free web hosting | free hosting | Business Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
ИЕГУДА ГАЛЕВИ
СЕРДЦЕ МОЕ НА ВОСТОКЕ

I. СИОНИДЫ

II. МОРСКИЕ ПЕСНИ

III. К ДРУЗЬЯМ

IV. ЛЮБОВЬ

V. ПРИТЧИ МУДРОСТИ И НРАВСТВЕННОСТИ. НАСТАВЛЕНИЯ ДУШЕ.

VI. В СТРАНЕ ФАРАОНОВ

VII. ЗАГАДКИ. ШУТКИ. ГИМНЫ ВИНУ


I. СИОНИДЫ 

УЗНИКИ СИОНА 


  Ты ждешь ли еще, Сион, вестей от детей твоих,
  Плененных, рассеянных вдали от полей твоих?
  Из ближних и дальних стран, на всех четырех ветрах,
  Сион, принимай поклон, привет сыновей твоих!

  Лелею тоску мою, и слезы, как воду, лью;
  Падут ли росой они во прах на горах твоих?
  Но вижу порою сны: вернутся твои сыны;
  Я б арфою стал тогда и пел на пирах твоих!

  Я в сердце ношу Бейтэль, Махнаим и Пениэль,
  Где видели ангелов святые места твои.
  В тебе Адонай царит, божественный дух разлит,
  И в небо распахнуты златые врата твои.

  Светилами освещен, а святостью – освящен,
  Светлее, чем солнца свет, удел рубежей твоих.
  Излиться хочу душой на этой Земле Святой,
  Где дух изливал Господь на лучших мужей твоих.

  Ты – славных царей чертог, и выше тебя – лишь Бог.
  Как стал иноземный раб владыкой дворцов твоих?
  Хочу я скитаться там, бродить по крутым путям
  Провидцев Всевышнего, простых мудрецов твоих.

  Я б крылья иметь хотел, к тебе бы я полетел,
  Израненным сердцем пал на раны земли твоей,
  Обнял бы вершины скал, и камни твои ласкал,
  Упал бы лицом во прах, лежал бы в пыли твоей.

  Недвижно стоять готов, застыв у могил отцов,
  В Хевроне, главу склонив у славных гробниц твоих ;
  Пройти каждый лес и сад, взойти на седой Гилад,
  Увидеть заречья даль, до гор у границ твоих.

  И там, среди этих гор, те две – Аварим и Ор
  Могилы святых двоих, светил и зарниц твоих.
  И, в грудь дух земли набрав, что слаще курильных трав,
  Я пил бы, как лучший мед, из рек и криниц твоих.

  И, пусть даже бос и гол, до тех бы краев дошел,
  Где Храма развалины пусты средь пустынь твоих ,
  И мах херувимских крыл навек от очей укрыл
  Ковчег со скрижалями, Святыню святынь твоих .

  Сниму с головы власы, не надо мирской красы,
  Пока чужеземный прах на главах сынов твоих.
  Могу ли спокойно жить, могу ли я есть и пить,
  Когда свора псов чужих напала на львов твоих?

  Приятен ли мир для глаз, и светел ли будет час,
  Когда воронье клюет погибших орлов твоих?
  О, чаша судьбы горька, не сдержит ее рука,
  Вся горечь изгнанья здесь, до самых краев твоих!

  Как вспомню я Оголу – отраву, как воду, пью,
  А вспомню Оголиву – и пьян я бедой твоей .
  Но дева Сиона вновь рождает в сердцах любовь,
  Ты верных друзей влечешь красой молодой твоей.

  Столь дорог им твой покой, что слезы текут рекой
  От горечи ран твоих, тяжелых невзгод твоих.
  Из плена своих темниц, с любовью, склоняясь ниц,
  Привет и поклоны шлют порогу ворот твоих.

  И пусть от тебя вдали, мы – паства твоей земли,
  Блуждаем из края в край, но помним края твои.
  Как малые дети – мать, колени спешим обнять,
  И гроздьев груди достичь, ведь мы – сыновья твои.

  * * *
  Как славен был Вавилон, и властен был Фараон,
  Но что была сила их пред тайною сил твоих?
  Здесь Бог помазал царей, и Он избирал князей,
  Пророков и пастырей, духовных светил твоих.

  Столетья быстры, как день, и царства уходят в тень,
  Лишь сила твоя – вовек, и вечны венцы твои.
  Дух Божий в Сионе жив, и счастливы те мужи,
  Кому возвратит Господь дворы и дворцы твои.

  Блаженны, кто с верой ждет, что утро твое придет,
  Разгонят ночную тьму златые лучи твои,
  И полные сладости, несущие радости,
  Забьют вечно юные, живые ключи твои!

СЕРДЦЕ МОЕ НА ВОСТОКЕ  


  Я на Западе крайнем живу, – а сердце мое на Востоке.
  Тут мне лучшие яства горьки – там святой моей веры истоки.

  Как исполню здесь, в чуждом краю, все заветы, обеты, зароки ?
  Я у мавров в плену, а Сион – его гнет гнет Эдома жестокий !

  Я всю роскошь Испании брошу, если жребий желанный, высокий
  Мои очи сподобит узреть прах священных руин на Востоке!

ВРАТА СИОНА  


  Весь мир населенный –
  И град, и селенье –
  Слыхал, что с Сиона
  Грядет искупленье.

  Вещайте широко
  О славе сих врат!
  И Запад с Востоком
  О них говорят.
  Не тем, что высок он,
  Прославился град:

  Отмечен он Богом
  Для благоволенья
  И стал он чертогом
  Его проявленья.

  Где горы, как гряды,
  Растят оленят,
  Цветы винограда
  Дыханье пьянят,
  И травы – отрада,
  И кущи манят,

  Там в небо, летучи,
  Вздымались куренья ,
  И в дыме, и в туче
  Являл Он виденья.
  Он сделал Сион
  И святыней, и чудом,
  Чтоб полнился он
  Славословящим людом.
  В любой из сторон
  Его слава – повсюду.

  Неверным твердыням –
  Недуг иссушенья,
  Его же пустыням –
  Молитв орошенье!

  Господь, как жених –
  Он с Общиной повенчан.
  Он светоч воздвиг,
  И огонь его вечен:
  Урок ведь велик,
  А свет дня быстротечен.

  Он нам и в пустыне
  Дарил озаренье.
  С тех пор и поныне
  Крепчало прозренье:

  Больным и согбенным
  Пора исцелиться!
  Идущих из плена
  Встречает Столица!
  Тяжелое время
  Уже не продлится.

  Росою с Хермона
  Придет избавленье ,
  Вратами Сиона
  Грядет искупленье!

* * * 


  Иду я в Твои
  Города и селенья ,
  Иду я Твои
  Исполнять повеленья;
  Бродяга, робея,
  Скиталец судьбою,
  Приближусь к Тебе я
  И встречусь с Тобою.

  Любовию движим,
  Спешу к этой встрече,
  К Тебе я все ближе,
  От близких далече.
  Не взял в эти дали
  Я груза на плечи;
  Меня осуждали, –
  Но стал я лишь крепче.

  Укроюсь в Тебе я,
  Согреюсь Тобою.

  Дойду, и за день я
  Отдам жизни годы;
  За прах и каменья –
  Дворцовые своды;
  Найдет избавленье
  Не знавший свободы;
  Под этою сенью
  Не страшны невзгоды.

  Да, верен Тебе я
  И силен Тобою.

  Я жажду омыться
  Росою Сиона,
  Спешу я укрыться
  В тени Сириона ,
  Гляжу в эти дали –
   Долину Видений ,
  Где скрыты скрижали
  Полны откровений

  В ковчеге Твоем
  И хранимы Тобою.

  Того, кто меняет
  Тьму ночи на утро,
  Да не оскверняет
  Судящий немудро.
  Мы в вере святой
  Умирали без стона,
  И в гибели той –
  Искупленье Сиона.

  Мы – паства Твоя,
  Мы – сыны пред Тобою.

* * * 


  Гора Аварим, принимай привет !
  Поклон посылает тебе весь свет.
  Ведь здесь уснул величайший муж,
  И выше могил во вселенной нет.
  Ты море спроси, что он рассек
  Оно не забудет и тысячи лет;
  И куст, что горел на Божьей горе ,
  Горел, не сгорая, – тот даст ответ:
  «Он верным был Господним слугой,
  Хотя налагал на уста запрет».
  И если Господь мне поможет в том,
  Тебя навестить я даю обет .

* * * 


  Почувствовав к Земле Заветной тягу,
  Не успокоюсь я и не прилягу.
  Господь меня позвал на путь скитаний
  И придает моей душе отвагу.
  Поэтому к Нему в пути взываю,
  Ведь без Него не совершу ни шагу.

II. МОРСКИЕ ПЕСНИ 

ТЫ ЗА ЮНОСТЬЮ ВСПЯТЬ УСТРЕМИШЬСЯ ЛЬ?..  


  Ты за юностью вспять устремишься ль, когда
  На закат все быстрей улетают года?

  От служения Богу дерзнешь ли отречься,
  И о тщетном, земном только ревностно печься?

  Хочешь многим служить, чтобы взять от них много
  И покинуть Единого – Господа Бога?

  Ты поленишься вовремя в путь снарядиться
  И свой жребий продашь за горшок чечевицы ?

  «Хватит! Хватит!» – был голос души не однажды,
  Но поныне земной не осилил ты жажды.

  От пяти своих чувств, от пустых вожделений,
  Отвернись, отрекись ради высших волнений!

  Лишь тому повинуйся, что скажет Предвечный:
  Скуден дней твоих счет – и они быстротечны.

  Не испрашивай волю Его лицемерно,
  Не вступай на стезю чародейственной скверны.

  И всегда, исполняя Господни веленья,
  Будь отважнее льва и быстрее оленя .

  Не роняй свое сердце от страха в пучину,
  Если гор водяных станут падать вершины,

  Если руки матросов, как тряпки, повиснут,
  Мореходы беспомощно зубы лишь стиснут;

  И кто прежде вперед шел так бодро, так гордо,
  Тот, пристыжен, обратно плетется нетвердо.

  Пред тобой развернется вся ширь океана, –
  Убежать? Но куда убежишь из капкана!

  Парусов и снастей ветер треплет обрывки,
  Доски с мест выпирают в настилах, в обшивке;

  Забавляется ветер, играя зыбями, –
  Так проходят жнецы меж густыми хлебами.

  То – волна на волну прянет грозною львицей,
  То – спадет и начнет по-змеиному виться –

  И стремиться за львицами, их догоняя,
  Никаких заклинателей мудрых не зная.

  Свой корабль многосильный заранее оплачь ты:
  Сорван флаг, и трещат и ломаются мачты!

  Весь ковчег содрогается, стонет угрюмо –
  Все три яруса палуб с глубинами трюма.

  У матросов натягивать снасти нет силы,
  Всех покинуло мужество, жизнь им постыла.

  И ни в ком уже нет ни надежды, ни веры,
  Что помогут в беде им обычные меры.

  Стали мачты из кедра подобны соломкам,
  Мачты из кипариса – тростиночкам ломким.

  Мелкий камень в бушующих волнах – пылинка,
  Крупный камень – и тот в них крупинка, песчинка!

  Когда все божествам своим станут молиться, –
  Ты к Святая святых поспеши обратиться .

  Вспомни Чермное море и вспомни о чуде,
  Что во веки веков поминать будут люди .

  Ты прославишь творящего дивные дива,
  Укротителя буйной волны в час отлива.

  Ты напомнишь Ему о достойных деяньях
  Грешных душ, очищающихся в покаяньях.

  И заслуги всех предков твоих Он оценит –
  Воскресит мертвецов, плотью кости оденет .

  Волны стихнут, людские обрадовав души,
  И улягутся мирно, как стадо на суше…

НОЧЬ НА МОРЕ  


  … Солнце по лестнице неба сошло величаво –
  Воинство вышнее месяц возглавил по праву.

  Ночь – негритянка в плаще темно-синего шелка,
  В золоте пряжек, в несчетных алмазных заколках.

  С неба низвергнуты, звезды-изгнанницы – в горе,
  В горьком рассеянье трепетно смотрят из моря, –

  К водной стихии свое естество приспособя,
  Светятся там и свои размножают подобья.

  Лоно морское спокойно, как ширь небосклона,
  В искристых блестках и небо, и водное лоно,

  Где же тут небо, где – море? Гаданье – бесцельно:
  Видно, два моря тут ныне слились безраздельно!

  Есть между ними и третье – двух первых чудесней:
  Сердце мое со внезапно нахлынувшей песней!

ДУША МОЯ ПОКОРНА ТЕБЕ И ВЕРНА 


  Душа моя покорна Тебе и верна,
  Благоговейно Тебе благодарна она.

  Устану ль в трудах иль в скитаньях я, –
  Ты мне утеха, Ты – радость моя!

  Куда ни иду, на что-ни смотрю,
  Каждым движеньем Тебя благодарю.

  И.когда мой корабль над простором вод
  Журавлиные крылья свои распрострет,

  Чтоб меня переправить в тот край, куда
  Я заветной мечтой стремился всегда ,

  И когда, как сердце мое поутру,
  Морская ширь зашумит на ветру

  И в бурлящий котел превратит глубину,
  И кипящим варевом вспенит волну;

  И когда, таясь в островных тайниках,
  Дикари-разбойники на челноках

  Окружат корабль, и на нас нападут,
  И акульи стаи нам вслед поплывут;

  И, трапезу чуя, пересилив лень,
  Крокодилы у бортов закишат в тот день;

  И поднимется вопль – и страшней будет он,
  Чем вопли первородящих жен;

  И когда буду пищи лишен и питья, –
  Твоим сладким именем сыт буду я!

  И не будут заботить меня теперь
  Ни торг, ни купля, ни тягость потерь,

  Когда я покину, уехав прочь,
  Единственную любимицу-дочь,

  Сестру души, мою плоть и кровь,
  И к внуку переборю любовь –

  К живому кусочку сердца моего,
  Лаская лишь в воспоминаньях его!

  Мне ль, Иегуде, Иегуду забыть ?!
  Но лишь бы Тобой мне любимым быть,

  Когда она сбудется, моя мечта,
  И войду я, ликуя, в Твои врата,

  И там поселюсь, благодарный судьбе,
  Принеся свое сердце в жертву Тебе,

  И оставлю могилу в Твоей стране –
  Да будет она свидетелем мне!

ВАМ, БРАТЬЯ И СЕСТРЫ… 


  Вам, братья и сестры, друзья мои, вам
  Я ныне прощальный привет передам
  Раба надежды, кто душу доверил
  Неверным ветрам и коварным морям.

  Западом он на Восток гоним
  Гонимый одним, он влеком другим.
  Один только шаг между ним и смертью,
  И лишь доски бортов меж ней и меж ним.

  Тут в гроб деревянный он заживо лег
  И двинуться в тесной коробке не мог.
  Тут пленнику на ноги стать невозможно,
  А лежа он тоже не выпрямит ног.

  Он болен. Нет близких. Опасно вокруг.
  Пираты иль бесы появятся вдруг.
  А каждый матрос, хоть и молокосос, –
  Начальник, сатрап! – Ты не жди их услуг.

  Ученых, почтенных мужей не чтут –
  В чести лишь наука матросская тут,
  Всем этим порой удручен я немало,
  Но сразу и сердце, и разум поют

  При мысли, что Господу своему
  В Его руинами ставшем дому
  Вскоре смогу излить свою душу
  И спеть вдохновенные гимны Ему!

ЗАПАДНЫЙ ВЕТЕР  


  Западный ветер благоприятный,
  Запах яблок, нард ароматный!

  Исток твой – край торгашей, барышей,
  Духовное – не для твоих ушей.

  Если бы ласточки крылья мне дали,
  Я упорхнул бы в желанные дали!

  Ветра дождался народ, и вот
  На судне досчатом к Востоку плывет.

  Не забывай нас, ветер, ни в плаванье,
  Ни на причале в попутной гавани!

  Гони нас вперед, сквозь морской простор, –
  Ты отдых найдешь у священных гор.
  Взъярись на ветер восточный, чтоб море
  Он кипятком не взбурлил нам на горе.

  А смертный что может? В узилище он
  Или в изгнании – он угнетен!

  А мне на вопрос мой лишь Тот бы ответил,
  Кто горы воздвигнул и создал ветер.

* * * 


  Внемли, Господь, моей мольбе:
  Морской волны не сокрушай!
  Петь славу буду я Тебе –
  Морских глубин не осушай!
  И ветру западному дуть
  Вслед кораблю ты не мешай ,
  И сократи к Востоку путь,
  И скорость волн не уменьшай,
  В пути морском меня храня.
  Чужбины гнет сними с меня
  И попеченья не лишай!

* * * 


  Иль вновь потоп на мир обрушен
  И нет нигде ни пяди суши?

  Где человек, где зверь, где птица?
  Конец? И жизнь не возродится?

  Одну бы мне увидеть гору –
  Причал души, мечты опору!

  Взгляну сюда, взгляну туда –
  Вокруг лишь небо и вода,

  И наш ковчег, и великан –
  Разгневанный Левиафан ,

  Ревущий грозно из пучины,
  И волн косматые седины.

  Морской свирепый дух не сыт
  Похитить наш корабль грозит…

  Но почему так счастлив я? –
  Близка святая цель моя!

НА КОРАБЛЕ В БУРЮ  


  … Расшумелись валы,
  Высоки, тяжелы,
  Гребни – пенно-белы,
  Ветер гневно-могуч.
  Небеса так темны,
  Воды – буйно-шумны,
  Море взлетом волны
  Касается туч.

  Ширь морская бурлит,
  Ревет и гремит –
  Кто стихию смирит,
  Укротит грозный шквал?
  Тут крутые вершины
  Вознеслись из пучины,
  Тут разверзлись глубины,
  Тут в бездну провал.

  А корабль невелик,
  Он кряхтит, как старик,
  Вверх и вниз, что ни миг –
  Страшно прыгать ему.
  Хоть и не старики,
  Силачи– моряки
  Ослабели – руки
  Не поднять никому!

  Но на бешенство вод
  Я смотрю без забот, –
  Мне надежный оплот
  Сам пророк Моисей !
  Богу жарко взмолюсь
  И в грехах повинюсь,
  Лишь докучить боюсь
  Я молитвой своей…

  Не унять буйных недр,
  Все неистовей ветр,
  С корнем вырвет он кедр,
  Он разрушит леса.
  Моряков уже корчит,
  Обезумел их кормчий,
  Мачты нет, руль испорчен,
  Не поднять паруса!

  Нет огня, а кругом
  Все кипит кипятком,
  Нет надежды ни в ком,
  Весла больше не впрок.
  Как же духом не пасть,
  Чья тут воля и власть,
  Кто страшней зрел напасть
  И рассудок сберег?

  От кормы и до носа –
  Страха власть и хаоса,
  Словно глухи матросы
  И дозорный ослеп.
  Все усилия скудны,
  Стоны путников нудны,
  Содрогается судно
  От основы до скреп.

  И, как будто пьяно,
  Кружит, пляшет оно, –
  Ни за что всех на дно
  Спустит едущий люд.
  Тут им Левиафан ,
  Радостью обуян,
  Пир задаст – зван не зван,
  Успокоит их тут.

  Океан их любовно
  Примет всех поголовно:
  Ни один человек
  Не спасется вовек!

III. К ДРУЗЬЯМ 

* * * 


  Благовоние мирры иль запах плодов ,
  Шум ли миртов под ветром из ближних садов,

  Или шепот влюбленных и жемчуг их слез,
  Иль журчанье дождя среди зарослей роз,

  Или ласточки писк, или горлинки трели,
  Или пение скрипки, иль песни свирели?..

  Иль вспомнилось имя одно – Моисей,
  Что молва по земле прославляет по всей ?

  А вельможный носитель его – это тот,
  Кто сорвал диадему с красы всех красот,

  Но собою самим красоту увенчал –
  И любимцем ее и наперсником стал.

  Благородство свое унаследовал он
  От родителей, к чести которых рожден.

  Слава благодеяний его обрела
  Ширь и мощь, как крыла у морского орла.

  Люди заняты лишь суетой и тщетой,
  Он – трудов незабвенных подвижник святой.

  А того, кто дела его взвесить придет,
  Спросим, взял ли весы он для горных высот…

  Эти строки тебе я любовно снизал,
  Ожерельем на память тебе повязал,

  Чтоб на вечную дружбу с тобой присягнуть,
  Чтоб любовь твою на сто крючков застегнуть,

  А к плащу твоего превосходства пришить
  Бубенцы этих рифм я прошу разрешить .

  Если скудно число их – за то не взыщи,
  Ведь изысканнее где найдутся плащи,

  Хоть и мало их – то любви моей дань.
  Для плаща твоего где достойная ткань?

  Сам я ткань эту ткал – всюду брал, собирал
  Самый ценный и самый простой материал.

СРЕДИ ЕВРЕЕВ СЕВИЛЬИ  


  Не верит тот, кто облачен в виссон,
  Что в гниль и прах он будет превращен.

  Судьба, иным свой кубок благ налив,
  От них таится, мне свой лик открыв.

  «Чистейший мед!» – они мне говорят.
  Отведал я – и говорю им: «Яд!»

  Кто древом жизни деньги признает,
  Познанья древо в страхе оплюет .

  Внемли, глухой! Тот муж блажен, чья речь
  В твое тугое ухо сможет втечь!

  Вам мудрость – угля жгучего страшней ,
  Схватили бы – брильянт нашли бы в ней!

  Но не по вас добыча эта: вы
  Беззубые со дня рожденья львы.

  С какой поклажей справится осел ,
  Которому его потник тяжел?!

  Скот пред стеной коленопреклонен,
  А пред какой – того не смыслит он .

  Клянетесь Богом – лжете вы Ему, –
  Клянетесь тем, что вам не по уму.

  Сказали Богу: «Отойди!» – ничуть
  Его законов не постигнув суть.

  Непостижима для таких людей
  Таинственная цель Его путей!

  Среди безумных что приобретешь?
  Сам в их кругу легко с ума сойдешь!

  Ваш круг немало горя мне принес –
  Так предо мной вы задирали нос.

  Единственный нашелся среди вас,
  Кто мне помог и душу мою спас.

  Посеяв семена его забот,
  Я получил богатый умолот.

  Мне древом жизни длань его была,
  Познанья древом – слово и дела .

  Лицо его – как солнца яркий свет,
  Которому вовек заката нет.

  Все видели, что мало лет ему,
  Но старше старцев был он по уму.

  Всем чистота его была видна,
  Дотоль невиданная, без пятна!

  Так мы лозе дивимся дорогой
  Где взращена и от лозы какой?

  Видали бы родителей его,
  Признали б: «По наследству естество!»

  С достоинством, как митру Аарон ,
  Венец отцовский чести носит он.

* * * 


  С тех пор, как друг мой отбыл в далекую страну ,
  Ведут со мной невзгоды жестокую войну.
  Горю в кострах страданий, и корчусь, и стону!

  Когда б не так внезапно настал разлуки час,
  Ты б хоть пожал мне руку и жизнь мою бы спас.

  Как сердцу не разбиться, коль друга рядом нет?
  – Ты сам уедешь утром! – услышал я в ответ. Он так предрек – так было, когда блеснул рассвет.

  И тут открылись тайны моей любви – все то,
  Чего б я не поведал и звездам ни за что.

  Дохни мертвящей стужей ты, север ледяной,
  Верни мне, ветер юга, того, кто был со мной,
  Ему, восточный ветер, поклон отдай земной.

  Но с Запада подуло и дует все сильней,
  Все больше раздувая пожар в душе моей.

  Испанию покинув, ты за море уплыл,
  На должностях высоких там светочем прослыл.
  Он окрылен разлукой, а я лишился крыл.

  Но чуть он возвратится, ко мне вернется сон,
  Он – совершенство века, моя святыня – он!

  Я города отвергнул, селюсь в тиши, окрест.
  Хоть нет его, но близок уже его приезд –
  И я пою, ликую, насельник новых мест.

МУЗА ПЕСНИ  


  Нам муза песни – что зеница ока,
  В литейной сердца отлита глубокой.
  Душа явила свиток свой, но вскоре
  Ограблена была! О горе, горе!
  Добычей рифм ты сделалась, к несчастью,
  Разъятая по буквам вся, на части,
  Ты – госпожа, а, как служанка, льстива
  Ты со своим слугой, а речь – плаксива.

  Тебя в горниле мысли раскаляли,
  А после в тигле сердца расплавляли,
  Нагар и накипь выводя из сплава,
  Чтоб чистой стала подлинно, на славу.

  В день брани быть мечом она готова,
  В день ликований – сладостью медовой.
  Служить ее причудам мне отрада,
  Ей властвовать над сердцем моим надо.
  Нас днем она и ночью посещает,
  Своих питомцев медом насыщает.
  Кто восхищеньем ей не платит дани,
  Кто б не мечтал вкусить ее лобзаний?!

  Когда она безмолвна, ухо сразу
  Завидует моей руке и глазу
  За то, что ею любовались вместе,
  Такой высокой удостоясь чести.
  Ревнует ухо, но без слез, без крика,
  А словно кротко просит: «Повтори-ка,
  Что песня так неслышно-тихо, глухо
  Тебе шептала?..»
  Ухо мое, ухо!
  Ведь эта песня – шило, чьим чудесным
  Ты острием проколото словесным !-
  И, значит, я остаться должен снова
  Рабом покорным песенного слова.

  А песня не скупится на награды –
  Тебе, мой друг, двойную выдать рада
  За то, что ты ко мне ее направил,
  Хоть острие для битвы не направил.
  Однако же, как молния из тучи,
  Она сверкнула – и не знаю лучшей.

  Живи, поэт, и славься во вселенной,
  Пусть песен свет нам светит неизменный!

ЩЕДРОЕ ОКО  


  Подобно купцу, что кочует по белому свету,
  Нам щедрое око свои продает самоцветы:

  За капли рубиновых слез, за их жемчуг богатый,
  Тоска и невзгоды скитальчества служат уплатой,

  И если бы так не пылало в них пламя печали,
  Каким ожерельем красавиц они б украшали!

  Скитается око далеко и плачет в обиде,
  Друзей обиталища ныне руинами видя.

  Разлуке не только обителей этих не жалко, –
  И в сердце моем она рушит последнюю балку!

  Руины узнать не хотят меня, – сердце, однако,
  Узнает любую из них без особого знака.

  Но видит Господь благородных скитальцев дорогу,
  И щедрых очей расточительство ведомо Богу!

  Друзей потеряв, я б утешился рано иль поздно,
  Но как их забыть, наблюдая за россыпью звездной?:

  Когда против солнца луна ополчиться дерзнула
  Считая, что солнце в закатных морях утонуло,

  То прыснула в небо она огневыми мечами,
  И землю сверкающими исхлестала бичами.

  Как в пляске танцовщиц бахромное золото шали,
  Мелькавшие молнии тьму еще больше сгущали.

  Вся в панцыре мрака, мечтала земля о возмездье,
  Мятежницу копьями искр осыпали созвездья.

  Луна пробегала, на туче порою споткнувшись,
  На миг остановится, в дымчатый плащ завернувшись,

  С изменчивым ликом, осыпанным бранною пылью,
  Она свою рать побуждает умножить усилья.

  Небесное стадо, что пас я, очей не смыкая ,
  На землю спуститься усердно его понукая,

  Не слушалось и шевелилось с трудом, еле-еле,
  Как будто все вдруг заболели иль затяжелели.

  Большую Медведицу видя, я плачу от боли,
  Что семь дочерей ее разлучены поневоле.

  Но как я завидую вечно сплоченным Плеядам ,
  Ревниво слежу я за ними тоскующим взглядом!

  Рука их подъята шатер подпирать многосферный,
  Иль чтобы измерить ковер небосвода безмерный?

  Где ж солнечные колесницы? Что их задержало?
  Восток ли заспался, врата отперев запоздало?

  Пора появиться лазури на смену агату,
  Ланитам зари заалеть под сурьмой кудреватой!

  Мне ночь опостылела! Диск этот лунный – для глаза,
  Как на животе чернокожего язва проказы!

  Изменит ли черный свой цвет негритянская кожа?
  Пятнистость пантеры и с неба не смоется тоже!

  Но если мне лучик огня померещится где-то,
  Я весь трепещу: не предвестник ли это рассвета?

  Хотя колесница его еще где-то далеко,
  Но солнце узреть не отчаялось ждущее око.

  И вот – ветерок, затаясь меж деревьев, случайно
  Двух миртов цветущих подслушал любовную тайну.

  Щебечут пернатые, голубь – заика-посыльный
  Так внятно сегодня со мной говорит, так умильно.

  Ночную росу отряхает он с крыльев и, словно
  Жемчужною манной, меня осыпает любовно.

  И то ли в ней мирры, то ль ладана в ней ароматы,
  Иль песню-посланье принес он от Ибн-Гиата?

  Как ночь, ее строки , а мысли – как светлое утро,
  Как девы лицо из-под гущи волос темнокудрой.

  Ряды этих строчек с кедарскими схожи шатрами,
  А свиток – белее завес в Соломоновом Храме .

  О, нет, не окурена песня ни амброй, ни миррой, –
  Сама она – мирровый столп, восхищение мира!

  Кто строки видал из огней драгоценных каменьев ,
  Пока не взглянул на письмо это – стихотворенье?

  Как в свитке пергаментном искрам находится место,
  А он не сгорает, как если бы был из асбеста?!

  Послания этого сердце мое не забудет –
  В нем каждое слово сохранным навеки пребудет…

* * * 


  Толковали мне века сыны мои сны
  Мол, утехи и радости мне суждены.

  Но досталися мне от надежд и страстей
  Лишь сердечная боль, да ломота костей.

  Видел я налитые колосья во сне,
  А достались пустые, иссохшие мне .

  И остался я в мире без близких, один –
  Сын печалей и бедствий тревожных годин.

  А от всех тех утех и от радостей тех
  Никогда ни плода не вкушал как на грех.

  Но зато иногда как бывал бы я рад,
  Коль письмо мне прислал бы душевный мой брат,

  И любовью мой дух укрепился бы вновь,
  И от бездны спасла б меня друга любовь.

  Обещание встречи ты не оправдал.
  Где ж сердечные речи, которых я ждал?

  Дорог мне твой привет – не твое серебро,
  Не хрусталь и не золото, – писем добро!

  Что от времени требовать мне, наконец:
  Новой жизни уже не испросит мертвец.

  Мне же только узнать бы из дружеских строк,
  Что и мощь и величье души ты сберег.

ЭТО НЕ ДОЖДЬ  


  Это не дождь, что пролился из тучи, –
  Хлынул из глаз моих ливень кипучий!

  Как бы друзей моих вздох мой не сжег,
  Не потопил этот слезный поток.

  В сердце – костры! Но вы видите чудо?
  Бурные реки стремятся оттуда!

  Если б вы знали хоть малую долю
  Мною испытанных горя и боли!

  Долгом давнишним я отягощен –
  Телом и духом он не возвращен.

  Стану былые оплакивать годы –
  Юность, разлуки, скитанья, невзгоды, –

  Сердце от скорбных раздумий, забот
  Словно бы холодом вдруг обдает.

  Дни нам недвижны казались, но мимо,
  Мимо текли они неуловимо.

  Мы, как моряк, что глядит с корабля,
  Мнит, что плывет не корабль, а земля.

  Дни, отмелькавшие смутными снами,
  Даже во сне кочевали за нами.

  Те, что мечтой о разлуке прельстились,
  Вновь на нежданных дорогах сходились.

  Тем, что мечтали о встрече, пришлось
  Мимо, как пьяным, проследовать врозь.

  Отдано веку в заклад благородство,
  Рабски признавшее века господство.

  Нашему веку кто нужен и люб?
  Лишь негодяи! Для них он не скуп!…

  В сердце мечта расцвела об отъезде –
  Как же могу я остаться на месте?!

  Жизненной силы иссяк бы запас, –
  Друга привет меня вовремя спас.

  Здравствуй же, друг мой, что шлет ежедневно
  Через посыльных привет мне душевный!

  В книгах твоих – золотые листы,
  Дружба их плющила, а не персты.

  Видом каков я? – ты задал вопрос, –
  Правду ответить мне горько до слез:

  Лет молодых потускнели картины,
  Облик поблек, все обильней седины.

  Был, словно месяц, я светел лицом,
  Стал, как безлунная ночь, я потом.

  Был, как заря, я в те годы румяным,
  Время окрасило мраком сурьмяным.

  Встретишь невольников рабской любви, –
  Преданносердными их не зови:

  Лишь только ухо проколет им шило ,
  Жар их любви – как водой потушило.

  Низкой изменой, Господь сохрани,
  Сам никогда не прельстись, как они.

  Знай: ту любовь, что нам правда взрастила,
  Вырвать не могут ни время, ни сила.

  Друг твой всегда о великом мечтал,
  Тщетно великих деяний он ждал.

  Сферу небес повернуть нам нельзя ли,
  Прежние зори чтоб вновь засияли?

  Стой нерушимо на все времена,
  Мудрости крепость! Твои имена

  В наших сердцах – как печати , и вечно
  Жить будут в памяти нашей сердечной!

* * * 


  Я дружбой клянусь, эту рану разлуки
  Излечит лишь встречи желанной бальзам.
  Мне светочем был он, но вспыхнули муки –
  И солнечный свет стал не в радость глазам.
  Мне память о нем так сладка и отрадна,
  Но память разлуки с ним – зверь беспощадный.

К ВОЗВРАЩЕНИЮ ИЗ АРАГОНА ШЛОМО ИБН-ФАРУСАЛЯ  


  Отсутствием долгим всем верным друзьям
  Немало убавила дней чаровница.
  Пленительный цвет ее щек не поблек,
  И солнце ее красоты не затмится.

  Она так нежна, и стройна, и тонка –
  Браслетом свой стан охватить в состоянье.
  Блеснет под накидкой хоть краешек лба –
  Затмит он луны златоликой сиянье.

  Хоть разоблачится она донага, –
  Ее красота ей одежды заменит.
  От смертников страсти – привет госпоже,
  Привет одного из рабов да оценит!

  За ночь наслажденья я душу отдам.
  Пленили весь мир ее властные чары.
  Лобзанья ее запивал бы вином,
  Вино – поцелуйной рубиновой чарой!…

  Но вот она бережно лютню берет
  И держит, как мать дорогого ребенка,
  И словно в уста его хочет вложить
  Слова своей песни взволнованно звонкой.

  Запела она о разлуке. И вдруг –
  Так голос возвысила в скорби горячей,
  Так слез-хрустали покатились из глаз,
  Что сам уже плачу, и слез я не прячу!

  Что с ланью прекрасной ? – Иль разлучена
  Она с Соломоном-вельможей надолго?
  Он в странствие отбыл, достойно неся
  Высокое бремя и власти, и долга.

  Уехал – и города лик помрачен,
  Но вновь озарится от края до края,
  Когда, возвратившись, он вступит в него,
  Ликующий прах городской попирая.

  Земля его жаждет, любовью больна ,
  Но лишь он приблизится, боль ее схлынет.
  Поникла с отъездом – с приездом его
  Забудет разлуку, и скорбь ее минет.

  Воссядь на свою колесницу, мой вождь,
  Не мулы в нее впряжены, а Плеяды!
  Пусть пышною тогою славы князей
  Твой хвалится век, – обольщаться не надо:

  Князьям лишь подол этой тоги пристал,
  А ты ожерельем на ней заблистал!

* * * 


  Земля, как младенец, сосала осеннюю влагу ,
  Что туча-кормилица щедро лила ей на благо.

  Сравню еще землю с невестой в осенней темнице,
  В ту пору, когда ей любовь обольстительно снится.

  Алкала любви она страстно, и неги, и пыла,
  И лето настало – и страсти пора наступила.

  Земля в златотканый наряд облачилась – и рада,
  Как девушка, пощеголять красотою наряда.

  Наряд за нарядом меняет она ежедневно,
  Даря их окрестностям, как приближенным царевна.

  Окраску цветов изменяет она что ни утро,
  Рубин и топаз рассыпая взамен перламутра.

  Тут белым, там синим она распестрится иль красным,
  Лобзая лобзаньем счастливой красавицы страстным.

  Цветы ее великолепны! Мне кажется даже,
  Что звезды небесные стали тут жертвами кражи.

  В садах закурчавились лоз виноградных аллеи,
  И грозди свисают, любовным огнем пламенея.

  Как лед, их прозрачная кровь, охлажденная в яме ,
  Но только глотнешь – и в тебе она вспыхнет, как пламя.

  Расплавленным солнцем хранит ее грубая глина,
  Подставишь хрусталь – заструится оно из кувшина.

  Пройдемся тенистой стезею, заросшей лозою,
  Обильно омытой чудесной небесной слезою.

  Дробится слеза дождевая, а лозам веселье, –
  Алмазное будто рассыпалось вдруг ожерелье.

  И, ласточки писк услыхав, ты и сам возликуешь,
  Как будто живительный сок этих лоз ты смакуешь.

  И, радуясь, внемлешь ты чуткой душой умиленной
  Воркующей горлинке, в горлика нежно влюбленной,

  Что резво летает, и кружит, и крыльями машет,
  Как дева, что с песней веселой за пологом пляшет…

  Подуй, ветерок на заре, исцели от недуга,
  Повей благовонным дыханьем далекого друга!

  И вот ветерок уж резвится в листве ароматной,
  В далекую даль унося ее дух благодатный…

  И мирт, распушив свои ветви, шурша опереньем,
  Под ветром колеблется, птичьим взволнованный пеньем.

  Листом по листу ударяя все чаще, все хлеще,
  Красавица-пальма, склоняясь, кому рукоплещет?

  И плеск, и поклоны не в сторону ль друга, чье имя
  Утехой звучит меж своими и между чужими?

  У всех благодетелей доблести есть и пороки,
  И лишь Исаака ничьи не коснутся упреки.

  Чуть воображу его голос – блаженствует ухо,
  Припомнится облик – вступаю на празднество духа.

  Но если бы снова я мог лицезреть его в яви,
  До гроба служил бы я песней ему, не лукавя.

  С тобой, Исаак, мой язык лицемерить не станет
  И песни слагать в твою честь никогда не устанет.

  Обет я даю, что язык мой не смолкнет: покуда
  Стучать будет сердце, тебя славословить я буду!

  Зачем восхвалять твои доблести – те или эти ль, –
  Ведь славы достойна любая твоя добродетель!

  О, великодушье в тебе свой шатер укрепило,
  А мудрость вокруг охранительный стан свой разбила.

  Напился ты досыта влаги познания сладкой
  И к тайнам последним уже подступаешь с разгадкой.

  Да, мудрость свила в твоем сердце гнездо, и любовно
  Она тебя нежит, и тешит, и предана кровно.

  Богатый потомством, ему завещаешь в наследство
  Тот дух благородства, которым отмечен ты с детства.

  Пусть внуки и правнуки старость твою украшают,
  И облако милости пусть их всю жизнь орошает!

* * * 


  Я предан тебе всей душой ,
  Ты – клад благородства большой,
  И узами дружбы с тобой
  Навек я связан судьбой.

  Я славлю каждый твой стих,
  И слава всем песням твоим,
  Что ввысь на крыльях своих
  Любовно вознес херувим.

  Ведь в книги свои ты б не мог
  Вместить этот мир красоты,
  Когда бы перо Свое Бог
  В твои не вложил бы персты.

  Живителен слов твоих дождь,
  Их свет исцеляет печаль.
  Орлиных бы крыльев мне мощь –
  Взлетел, улетел бы я в даль,

  В даль, к милым, что так далеки,
  Там, в сферах небесных уже, –
  Но хоть далеки, а близки:
  Что ближе, чем в сердце, в душе?

ДНИ ГЛУПЕЕ НЕ СТАЛИ  


  Дни глупее не стали, не стали мудрее,
  Но бегут их колеса, бегут все быстрее.

  Ждать добра, или правды от времени злого –
  Что беззвездною ночью ждать света дневного.

  Упрошу ли, смогу ли я время заставить
  Хоть немного помедлить, чуть скорость убавить!

  К современникам брошусь я в день затрудненья,
  А в ответ мне пинки, оскорбленья, глумленья…

  Разобраться в их прошлом я смог еле-еле,
  Но они его снова запутать сумели.

  Разве честно судили они, справедливо,
  А не ради корысти, глумливо и лживо?

  Тщетны клятвы их все, оправдаться попытки –
  Мало ль было обобранных ими до нитки?!

  Но из них ни единый оправдан не будет:
  Смерть их всех по заслугам сурово осудит.

  О, лукавцы, так сыты своими трудами, –
  На кого лишь трудились – не ведают сами.

  А кто силился вытащить из лихолетья
  Длиннополый свой плащ – обессилели эти.

  Быть, как звезды, ужель человеку обидно:
  Выше на небе, ниже ль – их все-таки видно!

  Как холмам не трястись мелкой дрожью, коль скоро,
  Содрогаясь, могучие рушатся горы?

  Разумей: украшенья любви золотые
  Оскверненьем не лягут на наши святыни.

  Развернулись тут горестей мертвые степи,
  Но свернулось все небо их великолепья.

  И ушли они с мест в неизвестные дали –
  К тем, о ком не гадали и где их не ждали.

  Как в Содоме , есть праведный муж между ними,
  Но не смоет с них грязь его славное имя!

  Господин Исаак – их бесед средоточье,
  Лишь о нем все их помыслы днем, как и ночью.

  И, молясь о его долголетье и благе,
  В честь него поднимают торжественно флаги…

  Вспомнив дружбу его, сразу чувствую боль я:
  То в сердечном шатре распадаются колья.

  Но на крыльях разлуки возводятся снова
  Нашей дружбы душевной и свод, и основа.

  С той поры, как узнал его, знаю поныне:
  В лоне мудрости вскормлен, он чужд был гордыне.

  Поучать властелина должна его притча,
  Изреченья его – златоустам добыча.

  Им оседлана мысли стремительной птица –
  Не отважится молния вслед ей пуститься.

  Нужно ль именем мудрости мне тебя славить?
  Ей же имя твое может славы прибавить!

  Был расчет хитроумцев Испании ложен:
  Из себя чтоб ты вышел, как шпага из ножен.

  Но, когда ты сверкнул ослепительней молний,
  Смертным страхом ты сразу их души наполнил.

  Так снимай же завесу с лица постепенно,
  Чтобы хоть не лишить их рассудка мгновенно.

  А потомкам твоим небеса да удвоят
  Мудрость, что от тебя они в жизни усвоят.

  Озари и меня, вдохновив хоть немного
  Жемчугами таланта – наградою Бога.

  Оклеветаны строки мои кой-какие:
  Будто рвал с твоих гряд я цветы дорогие.

  Смесью золота и благовоний в избытке
  Обольщают твои рукописные свитки.

  Отступает еврейский в твоей эпистоле –
  Оборотов арабских в ней слышится боле.

  О, не писчий тростник – благовонные стебли
  Кинамона теперь для письма нам потребней.

  Оглавляем свой труд не строкой стихотворной,
  А сурьмою чертим глаз красавицы черный.

  Пишем, давние свитки на свет извлекая,
  Свой калям не в чернила, а в юность макая.

  Самоцветы их слов с Моисеевых дланей,
  Иль души Аарона вошло в них сиянье ?

  Словно неопалимый кустарник Синая ,
  И посланья твои не сгорают, пылая.

  В их парчу облачились стихи благородства,
  В прах отбросив пустых побрякушек уродства.

  Пусть высокие горы склонят свои главы
  Пред вершиной твоей поэтической славы!

* * * 


  Да не будет сегодня веселью конца,
  И скорбящие да возликуют сердца,
  Тень заботы чтоб здесь не коснулась лица
  Старика седовласого или юнца,
  Пусть поют и немые в честь дома-дворца!

  В этот дом буду сердцем всегда я ведом,
  И велик будет в славе своей этот дом!

  Ветерок благодатный приятно подул,
  Дверь приюта любви широко распахнул,
  Чтоб душой истомившийся здесь отдохнул,
  Ибо Бог Своим оком сюда заглянул.

  Да стоит этот дом в благоденстве потом,
  Да велик будет в славе своей этот дом!

  Бог, как видно, предстателя нас не лишил,
  Нашу честь утвердить он ему поручил, –
  В этом нас убедил господин Самуил,
  Дабы всем возвестили мы, кто б ни спросил:

  Этот дом попечительством вышним блюдом,
  И велик будет в славе своей этот дом!

  Освящения дома напевы плывут,
  Тут ни веру, ни преданность не предадут,
  Божью милость и помощь его обретут
  И в любви заживут люди чистые тут.

  И душа возликует в восторге святом,
  И велик будет в славе своей этот дом!

  Ваш покой нерушимым да будет всегда,
  Для бесед так желанна нам ваша среда,
  Ваша радость на радость и нам, господа,
  Да войдут мир и счастье навеки сюда,

  И пускай стар и млад возвещают о том,
  Что велик будет в славе своей этот дом!

* * * 


  Что бояться мне людей, когда
  Дух мой львов свирепых устрашает?
  Не беда – жестокая нужда,
  Все невзгоды мудрость украшает.
  Пусть крута ее вершин гряда,
  Я взойду и, не щадя труда,
  Много в ней алмазов я отрою.
  В ней всегда готова мне еда,
  Для меня ее ключей вода.
  Затоскую – лютню я настрою
  И печаль развею без следа.
  С другом как беседовать я буду,
  Не вкушая мудрости плода?
  Я волью в перо тех звуков чудо.
  Книги – сад мой. Тем душа горда!

* * * 


   Совершенство красоты ,
  Щедросердьем славен ты,
  И тебя не опорочат
  Клеветнические рты.

  Мне – нектар твои слова,
  Речь твоя – шербет, халва.
  У меня от нашей дружбы
  Стала выше голова!

  Побратались мы давно,
  Мой ли, твой карман – одно.
  Окажи мне милость друга
  И подбрось ее в окно.

  С четырех начну, а там –
  Доберусь и к семистам,
  Если ты решишь загадку,
  Долг поклоном я отдам.

* * * 


  Это что за сияние в доме моем ?
  Господин – мой друг – вошел в этот дом!

  Золотой водой окропил ты меня,
  Кубком полным огня мой дух опьяня,
  Словами любви меня воспламени.

  Красноречьем ты сердце мое подкупил,
  Острым блеском ума меня ослепил.

  Как искрится чара твоя горячо,
  Самоцветами брызжет в лицо, в плечо,
  И сиянье все ярче и жарче еще!

  Чаша кружит, мелькает быстрей, быстрей,
  Вот она убегает, вот – в длани моей!

  О сколь памяти сладок такой человек!
  Это сердце – благих откровений ковчег,
  И прославлено гимнами дружбы навек.

  Словно я ожерельем украшен тобой,
  Ты – мой ключ к тайнописной загадке любой.

  Возвышенье твое – мне продленье лет,
  Мне твой образ бесценный – священный свет,
  И тоска по тебе – мне любви амулет.

  Уловя кинамонный твой аромат,
  Колокольчик мой издалека тебе рад.

  Грустной ночью, когда не привидится мне
  Твой сияющий образ, соперник луне,
  Буду песней к нему я взывать и во сне!

  О мой вождь, сколь мой жребий печален, тяжел:
  Ты исчез так внезапно. Зачем ты ушел?!

НА СМЕРТЬ ДРУГА  


  Не день веселья ныне –
  День плача и унынья,
  Пиши: день смерти Иосифа.

  Немая боль во взоре,
  Крик ужаса и горя –
  Явились братья Иосифа.

  Звезда зари померкла,
  «Что тебя с неба свергло?» –
  Спросите у Иосифа.

  Оделось в траур небо,
  Столь мрачным полдень не был,
  Как в день кончины Иосифа.

  Опора поколенья,
  Он жертва безвременья:
  Наш век не понял Иосифа.

  Живой, в зенит был поднят,
  Но в яму, в прах сегодня
  Зароем труп Иосифа.

  Всех мудрых предводитель,
  Всех юных просветитель, –
  Сироты все без Иосифа!

  Кто впредь узлы развяжет,
  Решенья нам подскажет,
  Кто нам заменит Иосифа?

  Слез проливая реки,
  В небытие навеки
  Передаем Иосифа.

  Заламывая руки,
  Стеня, крича от муки,
  Рыдает дочь Иосифа.

  Она кричит в надежде,
  Что, может быть, как прежде,
  Услышит слово Иосифа.

  Добра он делал много:
  Хитон сменила тога
  Благодеяний Иосифа.

  Избранник он небесный,
  Круг ангелов чудесный
  В рай вознесет Иосифа.

  Да упокоит с теми,
  Кого призрел в Эдеме,
  Бог чистую душу Иосифа!

IV. ЛЮБОВЬ 

* * * 


  Красавица, оправив ожерелье;
  Открыла пир. В саду шумит веселье,

  И замирают мирты в восхищенье,
  Вдохнув ее духи и умащенья.

  В зеленых кущах взорам так приятны
  Лампад зажженных розовые пятна,

  А солнце, погасив последний луч,
  Сад накрывает ворохами туч.

* * * 


  Ты мирт, что в Эдеме расцвел благовонно,
  Ярчайшая ты среди звезд Ориона.

  Духи и куренья прислал тебе Бог,
  Он создал их Сам – не духмяник ученый.

  Мирт запах у горлинки нежной украл,
  Покуда она ворковала влюбленно…

  Не спрашивай, скоро ль рассвет, – ведь она
  Тебя не спросила, взошла ли луна.

* * * 


  В день, когда сходятся в небе заря и луна,
  Благоуханиями вся природа полна,

  Мир весь от края до края сияньем затоплен,
  Не омрачится ни облачком голубизна.

  Радость влюбленным, повсюду в тот день ликованья,
  Светлыми крыльями весело плещет весна.

  Так возликуй же и ты со своею царевной,
  С ней, что, как солнце, ясна, и нежна, и страстна, –

  Ведь на коврах ее ложа, на свежей постели,
  Ждет тебя жаждущих персей ее белизна!

* * * 


  Горлинка в миртах жалобно стонет –
  Сердце мое неужели не тронет?

  Голос твой так умиляет меня,
  Скорбь и тоску твой голос разгонит.

  Страсть моя вспыхнула с новою силой,
  Чтобы ничто ее не погасило.

  Душу на твой произвол отдаю,
  Хоть и сгубила б ты душу мою!

* * * 


  В тебя, газель моя, влюблен,
  Пленен тобой и заклеймен.

  Клянусь, что нет тебя прекрасней
  Средь женщин всех земных племен!

  Ем яблоко – и словно сладким
  Твоим дыханьем упоен:

  Оно – твоей груди прообраз,
  В нем твой румянец отражен.

* * * 


  Во славу измены твоей – объяви
  Войну оскорбленной тобою любви.

  Бессонных ночей моих пламя раздуй,
  Отравой смертельной тоски отрави.

  Тебе опостылел – и сам же себя
  Я возненавидел. Не мучь – умертви!

  Я стану рабом твоим, но колесо
  Разлуки безжалостной останови!

  Одром наслажденья стань, мук моих одр,
  А ты меня медом любви оживи!

* * * 


  О, если б на рассвете
  Меня унес бы ветер
  За той, кого лобзает,
  Чей стан ласкать дерзает,
  И чтобы ей доставил
  Стих, что ее прославил, –
  Упрямства стало б меньше
  В прелестнейшей из женщин,
  Обретшей тихий жребий
  С Медведицей на небе.
  Яви же милосердье
  Ко мне, на грешной тверди,
  Иль сам хоть на Большую
  Медведицу взлечу я!

ГОЛУБКА НАД ВОДОЙ  


  Голубкой над водною гладью
  Любуюсь, на озеро глядя.

  Добро, серебро – наживешь!
  А где же голубку найдешь,
  Чей ангельский образ похож
  На образ Иерусалима!

  И где же ей, милой такой,
  Найдется просторней покой,
  Чем сердце мое, – дорогой
  Голубке моей любимой?!

  Я – пленник ее грудей,
  Чарующих очи людей,
  И ни один чародей
  Тех чар ее не одолеет!

  Кто камень волшебный видал?
  То – лик ее лалом вспылал,
  То – мраморно-белым он стал,
  Белеет и снова алеет.

  Ты яд преврати мне в бальзам.
  Тут платят за жен женихам,
  А я тебе сердце отдам –
  Оно всех приданых богаче!

  Со щек твоих розы сниму,
  Гранаты в ладонях сожму ,
  Губами-щипцами возьму
  Я губ твоих уголь горячий!

  С тобою светло и в ночи,
  Как свет незатмимой свечи,

  Красы твоей светят лучи,
  Твои ослепительны чары!

  А другу подруга нужна:
  Скучают один и одна.
  Ты верная будешь жена,
  И лучшей не сыщется пары!

* * * 


  Офра белье стирала в слезах моих очей ,
  Перед собой его для сушки разложила.
  При паре глаз моих не нужен ей ручей,
  А солнцем глаз своих она белье сушила.

* * * 


  Обаянье лани и рычанье львицы
  Быть того не может, бредни, небылицы!

  Да, как львица, злится и терзает хищно,
  Но целует так, чтоб жертве возродиться.

  Не рычанья львицы – плена обаянья
  (Сердце льва имей!) нельзя не устрашиться.

  Жизнь и смерть моя в ее руках. Прикажет –
  В тот же миг согласен жизни я лишиться!

* * * 


  Красавица ночью меня посетила:
  Сияло лицо, как дневное светило,

  Прикрыта волос золотою фатой ,
  Сквозь золото прелесть румянца сквозила.

  Казалось, туманность ночных облаков
  Заря обагрила и позолотила.

* * * 


  Как солнце яркий, солнцем жарким
  Твой лик блеснул из-под кудрей.
  Раба любви к тебе, больного,
  От уз освободи скорей!
  Когда б тебя ревнивый век
  От всех влюбленных скрыть решил,
  Я сердце бы свое навек
  Тебе в спасенье предложил.
  Тогда б тебе ни человек,
  Ни век угрюмый не грозил.
  Когда забуду образ твой,
  Забуду, значит, солнце я.
  А мне до века дела нет,
  Ты – страсть моя, любовь моя!
  Ты укоризною немой
  Больного сердца не кори.
  Ты ангел ли, спаситель мой,
  Иль мой убийца изнутри?
  Я смерти обречен тобой,
  Вот голова моя – бери!
  Клянусь, не обману тебя:
  На свете мало я живу,
  Но, чтоб твоя продлилась жизнь,
  Свою охотно я прерву!

  Твои уста – бальзам в меду,
  Ужель я к ним не припаду?
  Поверю я в свою звезду,
  Когда я гнев твой отведу.
  Но с милосердьем, на беду,
  Твой взгляд жестокий не в ладу!
  Ты вправду ль за мою любовь
  Мне хочешь голову снести?
  Нет, нет, мне сердце говорит,
  Что ты пришла меня спасти!
  Так обольстительно лишь Бог
  Слить мрак в тебе со светом мог.
  Он, сотворив тебя, изрек:
  «Сопряг я Запад и Восток».
  Стеречь красы твоей порог
  Поставил скорпиона Бог…
  Но знай: блеснешь ли ты парчой,
  Или убранства красотой,
  Роскошнейший наряд – ничто
  Перед твоею наготой!

  Где красоты красот расцвет,
  Там в ожерельях пользы нет:
  Как шею целовать? О, нет!…
  Саронской лилией в ответ
  Стих «Песни песней» был мне спет:
  «Тебе не нужно украшений ,
  Ты совершенства совершенней,
  Я все сокровища с тебя
  Сорву – и брошу в прах, любя!»

* * * 


  О, лань прелестная моя ,
  Души давнишняя жилица,
  Знай, чуть покинешь ты ее –
  Смерть поспешит в ней поселиться!
  Но чуть я подниму глаза –
  Твоей красою просветлиться,
  Как сразу на щеках твоих
  Зашевелятся кудри змеями
  И станут жалами грозить –
  И подойти к тебе посмею ли?

  Над сердцем каменным твоим
  Созрели дивные две перси.
  Они, как персики, нежны,
  Но чуть их нежности доверься –
  И два сосца, как два копья,
  Пронзят ликующее сердце!
  Сосут они, пьют кровь мою,
  И, очарован кровопийцами,
  Погублен насмерть буду я,
  Двумя бесстыжими убийцами.

  Законы Божьи ты, смеясь,
  Попрать готова дерзновенно.
  Хоть с умыслом убьешь меня, –
  За кровь мою кто взыщет вено ?
  Ресницы лани у тигриц
  Видал ли кто во всей вселенной?
  Приучены терзать сердца
  Они, как когти беспощадные,
  Чтобы всегда сыта была
  Моя тигрица кровожадная.

  Недавно, словно от вина,
  Я пьян был от твоих лобзаний,
  От присланных через послов
  Твоих приветственных посланий,
  От сказанных послам моим
  Сердечных слов прекрасной лани:
  «Благодарю вас, от него
  С приветным словом приходящие!
  Молю вас чаще доставлять
  Его слова животворящие!»

  Сегодня груди я твои
  Ласкал, лобзая то и дело,
  Вдруг слышу: «Руки убери!
  Ужель тебе не надоело?»
  Но ты сказала это так,
  Что сердце сладко помертвело.
  Сказала ты: «Мой милый, знай
  Для всех слыву я недотрогою.
  Так будь доволен! Ведь с тобой
  Я не была чрезмерно строгою!»

* * * 


  Приветствую тебя, чей взор
  Во мне разжег любви костер!

  Светла, как солнце, и нежна,
  Она меня лишила сна.
  Зло иль добро сулит она,
  Ждут меня плаха и топор,
  Иль милосердный приговор?

  Замучит – и животворит;
  Лишив надежды, ободрит;
  С улыбкой чуть заговорит –
  Слова хрустально зазвенят,
  А зубы жемчугом пленят.

  Рыжевласая, чья стать ,
  Чей лик – соблазна благодать,
  Как можешь хищной львицей стать?
  Но кто я, что в твоих глазах,
  И что тебе в моих слезах?

  Мне, видимо, спасенья нет:
  Щек твоих яркий, алый цвет –
  Свидетельство, что в цвете лет
  Меня ты алчешь погубить.
  Знай, этот грех не искупить!…

  В тот день обет она дала
  Вернуть мне жизнь – и соблюла:
   Двум яблокам ее хвала !
  Коснувшись этих двух чудес,
  Душой и телом я воскрес!

  Прильнув ко мне, она меня
  Ласкала до заката дня –
  И, горько плача и стеня,
   Ушла

* * * 


   Плененный бессердечной
  Красавицей, навечно
  Я стал порабощен,
  Жестоко угнетен.
  Что гнев мой, что мой стон?
  Горю и корчусь тщетно
  Я в страсти безответной.

  Нет утешенья мне:
  Сгорю ли в том огне,
  Погибну ль в западне –
  В бессилье рабском мучась,
  Свою предвижу участь.

  Все ж тайная мечта
  Внушает мне, что та,
  Кем в плен душа взята,
  Любовь мою оценит,
  Свой гнет на милость сменит.

  Я волю дал мечтам,
  Как страсти волю дам,
  Припав к ее устам,
  Где пруд синеет чистый
  И птицы голосисты.

  Вот осень отошла –
  Хвала любви, хвала!
  Да будет нам мила
  Вечерней чаши сладость,
  Беседы дружной радость.

  Как изменились дни!
  На облака взгляни:
  Не манной ли они
  Нас осыпают, влагу
  Роняя нам на благо?

  Вам, правды не тая,
  Признаюсь я, друзья:
  Сегодня грустен я:
  Забудем же печали
  В саду с вином в бокале!

* * * 


  Владычица, не осуди!
  К моей печали снизойди,
  От злой напасти огради!
  Не спеши, не спеши, не спеши
  Стать убийцей моей души!

  Униженного пожалев,
  Смягчись и укроти свой гнев,
  И зло добром преодолев,
  Сократи мой пост, сократи,
  Что положено мне – уплати.

  Не будь глухой к моей мольбе!
  Прижмусь губами я к тебе
  И этим жизнь верну себе.
  Ни одной нет души, ни одной,
  Убиенной умышленно мной!

  Чем я скупую устрашу?
  Чем я покорность ей внушу?
  – Хоть сон верни мне! – я прошу: Хоть во сне, хоть во сне, хоть во сне Ты б любовно прильнула ко мне!

  К ее устам тянусь – она
  Вмиг отшатнется, смущена,
  И то – красна, то вдруг – бледна.
  А я жду, я все жду, я все жду
  Конца девичьему стыду.

  А если запоет с тоски –
  Изрубит печень мне в куски.
  Ах, губы наши так близки!
  И вдруг, и вдруг: «Мой милый друг,
  Целуй и сердцем возликуй!

  Целуй меня, целуй в уста ,
  Целуй – твоя сбылась мечта!»

  * * *
  Сердце мое, как козленка, зарезали !
  Сердце твое из кремня, из железа ли?

  Как я просил: «Отпусти!» – не хотела,
  Силой душою моей завладела,

  Но поцелуй даровав мне прощальный,
  Выпила дух мой. Ушел я печальный.

  Плача, я по двору шел без оглядки,
  Капель кровавых роняя остатки,

  И за ворота, как в край отлучения,
  Скорбно шагнул я козлом отпущения.

КАК ТЫ ПРЕКРАСНА! 


  Как ты прекрасна! Дивное дело:
  Не от вина ты так опьянела!

  Куда бы ты ни держала путь,
  Молю тебя – милосердной будь:
  За взгляд восхищенный, чей он ни будь,
  Казнить смельчака чтоб не велела!

  Зачем под густым покровом ты
  Свои прелестные скрыла черты
  И лицезренья такой красоты
  Лишила всех нас – и не пожалела!

  С тобою встретившись, любой
  Мужчина, если он не слепой,
  Не очарован ли будет тобой:
  Нет силе твоей красоты предела!

  «Мой милый! – воскликнула вдруг она,
  Я страстью к тебе воспламенена!
  Лобзаний, ласк, а не вина,
  Так ждут, так жаждут душа и тело!»

  Я – баловень счастья! Друзья, пойдем
  Попировать в вельможный дом,
  Чтоб и непьющих в доме том
  Вино веселья одолело!

ВИНО ЛЮБВИ 


  Вино любви и алых уст вино –
  Вино неволи.
  Крепчайшее, сладчайшее – оно
  Гонитель боли!

  Кровь винограда для души – бальзам
  Неоценимый,
  А цвет его похищен – видишь сам –
  Со щек любимой,

  Когда она, от страсти опьянев,
  Вся распалится,
  Иль в ревности, раздув неправый гнев,
  Рычит, как львица.

  Но глохнет боль, когда она в шелках,
  Вся – блеск соблазна,
  Игрою рук зажжет вдруг на руках
  Огонь алмазный.

  Законники, гордыни знатоки!
  Я – одинокий
  Любви невольник, а моей тоски
  Бичи жестоки.

  Пути разлуки близкой далеки
  И долги сроки.
  Любовь моя – у вас в очах бельмо,
  Моя же участь –
  Носить покорно на плечах ярмо,
  Любя и мучась!

  В день нашей встречи душу примирю
  С добром навечно.
  Послов твоих я щедро одарю,
  Чистосердечно.
  Но если сердце я тебе дарю,
  Будь человечна!

  Завидуют тебе, звезде земной,
  Небес светила.
  О, если б ты, оставшись тут со мной,
  Лишь мне светила!

  Ради нее вам сил прибавит Бог,
  О, мореходы,
  Чтобы любой из вас ее берег
  В час непогоды
  И чтоб спасти ее от смерти мог,
  Терпя невзгоды!

* * * 


  Зачем обрекаешь молчаньем на муки
  Злосчастного друга, страдальца разлуки?

  Ведь знаешь ты: большей мне радости нет,
  Чем твой благосклонный услышать привет.

  Но коль суждена нам разлука судьбою,
  Помедли, пока налюбуюсь тобою.

  О, тут ли я сердце кручине предам,
  Иль пусть по твоим оно бродит следам?

  Но не забывай же дни нашего счастья,
  Как я ни одной из ночей нашей страсти!

  И, как в сновидениях образ твой мне,
  Тебе пусть предстанет мой образ во сне.

  Меж нами расплещется слезное море,
  Мне не переплыть к тебе, горе мне, горе!

  Но чуть донесется шагов твоих звук –
  И воды морские расступятся вдруг.

  А буду в гробу я, – бубенчик веселый
  Пусть так же звенит с твоего мне подола .

  И ты хоть из гроба меня позови,
  Спрошу, не забыла ль ты нашей любви.

  А что проливать мою кровь тебе любо,
  Два верных свидетеля есть – твои губы!

  Зачем извести меня хочешь? Ведь я
  Полжизни отдам, чтоб продлилась твоя!

  Когда я, мечтой о тебе воспаленный,
  На ложе своем одиноком, бессонный,

  Весь неразделенным желаньем горю, –
  То сон свой твоим я ресницам дарю.

  Горю я в огне моей страсти жестокой,
  Несут меня слез моих бурных потоки.

  То – горе, то – радость, смешение чувств
  Скитальчества горечь и мед твоих уст.

  Опутав мне сердце словами-сетями,
  Его без ножа ты терзала перстами.

  О, как мне улыбка твоя дорога:
  В оправе кораллов – зубов жемчуга!

  Лицо твое краше дневного светила,
  Но блеск его тучей кудрей ты затмила.

  Шелками прикрыта твоя нагота,
  Но манит лукавых очей красота.

  Твои украшенья – искусства созданья,
  Но нерукотворно твое обаянье.

  И солнце с луной, и созвездье Плеяд
  С тобою давно породниться хотят,

  А девы и юноши даже готовы
  Пойти к тебе в рабство по первому зову…

  Мне грезятся, снятся, в душе моей кроясь,
  Лишь зов твоих уст и набедренный пояс.

  Я меда твоих поцелуев так жажду,
  Вдохнуть бы грудей твоих нард хоть однажды!

  И пусть я десницы и шуйцы лишусь ,
  Когда наш любовный нарушу союз!

  Тогда будь отравой мне воспоминанье
  О сладком твоем, самом страстном лобзанье!

  Честь женщин – их слава, и чувствую я:
  Повсюду растет теперь слава твоя.

  В полях вожделения страсти снопы,
  Склоняясь твои лобызают стопы ,

  Увижу ль тот день я, что мной предугадан:
  Где ступишь, там амбра курится и ладан.

  Пусть, если твой голос ушами не внемлю,
  Отдастся твой шаг в моем сердце сквозь землю!

  Все жертвы свои помяни в дни поминок
  И к жизни верни среди всех неповинных.

  И душу мою, чтоб из бренного тела
  На крыльях любви за тобой полетела.

  Коль время позволит, спроси на досуге
  О любящем, горько тоскующем друге.

  Я крепко надеюсь, что Бог милостивый
  Вернет тебя в край твоей жизни счастливой.

* * * 


  Юная лань, ты, как видно, пьяна
  От гранатового молодого вина.
  Как тростник, ты гибка и, как пальма, стройна!

  Да, ты опьянела,
  Вся воспламенела.
  Вина ль тут вина или юного тела?

   Два граната на ветке одной .
  Из-под накидки своей сквозной
  На них не гляди, обойди стороной!

  Ведь змей где-то рядом,
  Ужалена гадом,
  Душа погублена будет ядом!

  Но не коснись тебя участь сия,
  Мое сокровище, радость моя!
  Люблю твою легкую поступь я.

  От тебя благовонный,
  Аромат кинамонный.
  По тебе томится твой витязь влюбленный!

  Навек очарован тобой одной –
  Юною, лунною, но и земной,
  Во дворец мой введу тебя дивной женой!

  С тобой я возлягу
  И, как райское благо,
  Вкушу твоих уст медовую влагу!

  Твой голос красив, как и облик весь,
  Твоих достоинств пленительна смесь,
  Истоки утра и вечера – здесь!

  За волос твой черный,
  За тело это,
  Я славлю Создателя мрака и света .

  Сиона дочь! Будет день такой:
  Под балдахином обретешь покой –
  И возликует Господь всеблагой!

  Встань, оденься – в красе наряда
  Гостя встретишь ласкою взгляда.
  Солнце взошло – тебе оно радо!

* * * 


  Возлюбленный, в сад свой войди ,
  Стадо пастись приведи,
  На это пастбище рая.
  На роскошь цветов погляди,
  Взоры свои услади,
  Лилий цветы собирая!
  Немало тут, кроме цветов,
  Найдешь ты и сладких плодов.

  Любимый, приди в мой чертог,
  Со мной бы ты нежно возлег
  На мягком пастбище рая.
  Меж грядок алоэ в свой срок
  Ты преступи мой порог,
  Лилий цветы собирая!
  Дарю два граната25 – владей
  Негой девичьих грудей!

  Возлюбленный, друг дорогой,
  Стучу в твой дворцовый покой,
  Томлюсь на пастбище рая.
  Как страстно ты левой рукой
  Ласкаешь мне шею, другой –
  Лилий цветы собирая!
  А если возжаждешь, то вот
  Источник чистейших вод!

  Любовь в молодые года,
  Меня привела сюда,
  На это пастбище рая.
  Вот лоз молодая гряда.
  Придет и вину череда.
  И, лилий цветы собирая,
  Я рву за бутоном бутон,
  Со щедрых стеблей анемон.

  Ряды шатров так ровны!
  Отцов своих знатных сыны
  Выходят на пастбище рая.
  С тенистой идут стороны.
  Красивы, стройны и сильны,
  Лилий цветы собирая.
  Да будут наши сыны,
  Всевышним благословлены!

* * * 


  О моем вы спросите здоровье –
  Он ответит: «Не жажду крови!»

  Но спросите душевней: «Так что ж,
  Ты все прежним разбоем живешь?
  Ты глаза ей слезами сожжешь!»

  Пусть вернул бы он сна мне забвенье,
  Я узрела б его в сновиденье!

  Он сердцем оправдан моим.
  В раю моем страж – херувим,
  С мечом он стоит огневым.

  Запах щек его – сердцу услада,
  Зовы взгляда – губительней яда.

  Стрелы глаз его насмерть разят,
  Прострелить мое сердце грозят.
  Отступите, злорадцы, назад!

  Пусть мой друг стал мне недругом, я же –
  Я горда его гнетом даже!

  Я все прелести мира отдать
  Согласилась бы, чтоб испытать
  Наших первых ночей благодать!

  О, как часто из уст его жадно
  Я пила нектар виноградный!

  Да, был губ его кубок не скуп,
  Я пила из рубиновых губ…
  Ну, а ныне… хоть каплю одну б!

* * * 


  Юности радость любви суждена на роду :
  Все ей веселье, живет, как в росистом саду.
  Если тут судьбы сошлись двух влюбленных, ужель не найду
  Слов самых добрых, чтоб жить им до гроба в ладу?

  Все тебя хвалят, жених, нам сосватанный зять,
  Радуешь всех, красоту твою не описать.
  Счастьем обласканный, на колесницу удачи воссядь,
  Будет любовь твоя нам и в разлуке сиять.

  Крепким вином новобрачия ты опьянен,
  Песнями дружбы и плясками ты умилен,
  Дни все и ночи живи, как захочешь ты, молодожен,
  Веет с одежд твоих мирт, и алоэ, и кинамон.

  Дом у хозяина дома будь крепок всегда,
  Пусть он стоит на опорах любви и труда,
  Будь твоя тихая старость обильем потомков горда,
  Семя твое никогда чтоб не сякло, как в ведрах вода!

  Множься твой род, как песок несочтимый морской!
  Как он хорош, этот праздничный день дорогой –
  День сочетания сына Денницы с прекрасной другой,
  Яркой звездой – заповедной мечтою мужской!

  Где сочетались олень и красавица-лань,
  Ум с красотою блеснут, как парчевая ткань.
  С пленных сердец ты собрал красноречья богатую дань,
  Слов искрометных ревнивым хранителем стань!

* * * 


  Льнет к ангелу ангел – так что же,
  Мы смертных судить будем строже?

  Их мысли – то вверх, то вниз,
  Два сердца в одно слились.
  Колесницы их чувств понеслись,
  Грохоча по улице страсти.

  Мы слезы желанья таим,
  Как все, что дано лишь двоим,
  Ни словом, ни взглядом своим
  Не хотим помешать их счастью.

  Спросите, что было со мной:
  Любовной захлеснут волной,
  Забыл я о тверди земной –
  И на сушу не вышел ни разу.

  Взяла из садов красоты
  Всех больше плодов себе ты.
  Захочешь – тебе с высоты
  Посыпятся звезды-алмазы.

  Где плод вожделенья – там змей,
  Не бойся его – разумей,
  Что в яде соблазна – елей,
  Бальзам от болей и услада!

  Мы страсть одолеть не вольны,
  И этих плодов лишены,
  Зачахнуть мы оба должны, –
  Вкусим же целебного яда!

  Как мне избежать твоих чар?
  Любовь твоя – дивный нектар.
  Бушуй, нашей страсти пожар,
  Я с нею боролась напрасно.

  Мы избранным честь воздаем.
  Кормилец корней – водоем.
  Мы славу и радость поем
  Чете благородно-прекрасной!

V. ПРИТЧИ МУДРОСТИ И НРАВСТВЕННОСТИ. НАСТАВЛЕНИЯ ДУШЕ. 

* * * 


  Если эта жизнь тебе всего дороже ,
  И рабом страстей живешь, желанья множа,
  Будь тебе примером взнузданный твой конь:
  Приучись держать себя в узде построже.

  Голове твоей пусть разум шлемом станет,
  Благородство пусть, как пояс, чресла стянет,
  Сердце ты в колчанах острословья прячь –
  Пусть врагов твоих слова, как стрелы, ранят.

  Стоек будь в борьбе со злом и тунеядством,
  Нравственность и честь считай своим богатством.
  Верхнюю одежду чаще оправляй,
  Будь всегда одет разумно и с приятством.

  Совесть – твой венец, а скипетр – правосудие.
  Имя твое пусть любовно помнят люди.
  Скор и легок будь по улице твой шаг,
  И чужой, пустой не подражай причуде.

  Снисходи ко всем, достойным снисхожденья,
  Гнев не раздувай из искры раздраженья.
  С каждой сущей тварью милосерден будь,
  Помни: слово – лишь твой меч для отомщенья.

  Относись к друзьям, как к господам законным,
  Приравняй гуляк к баранам несмышленым.
  О своих пороках спрашивай друзей,
  Их упреки с низким принимай поклоном.

  Все свои проступки признавай охотно, –
  Каясь, откажись от них бесповоротно.
  Ближних не спеши позором заклеймить,
  Если свой позор тебе скрывать угодно.

  Можешь свой недуг лечить и ядом гада,
  Но подальше будь от собственного яда.
  Мудрецом большим сам не считай себя, –
  Если кое-что скрывать от ближних надо.

  Щедрость на одни посулы – не заслуга,
  Не скупись в ответ на дар дешевый друга.
  Если человеку хочешь ты помочь,
  Помоги тому, кому не в силу туго.

  На вопрос глупца ты не давай ответа:
  Скажешь, а тебя он оскорбит за это.
  Жемчугом своим ты должен дорожить
  И бросать не надо в мусор самоцветы.

  Ровен будь с людьми и к ним не безучастен.
  Будь и к богачам, и к бедным беспристрастен.
  В меру сытости дневную снедь готовь,
  Над утробою, как над рабом, будь властен.

  Если саном ты достиг высот подзвездных,
  Поведи войну и против звезд небесных:
  Если хватит сил, быть может, преуспеешь,
  Если нет, умрешь средь нищих и безвестных.

  Если в трудном деле у тебя сомненья,
  Стариков спроси – они найдут решенье.
  Дорожи советом опытных и мудрых,
  В низком иль в высоком будешь положенье.

  В дело, хоть большое, хоть и небольшое,
  Ты вникай усердно и со всей душою.
  Справедливость будь опорою всегда
  Твоему господству над судьбой чужою.

  Сыновей своих люби, их уважая,
  К собственной душе их с детства приближая.
  Помни, услаждаясь медом и вином,
  Что тебя вскормили груди урожая.

  Новое умей предвидеть издалека,
  Не проспи его – раскаешься жестоко.
  Но не бойся встреч со временем своим,
  И ни позади его не будь, ни сбоку.

  Станешь похваляться золотом в кармане,
  Родичи любовь проявят и вниманье.
  Сам же цену знай достоинствам своим:
  Не позор своих достоинств пониманье.

  Но не будь твоим кумиром накопленье,
  Золота и дорогих камней приобретенье:
  Ведь, когда умрешь, они не воскресят,
  Даже и грехам они не искупленье.

  Долга своего будь ревностный блюститель.
  Твоему уму – властитель не учитель.
  Обаянье ожерельем будь твоим,
  Слову лжи язык да будет сокрушитель.

  Ложь не молоти цепом лукавства шумным.
  Не старайся быть насмешником бездумным.
  Вспыхнувшему гневу воли не давай –
  Безрассудный гнев не свойствен людям умным.

  Бойся женских чар – коварство их извечно,
  Если женщиной пленишься ты беспечно,
  То не только вырвут бороду тебе, –
  Разума, добра лишишься всеконечно.

  Сердце и глаза – об этом помнить надо! –
  Всех грехов истоки и соблазнов ада.
  Воду из колодца собственного пей ,
  Не влекись к лозе чужого вертограда.

  С совестью скорее перестань лукавить:
  Ведь вот-вот придется этот мир оставить.
  Но пока живешь, его опорой стань, –
  Только этим сможешь ты себя прославить.

  Память о Себе оставь благоуханной,
  Прежде чем во прах ты ляжешь бездыханный.
  Если жаждешь ты найти сокровищ клад,
  То найдешь в ученье этот клад желанный.

  Разум сделай жизни действенным законом,
  Помни о своем Создателе исконном.
  К свету вечной жизни приготовь себя,
  И Господь тебя сподобит светом оным…

* * * 


  Посмотрите, люди совести и чести:
  Кто в чести у времени? Подлец!
  Глупость вознеслась до самых до созвездий,
  И унижен дураком мудрец!

* * * 


  Что доверить неверному веку? Увы,
  Слишком короток день мой, трудам нет конца !

  Друг за другом следим и твердим: «Не греши!»
  А соблазны влекут старика и юнца.

  Согрешив, сделай все же, что в силах людских:
  Что творим, то творим лишь по воле Творца.

* * * 


  Раз ключ поэзии стал грязен, замутнен ,
  Душе противно вновь к нему склониться.
  Вернется разве лев на ту тропу,
  Где стали бегать мелкие лисицы ?

* * * 


  Друзей люби от всей души,
  Рассердишься – свой гнев туши.
  Чти мудрецов: от их советов
  Уму прибудут барыши.
  И не глупи, и не греши,
  Не будь благочестив излишне,
  И все, о чем мечтал в тиши,
  Да ниспошлет тебе Всевышний.

* * * 


  О, вы, что предались науке безделья,
  Познанием Бога признав колдовство!
  Вы мудрости чистый родник замутили,
  Но я буду черпать и впредь из него.
  Копить буду знаний богатство: быть может,
  Скорей моих недругов зависть изгложет !

* * * 


  В лоне детства спящая, очнись !
  Юности отвеялась мякина!
  Старости послы пришли – смотри:
  В черноту волос вплелись седины!

  Мусор века отряхни с себя,
  Как росу отряхивают птицы.
  От ошибок жизни и грехов
  Вовремя сумей освободиться.

  Ты пинков судьбы не замечай,
  Суетности избегай шумливой,
  К своему Творцу стремясь, взыскуй
  Вышних благ – и станешь ты счастливой!

  Мои деяния –
   Страх воздаяния .
  Мои дерзания –
  Самотерзания.
  Ты грешишь, душа,
  И дрожишь, греша!

  За юные шалости –
  Скорбь возмужалости.
  К усопшим ни малости
  Чести и жалости.
  И прощения нет
  Суете сует!

  Зачем духовности
  Земные условности?
  В меру греховности
  Мера виновности.
  По делам своим
  Я ныне судим!

  Вопит вожделение,
  Но нет утоления.
  Днем накопление,
  В ночь распыление.
  Мы сегодня львы,
  А завтра – увы!

  Но если ты строгою
  Пойдешь дорогою,
  Господней подмогою
  Заслужишь ты многое.
  А теперь не ропщи
  И не трепещи!

* * * 


  Душа моя, вновь успокойся: отныне
  Господней сподобилась ты благостыне!
  Из Божьих сокровищ ты миру дана.
  Твой сон – не покой! Вспрянь, очнися от сна!
  Иди на зов Бога! Дорога трудна,
  Но трудность тебе не преграда!

  Как все мои предки, я тут лишь пришелец.
  Я – тень на чужбине, недолгий жилец.
  И коль не теперь, то когда, наконец ,
  Возможно спасенье из ада?

  Но если Творцу твои помыслы верны,
  И ты освятишься, очистясь от скверны,
  Тебя озарит Его свет милосердный –
  И в Нем тебе будет отрада!

  Отвергни же мир суеты и тщеты,
  Не верь в обольщенья напрасной мечты.
  Приблизься без страха к Всевышнему ты –
  И знай, что сказать Ему надо!

  Отныне все чуждые страсти сломив,
  Себя на служенье Творцу устремив,
  Вернися, вернись в отчий дом, Суламифь ,
  Там новая юность – награда!

МОЛИТВА  


  И всеми отвержен, не буду унижен,
  Когда я к Создателю буду приближен.

  Единый мой! Дал Ты мне душу и тело,
  Внушил каждый помысел, каждое дело, –
  Нет мощи и мудрости Божьей предела!

  Кем, в грех вовлечен, буду в грязь я повержен,
  Коль буду Господней десницей поддержан?

  Господь мой! Быть ближе к Тебе я так жажду!
  С прямого пути Твоего, не однажды
  Сбиваясь в невзгодах, как тяжко я стражду!

  Молю, пощади, не суди слишком строго,
  Ходить научи Твоей правой дорогой!

  Уж смолоду я нарушал Твою волю –
  И каяться ныне я должен тем более.
  Спаси, исцели, дай забвение боли!

  Я стар! О, воззри на меня Ты сегодня,
  Сподобь милосердной заботы Господней!

  Душой угнетен, в страхе я постоянном,
  Проклятия шлю всем соблазнам обманным,
  Брожу, нищ и наг, окаянным, поганым.

  Меж мной и Тобой, видеть свет Твой мешая,
  Стеною вина моя встала большая.

  Ах! В царство Твое допусти на служенье,
  Божественной сути открой постиженье
  И боль уврачуй, ниспошли утешенье!

  Избавь мою душу от пытки излишней,
  Воззри, и услышь, и откликнись, Всевышний!

* * * 


  Был ты радостью мира, пленял своим видом ,
  Град великих царей, освященный Давидом !

  Душа по тебе истомилась и свято
  Влечется к тебе от пределов Заката.

  Как печален твой жребий, краса вся Востока!
  Где же слава твоя? Ты разрушен жестоко!

  О, кто даст мне, кто даст мне орлиные крылья,
  Чтобы слезы смешать с твоей древнею пылью!

  Это ль царственный город, что цвел в годы оны?!
  Только змеи гнездятся тут да скорпионы!

  Жаждет сердце мое целовать твои камни,
  И в руинах твоих слаще меда земля мне!

* * * 


  Сиянье Твое все окрестности храма пугало,
  Морская волна поникала, стихала, смолкала.
  Возможно ль пред тайной Твоей устоять человеку,
  Когда от нее пламенеют и рушатся скалы?!

  Но если сердца человечьи в Тебе укрепятся,
  Примкнут они к тем, чья душа благодати искала.
  Поэтому, Господи, все прославлять Тебя рады,
  Во веки веков, чтоб хвала Тебе не иссякала!

* * * 


  Солнце и луна – вселенной служат вечно ,
  Смены дня и ночи кружат бесконечно.

  И знаменье в том уразуметь могли мы,
  Что народ мы вечный, мы – неистребимы!

  Шуйца оттолкнет, приблизит вновь десница,
  Чтоб отчаянием нам не соблазниться,

  Чтобы вечно верить, что, как тьме и свету,
  В этом мире нам исчезновенья нету!

VI. В СТРАНЕ ФАРАОНОВ 

* * * 


  Погляди: вот они, города и селенья,
  Что Израиля в древности были владенья .
  Так воздай же Египту почет – и шагай
  Здесь потише, исполненный благоговенья.
  Эти улицы дух Божества обходил,
  Косяки метя кровью в знак предупрежденья .
  Бог явил тут свой облачно-огненный столп ,
  В изумление всем как залог вызволенья.
  Тут союзников Божьих была колыбель ,
  И народа его крепло тут становленье.

* * * 


  Вот время, сняв темной тревоги одежды ,
  Оделось в нарядное платье надежды.

  В шелка и парчу облачилась земля,
  Расшитые золотом ткани стеля.

  Луга и сады побережий пестры,
  Цветущих оазисов ярки ковры.

  Сверкают в убранстве своем золотом
  Два города древних – Рамсес и Питом .

  Над Нилом – прибрежных дворцов красота,
  И девы прелестны собой, как мечта,

  Как лани, стройны их тела, как газели.
  Но руки и ноги их отяжелели

  От груза браслетов, запястий – и стал
  Замедлен их шаг и младенчески мал.

  Тут старость забудешь и нежно вздохнешь,
  О юности дальней вновь грезить начнешь.

  Тут, в этом Египте, в блаженном краю,
  Над водами Нила, в наземном раю –

  Садов и полей пред тобою простор,
  И зелень, и золото радуют взор,

  И ветер морской благодатно повеет,
  И все пред Создателем благоговеет…

* * * 


  С бряцанием лютней пленительнострунных
  Сливалось тут пение девственниц юных.

  То черное око девичье, то локон
  Выглядывали любопытно из окон –

  И, с музыкою чередуя напевы,
  Тут девы друг другу взывали: «О, где вы?»

  Невинны их души, безгрешно их тело,
  Как будто взрастила их дочь Бетуэла .

  Они, развлекаясь, не прихотью злою
  Меня озорной подстрелили стрелою.

  Но им ни к чему ни мечи и ни луки:
  Оружие их – обнаженные руки!

  Однако, изнежены, как в слабосилье,
  Несчетных браслетов, запястий носили

  Чрезмерную тяжесть все эти девицы,
  Которым поднять было трудно ресницы!

  Но если б на солнце взглянуть им, – пожалуй,
  Оно б загорело и смуглым бы стало!

  Как много светил нам дано небосводом, –
  Светить им в веках и кружить хороводом!

  И как не прельститься такой красотою,
  Древесной ветвистостью, щедро густою

  И душегубительными губами –
  Кораллами над жемчугами-зубами,

  С едва уловимой улыбкой лукавой –
  Игривых красавиц невинной забавой –

  Меж зарослей роз с ароматом волшебным,
  Под сенью гранатов с плодом их целебным!

  И что же сказать мне о пальмах гигантских,
  Прельщенному стройностью дев египтянских!

  Но ты, как безжалостный заимодавец,
  Построже спроси у волшебниц-красавиц,

  Как много влюбленных сердец тут разбилось
  И чем убиение их искупилось…

VII. ЗАГАДКИ. ШУТКИ. ГИМНЫ ВИНУ 


  Вот тростника короткое звено .
  Природой позолочено, оно

  Зеленовато чуть, как человек,
  Который мук любовных не избег,

  Отважный сердцем, с пламенем в очах,
  Кто, вожделеньем съеденный, зачах,

  Чье тело опустело, но живет,
  И тощий стянут поясом живот.

  Но недругов оно не пощадит,
  И силачей могучих победит.

  Как пьяницу влечет вино всегда,
  Так черная влечет его вода .

  И, как в ручей кувшины – водонос,
  Оно сует в колодезь острый нос .

  Клыки его по-львиному сильны,
  Но если нет во рту его слюны ,

  Оно в бессильной ярости тогда
  Не выполнит желанного труда.

  Пять у него советников – пять слуг ,
  Любой из них – его вернейший друг.

  Работой песен (славься их творец!)
  Смягчается гнев царственных сердец.

  Войну и мир, трудясь, оно поет:
  Что – обессмертит песней, что – убьет!

* * * 


  Кто на любой вопрос найдет ответ?
  Хоть бессловесен, мудр его совет,
  Что изречет – то и вдали услышат,
  И языка длиннее в мире нет!

* * * 


  А что за птичка, чья слюна черна?
  То – хороша она, а то – дурна,

  То – слабосильна, то – как богатырь;
  И, безголоса, петь умудрена;

  И ни жива, и ни мертва она,
  Но даже духу зла порой страшна.

* * * 


  Оно легко, узко, оно, хотя и немо,
  А речь его сильна и в зло, и в славословье;
  Но убивать оно предпочитает тихо,
  Божественною истекая кровью.

КТО ПЛАЧЕТ  


  И глаз не имеет, а все-таки плачет,
  Чем больше – тем больше народ его хвалит.
  А если давно уж не плачет, то, значит,
  И старцев, и юношей – всех опечалит.

* * * 


  Кто тот слепец, чей глаз во лбу ?
  В ком род людской всегда нуждался,
  Кто смертных одевал всю жизнь,
  А сам навеки гол остался?

ОТВЕТ КРАСАВИЦЕ 


  В кругу подруг меня красавица спросила:
  «Которая из нас тебя свела б с ума?»
  Сказал я: «Если меч ты у мечты отнимешь ,
  Ответ на свой вопрос легко найдешь сама».

* * * 


  Меня легко избавила рука
  От одного седого волоска.
  И слышу я: «Ты победил пока,
  Но я – один, а ведь за мной – войска!»

* * * 


  Не приглашен, лишь искушен ,
  Но сам я к вам не стану лезть,
  Пришел – не стыдно, ушел – не видно,
  Хоть сесть, хоть есть – мне все не в честь!

* * * 


  Когда я вижу наглого глупца,
  Что спорит, поучая мудреца,
  Я так хочу напиться, чтоб лишиться
  Рассудка навсегда и до конца!

* * * 


  Горек совести упрек ,
  Велики мои страданья,
  Но сам Бог меня обрек
  На невзгоды и скитанья,
  Если на свою беду
  Я плоды Эдема ныне
  Обменял на лебеду,
  Хоть соскучился по дыне!

ГИМНЫ ВИНУ 

I 


  Тобой всю жизнь я вдохновляться буду ,
  И влагу воспевать твою, как чудо.
  Давно с кувшином побратался я –
  Сосу нектар из милых уст сосуда.
  «Ты пьяница!» – корят меня друзья,
  И пристают с вопросами: «Докуда?!»
  « Бальзамом Гилеада , – говорю, –
  Врачую свой недуг, когда мне худо!»
  Кто от кувшина отречется в этом мире,
  Когда ему всего двадцать четыре ?

II 


   У пришельцев, у левитов, у сирот
  В праздники, обычно, пировал народ.

  Вот и ныне праздник. Человек один –
  Сирота, левит, пришельцем тут живет .

  Так утешь его тем, что охотно в рот
  Льет беспутный люд и праведный народ.

* * * 


  Вот друга дом: войди в него с приветом,*
  Бокал в руке заменит солнце светом.
  Красно вино и в хрустале ясно,
  И посрамит кораллы алым цветом.
  Хрусталь за гранями его бы скрыть желал,
  Но нет, и он не преуспеет в этом.
  Оно в меня войдет – и грусть уйдет,
  И связан буду с ним любви заветом.
  И каждый тут по своему хорош,
  Будь он певцом, лютнистом иль поэтом.
  (Это стихотворение перевел А. Газов-Гинзберг.)

  1. Одно из самых известных произведений Иегуды Галеви. Переводилось более шестидесяти раз на разные языки мира. В некоторых общинах его принято читать в синагогах 9 ава – в день поста и национального траура в связи с разрушением Иерусалимского Храма. Под узниками Сиона подразумеваются изгнанники еврейского народа, вынужденные томиться вдали от Земли Израиля.
  2 Я в сердце ношу Бейтэль, Махнаим и Пениэль – библейские места, связанные с жизнью праотца Иакова (Бытие, 28:19; 32:3.31).
  3 В Хевроне, главу склонив у славных гробниц твоих – речь идет о пещере Махпела в Хевроне, купленной Авраамом у сыновей Хета для захоронения Сарры; впоследствии стала семейным склепом наших праотцев. Одна из святынь еврейского народа
  4 И там, среди этих гор, те две – Аварим и Ор – библейские места (как и упомянутый выше «седой Гилеад»), сыгравшие видную роль в еврейской истории.
  5 Где Храма развалины пусты средь пустынь твоих – речь идет о разрушенном Иерусалимском Храме. В Святая святых хранился ковчег со скрижалями Завета.
  6 И мах херувимских крыл навек от очей укрыл / Ковчег со скрижалями. Святыню святынь твоих – ковчег был украшен фигурами двух херувимов. Существует предание, что уже во времена пророка Иеремии скрижали Завета исчезли из Храма. Судя по Второй книге Хасмонеев, сам Иеремия спрятал ковчег со скрижалями от вавилонян до разрушения Храма.
  7 Как вспомню я Оголу – отраву, как воду, пью, / А вспомню Оголиву – и пьян я бедой твоей – в пророческих видениях Иезекииля (23:4) Огола – Самария, а Оголива – Иерусалим.
  8 Одно из самых известных стихотворений Иегуды Галеви, переведенное на десятки языков.
  9 Как исполню здесь, в чуждом краю, все заветы, обеты, зароки? – речь идет об обете поэта посетить Землю Обетованную, что было в ту пору делом исключительно сложным и трудновыполнимым.
  10 …гнет Эдома жестокий – власть крестоносцев. Эдом –небольшое государство древности, населенное эдомитами, враждовавшими со своими северными соседями – израильтянами. Не только Иегуда Галеви, но и другие еврейские средневековые поэты использовали это название для обозначения христиан, в частности – крестоносцев.
  11 В оригинале – акростих. Начальные буквы строф образуют имя поэта – Иегуда. Стихотворение в целом – восторженный гимн в честь Иерусалима.
  12 Там в небе, летучи, /Вздымались куренья – в Иерусалимском Храме во время богослужения воскуривали благовония.
  13 Росою с Хермона / Придет избавление – перекликается со стихами из Псалмов (133), где повествуется о благодатной росе Хермона, спускающейся на горы Сиона, на которых воцарится Божье благословение и вечная жизнь.
  14 В оригинале – акростих. Начальные буквы строк образуют еврейский алфавит.
  15 Спешу я укрыться / В тени Сириона – имеется в виду гора Хермон, которую сидоняне называли Сирионом (Второзаконие, 3:9).
  16 Гляжу в эти дали – / Долину Видений – речь идет о Иерусалиме (Исайя, 22:1).
  17 Где скрыты скрижали – тайное место, куда пророк Иеремия спрятал ковчег со скрижалями Завета (см. комментарии 5, 6 этого раздела).
  18 С этой горы Моисей обозревал перед смертью Страну Обетованную.
  19 Ты море спроси, что он рассек – Чермное (Красное) море, которое расступилось перед евреями, когда Моисей выводил их из Египта.
  20 И куст, что горел на Божьей горе – терновник, объятый пламенем и не сгоравший на горе Хорив, в Синае. Здесь Господь впервые явился Моисею и сообщил о его великой миссии по вызволению евреев из египетского рабства.
  21 Тебя навестить я даю обет – заключительная строка стихотворения свидетельствует о том, что оно написано до поездки Иегуды Галеви в С трану Израиля (первая строка могла создать впечатление, что поэт уже достиг этой горы).
  22 Из авторского примечания к стихотворению явствует, что оно было написано в период подготовки Иегуды Галеви к поездке в Эрец Исраэль. Мысленным взглядом обозревая предстоящий путь, поэт рисует в своем воображении бурю на Средиземном море, которое ему предстояло пересечь. При этом мастерски использованы некоторые образы из Псалмов (107), где речь идет о «ходящих по морю на кораблях», т.е. о мореходах.
  23 И свой жребий продашь за горшок чечевицы? – намек на библейский рассказ об Исаве. Вернувшись усталым и голодным после охоты, он, не задумываясь, продал свое первородство брату Иакову за чечевичную похлебку.
  24 Будь отважнее льва и быстрее оленя – парафраз известного изречения из сборника назидательных притч и афоризмов (III век до н.э. – II век н.э.), «Пирке авот» («Поучения предков»), входящего в состав Талмуда. Изречение это гласит: «Будь отважен, как леопард, легок, как орел, быстр, как олень, и силен, как лев, выполняя волю Отца своего небесного» (гл. 5, стих 21).
  25 Ты к Святая святых поспеши обратиться – Святая святых – небольшая, отгороженная завесой часть Иерусалимского Храма, где хранились скрижали Завета и куда лишь изредка имел доступ первосвященник. Взоры молящихся были всегда обращены в сторону Святая святых.
  26 Вспомни Чермное море и вспомни о чуде, / Что во веки веков поминать будут люди – поэт имеет в виду библейский рассказ об исходе евреев из Египта. Чермное (Красное) море разверзлось перед израильтянами, и они прошли по нему, как по суше. Когда же египтяне ринулись им вдогонку, морские воды сомкнулись и поглотили их вместе с колесницами и всадниками.
  27 Воскресит мертвецов, плотью кости оденет, – т.е. осуществится известное «видение» пророка Иезекииля (гл.37) о сухих костях, по слову Божьему облекшихся плотью, жилами, кожей и оживших.
  28Это стихотворение является окончанием предыдущего. Ввиду того, что нарисованная здесь картина ночного штиля резко отличается по средствам изобразительности от картин морской бури, переводчик изменил стихотворный размер отрывка и снабдил его самостоятельным заголовком.
  29 …в тот край, куда /Я заветной мечтой стремился всегда – имеется в виду Эрец Исраэль – Земля Обетованная.
  30 Дикари-разбойники на челноках – берберы. В стихотворениях Иегуды Галеви они именуются «филистимлянами» или «хеттами».
  31 Мне ль, Иегуде, Иегуду забыть?! – внука поэта также звали Иегудой. Обычно у евреев имена даются лишь в память умерших родственников, но в средневековой Испании отмечены многочисленные отступления от этого правила.
  32 Западом он на Восток гоним – под «Западом» подразумевается западный ветер. Такого рода обороты обычны для еврейской средневековой поэзии. В своих «Морских песнях» поэт воздает хвалу западному ветру, приближающему его к заветной цели, и горюет, когда дует восточный ветер, мешающий ходу судна.
  33 Тут в гроб деревянный он заживо пег – речь идет о судне, на котором находился поэт. Оно было переполнено сверх всякой меры.
  34 В его руинами ставшем дому – развалины Иерусалимского Храма, Западная Стена (Стена Плача) которого и поныне является величайшей еврейской святыней.
  35 Написано во время морского путешествия.
  36 Ты отдых найдешь у священных гор – имеются в виду Храмовая гора, Масличная гора, гора Скопус и другие горы Иерусалима.
  37 Кто горы и создал ветер – цитата из книги пророка Амоса (4:13).
  38 И ветру западному дуть / Вслед кораблю ты не мешай –(см. также комментарий 32). В стихотворении виртуозно обыграны три значения еврейского слова «арави» – «западный ветер», «арабский» (в оригинале: «арабский гнет»; см. предпоследнюю строку перевода) и «моя гарантия» (в оригинале. Бог – гарантия поэта, что его цель будет достигнута; в русском переводе этот оттенок не сохранился).
  39 Чужбины гнет сними с меня… – для уроженца Испании Иегуды Галеви его родина была в ту пору «чужбиной» и злой мачехой, ввиду гонений на евреев, а Эрец Исраэль он считал родиной.
  40 Это стихотворение было написано во время морского путешествия. Поэт имеет в виду всемирный потоп, о котором повествуется в книге Бытия (гл.7). Он сравнивает с ним бурю, развивавшуюся на море. Все образы стихотворения, включая «ковчег» (Ноев ковчег) и «гору» (гора Арарат, в данном контексте – Храмовая гора) ассоциируются у читателя с картиной всемирного потопа.
  41 Разгневанный Левиафан… этот образ позаимствован поэтом из книги Иова (гл.41). Буря, поднявшаяся на море, – результат быстрого движения морского чудовища Левиафана, который заставляет «закипать» море. Пенящееся море напоминает косматые седины.
  42 Публикуется лишь фрагмент стихотворения. В оригинале акростих: начальные буквы строф образуют имя «Иегуда». Хотя темой стихотворения служит описание бури, нельзя с уверенностью утверждать, что оно запечатлело личные переживания поэта во время морского путешествия. Тщательно анализируя словесную ткань стихотворения, некоторые исследователи склонны считать, что оно было написано еще до поездки Иегуды Галеви и вдохновлено стихами из Псалмов (107), о чем уже упоминалось выше (см. комментарий 22). Концовка стихотворения, которая не переведена, звучит оптимистически, что характерно для Иегуды Галеви.
  43 Сам пророк Моисей… – основоположник иудаизма, с именем которого связан исход евреев из Египта и получение скрижалей Завета с Десятью заповедями на горе Синай. В стихотворении поэт обращается также к брату Моисея первосвященнику Аарону и его сестре пророчице Мириам.
  44 Тут им Левиафан… – см. комментарий 41.
  45 Это стихотворение посвящено Моше Ибн-Эзре (1070-1139), выдающемуся поэту и теоретику стихосложения. Стихотворение написано в панегирическом жанре, весьма распространенном в еврейской средневековой поэзии.
  46 Иль вспомнилось имя одно – Моисей, / Что молва по земле прославляет по всей? – для возвышения своего друга и покровителя Иегуда Галеви использовал совпадение его имени с именем вероучителя Моисея. Характерный прием для еврейской средневековой поэзии, с которым мы будем встречаться неоднократно.
  47 А к плащу твоего превосходства пришить / Бубенцы этих рифм я прошу разрешить – в книге Исхода (гл.28) сохранилось подробное описание одеяний первосвященника Аарона. К подолу его ризы были прикреплены золотые колокольчики, «чтобы слышен был их звук, когда он будет входить во святилище пред лице Господне и когда будет выходить…» Этот библейский образ и использовал здесь Иегуда Галеви.
  48 Первая часть этого стихотворения – гневная филиппика против ограниченных и самодовольных богачей Севильи, среди которых поэту довелось жить в очень трудных материальных условиях. Начиная со строки «Единственный нашелся среди вас» – идет хвалебная ода в честь визиря Абу Альхасана (Меира) Ибн-Каманиэля, известного мецената, пришедшего на помощь поэту в тяжелые годы нужды.
  49 Кто древом жизни деньги признает, / Познанья древо в страхе оплюет – здесь поэт использует образы библейского рая, в котором росли древо жизни и древо познания. Для коснеющих в невежестве богачей Севильи деньги – величайшая ценность на земле («древо жизни»).
  50 Вам мудрость – угля жгучего страшней – по мнению богачей Севильи в учении и образованности таится большая опасность. От знаний – одни лишь беды, подобно ожогам от горящих угольев.
  51 С какой поклажей справится осел… – имеется в виду поклажа (груз) знаний.
  52 Скот пред стеной коленопреклонен, / А пред какой –того не смыслит он – подобно тому, как скотина растягивается у стены сарая, богачи Севильи во время молитвы обращают свои взоры в сторону Стены Плача и склоняются перед ней, не понимая, однако, смысла своих действий и слов молитв, которые механически произносят.
  53 Мне древом жизни длань его была, / Познанья древом – слово и дела – эти строки противопоставлены 7-й и 8-й строкам стихотворения, где также говорится о «древе жизни» и «древе познания».
  54 С достоинством, как митру Аарон – имеется в виду первосвященник Аарон, для богослужений надевавший особый головной убор – митру.
  55 Это стихотворение написано в честь Ибн-Каманиэля (см. комментарий 47 этого раздела), в связи с его отъездом и вынужденным расставанием. Последние две строки стихотворения написаны не на иврите, а на арабском просторечии. Свои дружеские и любовные послания поэт часто завершал на разговорном арабском или даже на причудливой смеси арабского с испанским.
  56 Это стихотворение посвящено другу поэта Иосефу (Абу-Амару) Матка.
  57 Ведь эта песня – шило, чьим чудесным / Ты острием проколото словесным/ – поэт имеет в виду закон Моисея, изложенный в книге Исхода (гл.21), согласно которому раб-еврей на седьмой год должен быть обязательно отпущен на свободу. Но этот закон не относился к жене раба, если он получил ее из рук господина, и к их детям. И если раб, желая сохранить семью, отказывался от свободы, то полагалось в присутствии судьи подвести его к двери или косяку и проколоть ему мочку уха шилом, в знак вечного и добровольного рабства. Свои отношения с музой поэт уподобляет отношениям раба и господина, когда первый верой и правдой служит второму. Отсюда и вывод: «И, значит, я остаться должен снова / Рабом покорным песенного слова».
  58 Ответ на стихотворение, полученное от поэта Шломо (Соломона) Ибн-Гиата; сохранилось лишь два стихотворения религиозного характера. Публикуется с сокращениями. В ответном послании содержится, кроме традиционных для подобных стихов сетования в связи с разлукой, описание ночной бури, предрассветных сумерек и почтового голубя, который доставил письмо Ибн-Гиата.
  59 Когда против солнца луна ополчиться дерзнула – здесь дается описание ночной бури, которая рисуется как заговор темных сил природы и луны против солнца. Ночное светило вздумало властвовать на небе, решив, что «солнце в закатных полях утонуло».
  60 Небесное стадо, что пас я, очей не смыкая – в еврейской средневековой поэзии звезды часто уподобляются стаду, а человек, страдающий бессонницей и глядящий на звезды, – пастуху. В данном случае речь идет о самом поэте, который жалуется на бессонницу.
  61 Но как я завидую вечно сплоченным Плеядам – в отличие от них, поэт разлучен с друзьями, как разобщены между собой упомянутые строкой выше звезды Большой Медведицы.
  62 Изменит ли черный свой цвет негритянская кожа? / Пятнистость пантеры и с неба не смоется тоже! – это парафраз известного изречения пророка Иеремии (13:23): «Может ли эфиоп изменить свою кожу, а пантера – свои пятна? Так и вы можете делать добро, выученики зла!»
  63 И вот – ветерок, затаясь меж деревьев, случайно – ветерок в еврейской средневековой поэзии – первый вестник приближающегося утра.
  64 И то ли в ней мирры, то ль ладана в ней ароматы – в ту пору было принято письма друзьям окроплять благовониями.
  65 Как ночь, ее строки… – послание от Ибн-Гиата написано черными чернилами.
  66 Ряды этих строчек с кедарскими схожи шатрами, / А свиток – белее завес в Соломоновом Храме – «шатры кедарские» (черные) и «завесы Соломоновы» (белые) – образы, заимствованные из «Песни Песней» (1:5) и символизирующие красоту.
  67 Кто строки видал из огней драгоценных каменьев –намек на скрижали Завета, с которыми сравнивается послание Ибн-Гиата. Согласно древней легенде белые огненные письмена заповедей были высечены на черном огненном фоне (в отличие от обычного письма черным по белому).
  68 Опубликовано в разделе посланий неизвестным лицам.
  69 Видел я налитые колосья во сне, / А достались пустые, иссохшие мне – парафраз знаменитого сна фараона о семи налитых колосьях, которых поглотили семь тощих колосьев, что предвещало семь лет неурожая (Бытие, гл.41).
  70 Как и предыдущее стихотворение, относится к посланиям неизвестным лицам. Публикуется с небольшими купюрами
  71 Лишь только ухо проколет им шило – см. комментарий 57
  72 … Твои имена / В наших сердцах – как печати – характерный для еврейской поэзии образ большой преданности: в древности владелец именной печати никогда с нею не расставался и никому ее не доверял.
  73 Шломо Ибн-Фарусаль занимал видный пост в Кастилии. Стихотворное послание было приурочено к его возвращению из Арагона домой. Но в пути Ибн-Фарусаль был убит, и послание так и не было вручено. Так как убийство произошло 3 мая 1108 года, ясно, что публикуемое стихотворение было написано незадолго до этого. Таким образом, оно, в отличие от большинства других произведений Иегуды Галеви, датируется довольно точно. В первых шести строфах стихотворения описывается разлука с «чаровницей», которая поет скорбную песнь под аккомпанемент лютни. Такое своеобразное вступление призвано усилить чувство радости в связи с возвращением долгожданного Ибн-Фарусаля в родной город, чему посвящена вторая половина стихотворения.
  74 Что с ланью прекрасной? – с этой строки начинается основная часть послания. Лань в еврейской средневековой поэзии – синоним возлюбленной.
  75 Земля его жаждет, любовью больна – предстоящая встреча родного города с Ибн-Фарусалем изображается, как встреча возлюбленных, что соответствует обширному вступлению, посвященному «чаровнице». При этом поэт использует лексику «Песни Песней» (2:5): «Я больна любовью», – слова Суламифи, влюбленной в Соломона – От того, что героя этого послания тоже зовут Соломоном, образная сила сравнения возрастает.
  76 Это стихотворение, написанное в честь друга поэта Ицхака (Исаака) Аль-Ятома, распадается на две части –описание расцветающей летней природы (первые 40 строк) и восхваление друга. Поэт хочет показать, что не только друзья, но и вся природа ликует, когда он вспоминает Аль-Ятома.
  77 Как лед их прозрачная кровь, охлажденная в яме – вино, хранящееся в погребах.
  78 Стихотворение посвящено известному поэту-современнику Иегуде Ибн-Гиату, с которым Иегуда Галеви был много лет связан тесными узами дружбы.
  79 Стихотворение посвящено братьям-поэтам Моше и Ицхаку Ибн-Эзра. Публикуется с небольшими сокращениями.
  80 Как в Содоме – древний Содом – город на берегу Мертвого моря, который, как гласит Библия, был разрушен огненно-серным дождем за грехи его жителей.
  81 О, не писчий тростник – благовонные стебли – все, что выходит из-под пера братьев Ибн-Эзра, настолько значительно, что писать это следовало бы особыми перьями, сделанными из благовонных стеблей.
  82 Самоцветы их слов с Моисеевых дланей, / Иль души Аарона вошло в них сиянье? – речь идет о вероучителе Моисее и о его брате первосвященнике Аароне.
  83 Словно неопалимый кустарник Синая – произведения поэтов уподобляются неопалимой купине. В книге Исхода (гл. 3) рассказывается, как Бог явился Моисею в пламени тернового куста, который горел, но не сгорал.
  84 Адресовано неизвестному лицу и написано, видимо, по конкретному поводу. Последняя строфа, где упоминаются какие-то суммы, а также строка «мой ли, твой карман –одно» дают основание предполагать, что речь идет о каких-то деликатных денежных взаимоотношениях.
  85 Посвящено другу поэта Иосефу Бен-Цадику. Последние две строки написаны по-арабски.
  86 Эта траурная элегия написана, как явствует из примечания, «на смерть одного из великих людей нашего поколения, которого звали Иосифом». Последняя строка каждой строфы – цитата (иногда с небольшими отклонениями) из знаменитой истории об Иосифе Прекрасном, Которого братья продали в рабство. Он, однако, не только не погиб в неволе, но благодаря своему таланту разгадывать сны, стал первым министром фараона, и в трудные годы засухи и неурожая великодушно спас своих братьев от голода и гибели, простив им их недостойное поведение. С виртуозным мастерством пронизав стихотворение умело подобранными цитатами, поэт возвеличивает усопшего, как бы приписывая ему те же достоинства, которыми обладал его знаменитый тезка. Публикуется в сокращенном виде.
  87 Свадебная песня, написанная в виде акростиха. Начальные буквы строф образуют фразу: «Иегуда Галеви, крепись!» Публикуется с сокращениями. Любопытно отметить, что в последней, опущенной строфе внезапно зазвучала печальная нота, диссонирующая со светлой тональностью всего стихотворения. Это неслучайно: религиозный обычая предписывает во время свадьбы, новоселья и других торжеств – вспоминать о разрушении Иерусалимского Храма, дабы веселье не было полным, и поэт следует этому предписанию. На свадьбах о разрушении Храма напоминает разбитая рюмка, на новоселье – кусок неоштукатуренной стены и т.п.
  88 Гранаты в ладонях сожму – в еврейской поэзии сравнение женской груди с гранатами и яблоками стало традиционным.
  89 Импровизация, написанная поэтом, когда он проходил мимо реки, на берегу которой девушки стирали белье. «Офра» – молодая газель – в средневековой еврейской поэзии – имя нарицательное для обозначения молодой красивой девушки.
  90 Из цикла стихов, посвященных неизвестным лицам.
  91 Прикрыта волос золотою фатой – красавица, о которой идет речь, – светловолосая, может быть, даже рыжая, что не соответствовало эстетическому идеалу красоты средневековых еврейских поэтов, воспевавших обычно жгучих брюнеток.
  92 Саронской лилией в ответ - Суламифь из "Песни Песней" называет себя Саронской лилией. С тех пор это словосочетание стало синонимом прекрасной женщины.
  93 Тебе не нужно украшений – заключительные строки стихотворения написаны по-арабски.
  94 В древнееврейской поэзии лань, как и газель – синоним прекрасной девушки. В притчах Соломона (5:18, 19) читаем: «Пусть будет благословен твой источник, и радуйся жене юности твоей – любезной лани и серне, полной красоты…»
  95 За кровь мою кто взыщет вено? – вено – выкуп за невесту, выплачиваемый женихом, а также приданое невесты. В данном контексте – выкуп, вира (штраф) за убийство.
  96 Сказала ты: «Мой милый, знай…» – заключительные строки этого стихотворения написаны на смеси арабского с испанским, бытовавшей в разговорной речи.
  97 Рыжевласая, чья стать – видимо, это стихотворение, как и «Красавица ночью меня посетила», посвящено одной и той же девушке: и там, и здесь, вопреки поэтической традиции, воспевается светловолосая красотка.
  98 Двум яблокам ее хвала! – см. комментарий 88.
  99 Ушла… – стихотворение осталось незаконченным, так как переписчик изъял заключительные строки. Известно лишь, что они содержали жалобу возлюбленной и были написаны на арабо-испанском просторечии.
  100 Стихотворение относится к числу дружеских посланий неизвестным лицам.
  101 Забудем же печали – заключительные строки написаны по-арабски.
  102 Целуй меня, целуй в уста – заключительные строки написаны по-арабски.
  103 Парафраз из книги Судей (14:6): «И он растерзал его (Самсон – льва – А. Б.), как козленка…»
  104 Публикуется с небольшими сокращениями
  105 …бубенчик веселый, / Пусть так же звенит с твоего мне подола – модницы носили платья с маленькими колокольчиками на подоле. См. также комментарий раздела «К друзьям».
  106 И пусть я десницы и шуйцы лишусь – парафраз известного библейского изречения: «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть я лишусь своей десницы…», (Псалмы, 137:5).
  107 …страсти снопы, /Склоняясь твои лобызают стопы –здесь использован образ, заимствованный из сновидения Иосифа Прекрасного (Бытие, гл.37). Ему приснилось, что он с братьями на поле вяжет снопы. Внезапно снопы братьев окружили сноп Иосифа и стали ему кланяться.
  108 Два граната на ветке одной – см. комментарий 88.
  109 Я славлю Создателя мрака и света – цитата из утренней молитвы, в любовном контексте звучащая довольно смело и неожиданно.
  110 Это стихотворение полно образов из «Песни Песней», оригинально трансформированных поэтом. Уже первая строка – «Возлюбленный, в сад свой войди» заимствована из «Песни Песней» (4.16). «Пусть придет возлюбленный в сад свой и вкушает его сладкие плоды». Повторяющиеся с небольшими вариациями третья и шестая строки каждой строфы – «на это пастбище рая» и «лилий цветы собирая» – парафраз 2-го стиха шестой главы «Песни Песней» – «Мой любимый спустился в сад свой, в цветники благовоний, чтобы пасти стада и собирать лилии».
  111 Дарю два граната – см. комментарий 88 этого раздела. В оригинале стихотворение построено так, что последняя строка каждой из шести строф является цитатой из Псалмов, «Песни Песней», Исайи и других библейских книг. С большей или меньшей полнотой этот принцип Соблюден и в переводе. Так, например, третьи строфа в переводе кончается слегка видоизмененной цитатой из Псалмов (45:9): «Все одежды твои смирна, алоэ и кинамон».
  112 День сочетания сына Денницы с прекрасной другой, / Яркой звездой» – «Сын Денницы» (Исайя, 14:12) – жених, а прекрасная звезда – невеста.
  113 Публикуется с сокращениями.
  114 Воду из колодца собственного пей – будь верен своей жене. Заимствовано из Притч Соломона (5:15): «Пей воду из твоего водоема и текущую из твоего колодца».
  115 Слишком короток день мой, трудам нет конца/ –парафраз известного изречения из книги «Поучения предков» (2:20): «День короток, дел невпроворот, а работники ленивы, хотя плата велика и хозяин торопит». Изречение иносказательное: жизнь коротка, а успеть надо очень многое, люди же ленивы, хотя воздаяние за добрые дела велико, и Бог вознаграждает людей благами райской жизни.
  116 Это стихотворение – ответ Иегуды Галеви на упрек одного из его друзей, что он совсем забросил поэзию и не создает ничего нового.
  117 Вернется разве лев на ту тропу, / Где стали бегать мелкие лисицы? – здесь перекличка со стихом из «Песни Песней» (2:15), где лисицы изображены вредителями полей и виноградников: «Ловите лисенят, маленьких лисичек, которые портят виноградники…» Эти строки перекликаются также с известным изречением из «Поучения предков» (4:20): «Будь лучше хвостом льва, чем головой лисицы».
  118 Копить буду знаний богатство: быть может, / Скорей моих недругов зависть изгложет! – здесь использовано известное изречение из Экклесиаста (1:18): «Кто умножает знания, умножает огорчения». Поэт вступает в спор с Экклесиастом, решив накапливать знания, огорчения же… адресовать своим недругам.
  119 В оригинале – акростих. Начальные буквы нечетных строк образуют имя поэта – Иегуда. Поэт обращается к душе, все еще спящей «в лоне детства», хотя уже наступает старость – «в черноту волос вплелись седины».
  120 Мои деяния – страх воздаяния – в оригинале – акростих. Начальные буквы строф образуют имя поэта – Иегуда.
  121 Душа моя, вновь успокойся… – Первые две вступительные строки заимствованы из Псалмов (116:7), и все стихотворение написано в ритме этих двух строк.
  122 И коль не теперь, то когда, наконец – здесь перекличка с известным изречением мудреца Гиллеля (1 век до н.э.): «Если не я за себя – кто за меня? Но если я только за себя – что я значу? И если не сейчас, то когда же?»
  123 Вернися, вернись в отчий дом, Суламифь – любовь души к Богу уподобляется любви Суламифи из «Песни Песней» к царю Соломону.
  124 Акростих. Начальные буквы строф образуют имя поэта – Иегуда.
  125 В оригинале – акростих: первые буквы нечетных строк образуют имя поэта – Иегуда.
  126 Град великих царей, освященный Давидом – Иерусалим.
  127 Стихотворение это вдохновлено известными строками из Иеремии (31:34, 35), где говорится, что еврейский народ перестанет существовать лишь тогда, когда нарушатся законы движения солнца, луны и звезд.
  128 Погляди: вот они, города и селенья, / Что Израиля в древности были владенья – когда сыновья Иакова с их семьями впервые появились в Египте (при Иосифе Прекрасном), то, согласно Библии, им отвели область Гошен (Гесем), где они занимались скотоводством.
  129 Косяки метя кровью в знак предупрежденья – когда Бог, согласно библейскому рассказу, поразил всех первенцев земли египетской, первенцы израильские не пострадали, так как косяки их жилищ были помечены кровью агнцев, что служило предупреждением для ангела смерти, обходившего эти дома (Исход, гл.12).
  130 Бог явил тут свой облачно-огненный столп – при Исходе евреев из Египта впереди колонн двигался днем облачный, а ночью огненный столп (Исход, гл.13).
  131 Тут союзников Божьих была колыбель – имеются в виду вероучитель Моисей и его брат первосвященник Аарон, родившиеся в Египте.
  132 Отрывок из большого стихотворения ответа Иегуды Галеви на письмо друга, проживавшего в Каире. Содержит красочное описание природы Египта, поразившей поэта своим богатством. Тематически отрывок не связан со стихотворным ответом, являясь как бы введением к нему, и в сборниках стихов Иегуды Галеви часто публикуется как самостоятельное стихотворение.
  133 … Два города древних – Рамсес и Питом – «города для запасов» (Исход, 1:11), построенные, согласно Библии, порабощенными израильтянами для египетского фараона.
  134 Как будто взрастила их дочь Бетуэла – праматерь Ревекка (жена Исаака и мать Иакова).
  135 Четыре первые загадки посвящены перу.
  136 Так черная влечет его вода – чернила.
  137 Оно сует в колодезь острый нос – в чернильницу.
  138 Но если нет во рту его слюны – чернил.
  139 Пять у него советников – пять слуг – пять пальцев. См. комментарий 1 этого раздела.
  140 Дождевое облако
  141 Игла
  142 Игра слов: если в слове «мечты» отбросить его первую часть «меч» – останется «ты». Это и есть ответ на вопрос. В оригинале – та же игра слов, но достигнута специфическими средствами иврита.
  143 Из арабской надписи следует, что эта эпиграмма была написана, когда поэта забыли пригласить на праздничную трапезу, но он все же явился, однако, вскоре покинул этот дом.
  144 Написано по случаю того, что, распрощавшись с Моше Ибн-Эзрой (см. комментарий 1, раздел «К друзьям»), поэт очутился в обществе малоинтересного собеседника: «Я плоды Эдема ныне обменял на лебеду».
  145 В ответ человеку, приславшему поэту кувшин с вином.
  146 Бальзамом Гилеада… – имеется в виду вино. Гилеад –гористая местность на западном берегу Иордана между озером Кинерет и Мертвым морем. Славилась своим плодородием, виноградниками и садами и, в особенности, зарослями целебного бальзама, который был предметом экспорта в Египет и другие страны древнего Востока.
  147 … Когда ему всего двадцать четыре? – в оригинале –непередаваемая игра слов: «кад» – на иврите кувшин и в то же время сумма букв этого слова равна 24 (буквы еврейского алфавита имеют и цифровое значение). Поэту в ту пору было 24 года.
  148 Библейские законы уделяют особое внимание пришельцам, сиротам, а также левитам (Числа, гл. 3).
  149 … Человек один – / Сирота, левит, пришельцем тут живет – поэт использует такую редкую ситуацию, когда в одном лице сочетаются трое – сирота, левит и пришелец,