала уродством. Тогда он понял, чего я добивался, и отказался от прежней своей просьбы.
 
Моше ибн Эзра был влюблен в родной город - Гранаду - и всю жизнь воспевал ее в стихах: "Земля, прекраснее которой нет!", "Земля, где прекрасной была жизнь моя!"
 
 
Искусное творение молодого поэта - "Книга ожерелья"
 
В поэтических состязаниях того времени, да и просто при чтении стихов, особенно ценилась способность автора поразить каким-либо неожиданным поворотом заданной темы, оригинальной находкой в игре по строгим правилам стихосложения, искусным использованием сравнений и других "украшений" стиха. Именно поэтому Моше ибн Эзра, честолюбивый молодой поэт, взялся написать целую книгу стихов с использованием необычайно изощренного приема омонимичной рифмы (по-арабски "теджнис"), когда все строки заканчиваются словами, звучащими совершенно одинаково, но имеющими разные значения. Такая стихотворная форма предъявляла очень серьезные требования не только к поэтическому мастерству автора, но и к его филологической учености, а также к знанию Писания и комментариев к нему. Моше ибн Эзра блестяще справился с задачей и назвал получившееся произведение "Сефер га-Анак", т.е. "Книга ожерелья", используя любимое на Востоке сравнение поэтического искусства с нанизыванием бус. Книга получилась очень большая, более 1200 строк, на что намекает второй возможный перевод названия "Сефер га-Анак" - "Книга-великан". Короткие, от двух до шести строк, стихотворения объединены в разделы по традиционным тематическим жанрам арабской поэзии: "стихи восхваления", "стихи о любви", "стихи о вине", "стихи мудрости" и др.
Эта книга стала настолько популярной в средние века, что возникло множество переработок ("Хризолит", ивр. "Таршиш"), подражаний (Иегуда Альхаризи, Тодрос Абулафия), комментариев на иврите и арабском.
 
 
Поворот в жизни - 1090 год
 
В восьмидесятых годах XI столетия в Андалусию из Северной Африки вторглись войска Альморавидов, берберских вождей, отличавшихся необразованностью, жестокостью и бескомпромиссным следованием предписаниям ислама. Когда в 1090 году в их руки перешла Гранада, большинству евреев пришлось снова покинуть город, чтобы избежать религиозных притеснений. На этот раз Моше ибн Эзра, в силу неизвестных обстоятельств политического характера, вынужден был остаться с женой и детьми в одиночестве и изоляции среди враждебного окружения, разлучившись с братьями и друзьями. Особенно тяжелым было для него расставание со старшим братом Ицхаком (женой которого была дочь Шмуэля га-Нагида), ибо он относился к нему почти как к отцу. Отношения же с младшим братом Иегудой как раз в это время испортились - Моше несколько раз просил его о помощи, но тот отказался протянуть руку. В жизни поэта и ученого наступил резкий перелом, вольная атмосфера творческих баталий, плодотворного взаимодействия еврейской и арабской культур стала лишь воспоминанием. До конца "Золотого века" евреев Испании оставалось уже немного.
 
Изгнание в христианской Испании
 
Через несколько лет, опять же по неизвестным причинам, Моше ибн
Эзра навсегда покидает Андалусию, где остаются его дети и родственники, и отправляется в скитания по христианской части Испании. Культурный уровень населения, среди которого выдающемуся ученому и признанному поэту предстояло провести всю оставшуюся жизнь, был намного ниже, чем на юге полуострова. Богатых людей, ценящих поэзию и оказывающих поддержку поэтам, было мало. Слава литератора мало что значила в этих краях, поэтому принимали Моше ибн Эзру плохо, однажды он даже попал в тюрьму, затем оказался в зоне военных действий в Кастилии.
Известно, что какое-то время он жил в крупных еврейских общинах Барселоны и Сарагосы, имел небольшой круг учеников, но его никогда не покидала тоска по Гранаде. Дети, оставшиеся в Андалусии, его разочаровали, они равнодушно, и даже с некоторой язвительностью, относились к его страданиям. Единственной опорой и поддержкой была для него переписка с близкими людьми, прежде всего со старшим братом Иихаком и Иегудой Галеви, которым он мог излить свое сердие. В одном из стихотворных посланий он жалуется:
 
Как тень прошла моя молодость, как сон мимолетный пронеслись дни моей юности, что росой окропляли мои черные локоны. Пред холодным дыханием тяжких страданий сбежала радость с моего лица, потух свет в моих глазах. Я тоскую по родным горам и тщетно я взываю: приблизьтесь вы ко мне, - недвижимы их основы...
Меня недруги забросили к народу, которому неведом светоч истины, и когда я слышу их речи, - мне за человека стыдно, и молчание смыкает мои уста...
Пер. С. Цинберга
 
Он пишет Иегуде Галеви:
 
Я живу среди волков, которым чуждо человеческое имя. Лучше жить с медведем в лесу и со львом делить время, чем встречаться с ними, которые тьму превращают в свет и жалкого скупца от рыцаря духа не могут отличить... О, как тесен мне мир - он точно петля давит!
Пер. С. Цинберга
 
Тон и тематика его поэзии кардинально меняются, уходят песни о любви и о вине, приходят стихи-жалобы и пессимистические размышления о суетности и никчемности мира, о неизбежности смерти. Постепенно, один за другим, в далекой Андалусии умирают самые дорогие ему люди - племянница, братья Иихак и Иосеф, и поэт пишет скорбные плачи на их смерть. Оглядываясь на свою жизнь, Моше ибн Эзра видит, что роковой 1090 год четко поделил ее на две части: светлую и темную. Он пытается осмыслить свою судьбу и с достоинством принять ее. Вот что он пишет в "Книге бесед и упоминаний":
 
Я не из тех, кто предъявляет счет этому миру, и не из тех, кто во всем винит людские пороки, и у меня на это две причины. Во-первых, я испил из рук судьбы обе чаши, познал ее с двух сторон, ибо поразили меня превратности ее, и через все обиды и преткновения ее мне пришлось пройти, и повернулась она ко мне спиной после того, как была благосклонна, и злом мне отплатила за все добро, что принесла до того...
А во-вторых, хочу я, Божьей милостью, избегнуть неблагодарности пред лицом Его, и потому довольствуюсь малым и радуюсь немногому, принимая Его суд и провидение и смиряя желания и страсти... Вот почему я беден, и в то же время богат, бессилен, и в то же время могуществен, ибо бедность не хуже глупости, и одиночество не хуже гордыни...
 
 
Подведение итогов: "Книга бесед и упоминаний"
 
В последние годы жизни по просьбе одного из учеников Моше ибн Эзра взялся обобщить свой богатый поэтический опыт и энциклопедические знания в трактате о еврейской поэзии. Свое в каком-то смысле итоговое сочинение, написанное по-арабски, он назвал "Книга бесед и упоминаний". В эту книгу он включил теоретические рассуждения о месте искусства поэзии и красноречия в системе наук, изложение истории арабской и еврейской поэзии с древних времен до своего времени, критические замечания о творчестве поэтов "Золотого века", автобиографические сведения и анализ собственного творчества, однако больше всего места было отведено "наставлению для поэта" - систематическому изложению поэтических приемов, фигур и "украшений" стиха. В качестве примеров он приводил строки из произведений еврейских и арабских поэтов, а также из Библии и Корана, однако более двух третей всех примеров составляли его собственные стихи. Эта книга является уникальным памятником средневековой еврейской литературы, так как осталась единственным систематичным изложением теории еврейской поэзии и наиболее полным источником сведений о ее истории.
К последним годам жизни Моше ибн Эзры относится и его "Трактат о саде", посвященный исследованию метафорического и буквального смыслов языка Писания. Он оставил также наставления ученикам в вопросах поведения, образа жизни, этикета, морали, но эти дидактические сочинения, к сожалению, до нас не дошли.
Вторая половина жизни Моше ибн Эзры была нелегкой, но его призванием были поэзия и наука, и в них он находил утешение. Оставленный детьми, он говорил, что стихи и книги - его дети, они - единственное, на что он может положиться. Поэт так и умер где-то вдали от родины около 1135 года, но остался в истории еврейской средневековой литературы благодаря своим совершенным стихам и единственной в своем роде книге по поэтике.
 
 
СТИХИ
 
* * *
Все, кто в горечи плачут и сердцем больны
И чьи бедные души тоскою полны,
Приходите в мой сад и отведайте там
От печали и скорби целебный бальзам.
Эти песни услышав, любой запоет,
Будет горек в сравнении с ними и мед,
После их аромата и мирре не радует нас,
И прозреют слепые, безногие пустятся в пляс,
Эти песни глухие услышать должны,
Все, кто в горечи плачут и сердцем больны.
Из "Книги ожерелья"
* * *
Вино прохладой освежит,
когда жарой объят весь свет,
От зноя тенью защитит,
уймёт лучей палящих свет.
Когда мороз, как лютый враг,
нежданно явится чуть свет,
Согреет и спасет от мук
меня хранитель вин бурдюк.
* * *
О дочери лозы, пленен
я сетью ваших нежных чар.
Дарует силы мне вино,
струясь рекой из полных чар.
Из нищих делает вельмож
оно волшебной властью чар,
И в дни скитаний и разлук
бокал - целитель мой и друг.
* * *
Упругие груди красотки задорной,
Вы - стрелы, что ранят меня обе разом.
Как сладки мгновенья полночных свиданий!
Все горше дни наших разлук с каждым разом.
Стихотворения из "Дивана"
* * *
Вот могилы давних лет
Тех людей, чей сгинул след,
И ни зависти ни бед
Меж соседей больше нет.
Нету злобы, крик затих,
И когда смотрю на них,
Не скажу я никогда,
Кто - рабы, кто - господа.
* * *
Я мысленно опять на том погосте,
Где спят друзья мои, отец и мать,
Я их спросил (никто не слышал гостя):
"Неужто вы смогли меня предать?"
Тут, из могил без слов к себе маня,
Они на место показали рядом,
Которое осталось для меня.
* * *
Пусть помнит человек и затвердит,
Что он идет к могильному провалу,
И с каждым днем проходит путь помалу,
А думает - на месте он стоит,
Как тот, что на гонимом ветром судне,
Закрыв глаза, на палубе лежит.
* * *
Она в темной ночи вам служить рождена.
Точно пальма, что тянется к небу, стройна.
Как копье золотое, пряма и остра,
Она солнцу и звездам лучистым сестра.
На щеке ее искра-слезинка дрожит.
Пламя точит ей тело и смертью грозит.
Но продлить краткий век ее можете вы
Отсеченьем горячей ее головы.
Нет другого, подобного ей существа.
Так к кому же относятся эти слова?
 
 
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Трагический поворот в судьбе и творчестве Моше ибн Эзры явился предзнаменованием постепенного исчерпания возможностей творческого взаимодействия арабской и еврейской литератур. Связано это было как с процессами политической и культурной дезинтеграции в арабо-мусульманском мире, литература которого уже миновала свой "Золотой век", так и с возросшим натиском христианской цивилизации - Реконкистой. Тем не менее, к XII веку еврейская культура в Испании уже обрела собственную логику развития и накопила такой творческий потенциал, что даже в неблагоприятных внешних условиях ей предстояло достичь высочайших вершин в поэзии (Иегуда Галеви), философии (Маймонид), комментаторском искусстве (Авраам ибн Эзра, Нахманид). Именно об этих выдающихся личностях пойдет речь в следующих книгах.


Оригинал названия не имеет; стихотворение озаглавлено переводчиком.
Аруз (араб.; чаще транскрибируется как "аруд") - в арабской литературной теории стих, стихосложение..