free web hosting | website hosting | Business Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
ЮЛИЙ МАРГОЛИН
ИЗРАИЛЬ

РУССКИЕ В ИЗРАИЛЕ

ПРОТИВ ШЕСТОЙ СИКОМОРЫ

СОН О СВОБОДЕ

ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ИВРИТА

НАД МЕРТВЫМ МОРЕМ

ПО ГОРАМ, ПО ДОЛАМ

УРОКИ ПРОШЛОГО

ДЕЛО СТАНОВИТСЯ СЕРЬЕЗНЫМ

ИЕРУСАЛИМ – ОБИТЕЛЬ МИРА

МЕГАЛОПОЛИС ТЕЛЬ-АВИВ

ИСТОРИЧЕСКИЕ ДНИ

О ПУТЯХ ПОЛИТИКИ

ФИЛОСОФИЯ СЛУЧАЯ

ЦАРСТВО БОЖИЕ ДАЛЕКО

ВОСПИТАНИЕ ДЕВУШЕК

ДЕТИ КАПИТАНА ШАЛИТА

ГОДОВЩИНА

ЧЕМ ЭТО КОНЧИТСЯ?

В ТРЕТЬЕМ ДЕСЯТИЛЕТИИ

КИБИЯ… И ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ


РУССКИЕ В ИЗРАИЛЕ

  Русские в Израиле не являются национальным меньшинством, как арабы или друзы, и, в отличие от немцев, никогда не пробовали селиться массово на Святой Земле. Немцы-колонисты проникли в Палестину в 19 веке, создали ряд цветущих поселений и жили с евреями в дружбе и согласии, пока «грех не попутал». Две тысячи их было интернировано в начале последней войны; дома, украшенные гакенкрейцами и портретами фюрера, опустели, и в новом Израиле не нашлось им места. Несколько сот русских продолжают жить в Израиле. Они разбросаны по всей стране, неорганизованы и не складываются в одно целое, которое можно было бы назвать «русской колонией».
  Можно различать две группы в их составе: религиозную, паломническую, еще до первой мировой войны прибывшую в страну, и беженскую, отдельные брызги великой войны, выплеснувшейся из России после революции и особенно после последней войны. Русское подворье, пятиглавый собор с зелеными куполами в центре Иерусалима, построенный еще во времена Николая Первого – символ России паломнической. Первый русский приехал в Палестину в 1106 году: игумен Даниил, ходивший ко гробу Господню и оставивший замечательное описание страны во времена крестоносцев. Советское правительство паломников не посылает, но прислало в Израиль архимандрита Поликарпа от Русской Духовной Миссии и представителя «Археологического общества», притязающего пока безуспешно, на наследство бывшего Русского Православного Общества в Палестине (земли и дома).
  Из числа монахов и монахинь, находившихся к началу еврейско-арабской войны 1948 года на территории Иерусалима, меньшая часть перешла на арабскую сторону, в Старый Город и Вифлеем, а большинство – около ста человек – осталось в Эйн-Керем под Иерусалимом и в Яффском монастыре (при котором живут также и члены советского посольства). После 1945 года часть русских в Палестине взяла советские паспорта, часть решила остаться. В войне за Независимость были русские добровольцы, отдавшие жизнь за восстановление Еврейского Государства. Только единицы вернулись в Сов. Союз, в отличие от местных армян, в массе реэмигрировавших в Армянскую ССР. Об этих армянах рассказывают, что один из них, прощаясь с приятелем в Хайфе, условился с ним так: если жизнь в Ереване понравится, – пришлет фотографию, где будет изображен стоя; если не понравится – сидя. В конце концов в Хайфу прибыла фотография – лежа.
  В один из последних дней октября собрались мы в экскурсию по стране с приятелем Крамаровским. О нем стоит рассказать отдельно. Александр Федорович, донской казак, голубоглазый, загорелый, седой, с энергичными движениями и юношеской горячностью (ему шестой десяток пошел), седьмой год живет в Израиле. В прошлом он советский педагог и директор подмосковной десятилетки. В свое время Ал. Фед. будучи бездетен удочерил трехлетнюю сиротку из детского дома, по имени Рива. Жене выбор его не понравился. Александр Федорович развелся с женой, а Риву оставил и воспитывал 15 лет, пока не нагрянули немцы в 41 году. Пришлось Риву переименовать в Риту, но гестапо все же Крамаровского арестовало. Александр Федорович, однако, доказал свое арийское происхождение и отстоял дочь. Обоих выслали на работу в Германию. По окончании войны Рива вышла замуж в Германии за приезжего израильтянина, эмиссара Хаганы. Так попал Александр Федорович в Израиль, в город Беер-Шеву, на край южной пустыни. В Беер-Шеве зять его, ныне майор, занимает видный военно-административный пост. С внуками А. Ф. разговаривает по-русски, а сам открыл в себе талант живописца: на веранде дома в Беер-Шеве устроена мастерская, рисует он масляными красками пейзажи, исключительно русской природы, со снегами и соснами, которые неплохо идут в Израиле.
  В тот день мы выбрались посетить нескольких русских знакомых в Эмеке. Автомобиль в полтора часа примчал нас из Тель-Авива в Хайфу. В поезде долго, в автобусе тряско, лучшее средство сообщения в Израиле – это «шерут», т.е. в машине, забирающей 7 пассажиров.
  В Хайфе пересели в автобус, поднялись на Кармель, откуда несравненный вид на город и залив. Город в три этажа: внизу порт, с обычной сутолокой, складами, трущобами выше – новый город, «Гадар» – «Краса Кармеля»; совсем высоко – виллы, пансионаты, рощи и знаменитый католический монастырь, давший имя ордену кармелитов. Мы не доезжая выходим в тихой улочке: калитка с простым деревянным желтым крестом, за ней просторный двор церкви Ильи-Пророка. Там сосны, крепкий запах хвои, земля, покрыта плотным настилом из опавших игол и шишек. Небольшая церковка укрывается в глубине двора – по праздникам бывает там человек 20-30… Дом у ворот деревянный, ветхий, вероятно, стоит с конца прошлого 1 века. Встречает нас Федосья Александровна, простая русская женщина с открытым и симпатичным лицом. В 1912 году приехала она в страну с группой паломников, да так и осталась. Дети ее родились и выросли в стране. Мы разговариваем с ее младшей дочерью, которая одинаково легко говорит по-русски, по-английски и на иврите. Русский язык в устах этой девушки, никогда не бывшей в России, звучит забавно, с мягким акцентом, похожим на немецкий. Так, видно, должны говорить русские, родившиеся на Кармеле. Узнав, что я пишу в газеты, Нина пугается, и я даю ей слово, что не буду сообщать о ней никаких лишних подробностей.
  Отсюда едем еще выше на Кармель и не без труда добираемся до Владимира Филимоновича Марцинковского. С ним я уже давно хотел познакомиться. Домик Марцинковского, с перголой, увитой цветами, висит над обрывом, ведет к нему крутой каменный спуск, который с переулка и заметить трудно.
  Хозяин – седоусый и типичнейший российский интеллигент – один из подвижников христианства в Израиле. Вся его жизнь посвящена пропаганде евангельского христианства. Это русский баптист (в отличие от американских баптистов, хоть и не знаю в чем разница). Марцинковский в первые годы Октябрьской революции боролся с атеизмом, выступал на диспутах с Луначарским (тогда еще позволяли «диспуты») и в 1923 году после тюрьмы и переживаний, о которых сам рассказал в книге «Записки верующего», был выслан заграницу. Уже 13 лет безвыездно в стране. Звали его в Канаду профессорствовать – отказался. В комнате его книги – на полках, на стульях, на полу. Библия на 18 языках. Марцинковский сотрудничает с Библейским Обществом в Лондоне, занят переводом Библии на русский и украинский (перевод Кулиша уже устарел). Мягкий, сердечный голос, в молодых глазах выражение непоколебимой радостной веры. Счастливец! Он и меня, провожая, к порогу, пробует завербовать в «евангельские братья», снабжает адресом в Тель-Авиве, вручает брошюры, вышедшие в стране: «Сущность христианства» и «Ответ христианина проф. Клаузнеру», автору знаменитой книги о Христе с еврейской точки зрения.
  Перед отъездом в Эмек успеваем еще навестить Бровко Василия Ефимовича. Вот еще одна русская биография сталинской эпохи. Стоит перед нами человек лет 45, с кротким усталым лицом белорусса. В 1930 году Бровко перешел границу Афганистана с партией в 13 человек. Было в том числе двое евреев. Мыкался 5 лет по Персии и Месопотамии. Работал в порту в Басре в Ираке. В конце концов пробрался нелегально в Палестину. 15 лет спустя – это слесарь, мастер на все руки, работает в «Сакони-Вакуум», женат на православной, говорящей по-русски арабке, имеет четверых детей. Это безропотный труженик. Помогает он и родным жены в арабской деревне Рами. В комнате Бровко масса диковинных вещей: резьба по камню, игрушки-бабочки, сделанные с большим искусством и только-только не летающие. Кроме того, Бровко показывает папку чертежей «летающих тарелок»: он разработал план летательных снарядов круглой формы, со всеми подробностями, лучше геликоптера, и, глядя на чертежи, нам становится ясно, что это человек творческой фантазии, механик-мечтатель, один из тех самородков-самоучек, которыми так богат был всегда русский народ. Сколько таких безвестных Бровко в русской нации! Сколько их погибло при попытке перехода через границу и в скитаниях по чужим землям!
  С Крамаровским мы возвращаемся в блестящий центр Хайфы. Садимся за столик кафе на улице Герцля, мимо нас льется толпа, вечерние огни зажглись, мерцают зеленые, красные, розовые неоны, и последние автобусы уходят за город. В один из таких автобусов мы погружаемся и в 8-ом часу вечера отбываем в Эмек. Три четверти часа спустя бредем по пыльной дороге в темноте, только цикады звенят, за нами гора – гора и огоньки. Это деревня Кириат-Харошет. Здесь обосновалась семья Жулиных – «свидетелей Иеговы». Эта секта встречается во многих странах. О героическом поведении ее последователей в гитлеровских лагерях я читал в известной книге Маргариты Бубер-Нойман, но с русскими «свидетелями Иеговы» встречаюсь впервые.
  Входим в просторный деревенский дом, бетонной стройки, как обычно в Израиле. Незатейливая мебель, но есть электричество и радиоаппарат. Хозяина не застали – уехал на охоту в Хуле (там над озером в болотах дикие вепри). Встречает нас приветливая и милая Поля, Пелагея Самойловна, и рассказывает, как в 24-м году всей семьей (девятеро детей!) «крали» румынскую границу. Отец-молоканин из-под Моздока привез их в Святую Землю, и там Поля, которой было 13 лет, испугалась прививки, увидев щипцы в руках врача, подняла крик: «Обманули! Мед-молоко обещали (отец по Библии объяснял: «Страна, текущая молоком и медом»), а тут иголки ширяют!»
  Двор Жулиных – центр для русских всей околицы. И «дядя Александр» из Беер-Шевы чувствует себя здесь как дома. Мое внимание привлекают брошюры на русском языке в яркой кричащей обложке: «Кризис» и «Почему преследуют свидетелей Иеговы?», лежащие на столе. Брошюры напечатаны в Америке. Слышал ли кто-нибудь о таком авторе: судья Rutherford из Чикаго? Это главный идеолог и писатель «свидетелей Иеговы», и по распространению могут сравниться с его писаниями только… сочинения Сталина. Сто тридцать миллионов! Брошюра «Кризис» (в год великой депрессии 1932) напечатана в 22 миллионах экземпляров, так указано на обложке. И маленькая Валя, белобрысая и живая как ртуть девчонка 7-ми с половиной лет, с озорными глазами и звонким голоском, которая при появлении гостей немедленно выскочила из кровати, – при виде брошюры в моих руках принимает необыкновенно достойный и постный вид:
  – Это божеская книга!
  – Валя, а ты в Тель-Авиве была?
  – А как же! и ган-хайот видела! (зоологический сад).
  – А с кем ты играешь здесь?
  – У меня товарищи: Шломик и Юдит!
  На следующий день утром Валя как вихрь врывается в комнату, где мы с Александром Федоровичем еще лежим в кроватях.
  – Молода ты еще около дяди греться! – внушительно произносит Александр Федорович, и мы выходим во двор. Двор Жулиных лежит в ложбине между гор. Огород. Лошадь пасется на полянке. Гуси, куры, индюшки за загородками.
  – Это все наше! – победоносно кричит Валя и ведет меня вперед: там свинарник, поросят тридцать всех размеров. Самых маленьких каждые два или три часа кормит молоком из бутылки Пелагея Александровна. Огромная матка лежит, отвалив рыло.
  – Вот эти все наши! – объясняет Валя. – А эти с шутафутом (в компании). Идите смотреть, какое кушанье для свинок!…
  Во дворе чан с пойлом из тыквы и другой – с сечкой. В Тель-Авиве ветчина по 11 и 12 фунтов кило, свиноводство выгоднее молочного хозяйства, поэтому Жулины весной продали коров и купили поросят.
  Возвращаемся к завтраку. За столом разговор ведется о божеском. Я спрашиваю Сашу, парня 16 лет, с большими руками и ногами и стыдливой улыбкой на широком лице:
  – Ты тоже свидетель Иеговы?
  – А как же!
  Он учится во французской миссионерской школе, еще со времен англичан. Школа бесплатная, туда и многие евреи отдают детей (из самых религиозных, считающих светскую сионистскую школу большим соблазном, чем открыто нееврейскую).
  Зато девочка второго Жулина-брата в соседнем поселке Нешер ходит в еврейскую школу: под рукой и школа хорошая.
  Старшая сестра Вали с мужем недавно уехала в Калифорнию и хорошо устроилась. Это соблазн для Саши, но сама Пелагея Александровна тверда: «Мы, свидетели Иеговы, о мирском не думаем, что имеем, тем довольны, нам и здесь хорошо».
  Позавтракав, мы с Крамаровским пускаемся в дорогу. До ближайшей Кфар Иегошуа 6 километров Там тоже русские. Идем не спеша, и Валя нагоняет нас на лошади: босые ножки торчат вперед, в глазах восторг, и улыбка во весь рот без двух верхних зубов.
  – Ух, зелье-девка! – говорит Александр Федорович.
  Выходим на улицу Кириат Харошет. Валя пускает лошадь рысью, ребятишки бегут навстречу, и она естественно переходит на иврит:
  – Аль тига ба сус! – кричит детям (не тронь коня!). Валю в Кириат-Харошет знают все. Тяжелый грузовик пылит мимо; работник, стоя сзади на платформе, оглядывается на нее и весело машет рукой.

  Афула – местечко, где перекрещиваются коммуникационные линии Нижней Галилеи. За последние годы оно разрослось, окружилось новыми пригородами. Выйдя за черту местечка, мы пошли прямо по полю, по протоптанной стежке среди сотен новых маленьких белых домиков с черепичными крышами. Далеко за ними стоял Табор (гора Фаворская), как круглая шапка, с белым пятном монастыря на вершине, – в месте, где по преданию свершилось чудо Преображения, и Петр сказал Иисусу: «Равви, хорошо нам здесь быть», и предложил построить три кущи: для Учителя, Моисея и пророка Илии. Теперь в сотнях домиков у подножия Табора жили пришельцы из Южной Аравии и другие, с европейского севера. Рядом жили иммигранты из Асмары, итальянского Сомали и семья Милюхиных. Абиссиния и Кавказ, Йемен и Каспий.
  Как попали Милюхины в Израиль? Очень просто. Милюхины имели рыбные промыслы где-то южнее Баку, близ персидской границы. Ловцы – для них море то же, что орловскому мужику ржаное поле или охотнику тайга. Милюхины ловили осетра, севрюгу, белугу (а какой балык делали!). Конечно, и рабочих держали. В должный срок их раскулачили. Дом, снасть, лодки – все пошло в колхоз. Но море в колхоз не запишешь, и море – вольная дорога в свет; оно манит, прельщает. Милюхины украли собственную лодку и под двумя парусами – четверо взрослых, четверо детей – прокрались мимо стражи в открытое море. Трое суток были в пути и прибились к персидскому берегу.
  Было это в 1932 году, а в 1950-ом, после долгих мытарств на дикой персидской земле («у них русского зарезать – семь грехов простится»), Милюхины решили опять придвинуться к морю, и кстати представилась оказия: в «Еврейском Комитете» в Тегеране, где Милюхина год полы мыла и никакой работы не боялась, ей предложили со всей семьей, если желает, место в самолете в Израиль. Таким образом Милюхины прибыли в порядке иммиграции персидских евреев, на самолете, прошли обычную процедуру неимущих иммигрантов в Израиле: 7 месяцев в палатке, а потом – бесплатный дунам земли на переселение, жилплощадь в серийном домике с выплатой 6 фунтов в месяц, 45 метров труб для орошения огорода, 13 кур – и хозяйничай, как знаешь.
  Милюхины – молокане. Ужиться могут везде и всюду. Однако на рыбную ловлю Милюхина не взяли – стар показался, да и что за рыба сардинка для человека, привыкшего к каспийским осетрам. Вот и приходится Милюхину служить где-то при полиции, сын слесарничает, а мать дома хозяйничает. И надо сказать, что никто из соседей не имеет такого огорода, где ни один вершок не остался неиспользованным, клубника на грядках и еще место осталось для птицы.
  В домике – примерный порядок, цветочки, коврики, занавесочки, на стенах цветные картинки из иллюстрированных журналов. Место «Нивы» заняли вырезки из журнала «Америка» на русском языке. Америка – цель Милюхиных, они терпеливо ждут, пока друзья пришлют аффидэйвиты и консул в Хайфе включит их в русскую квоту. Суждено им вернуться к морю, но на этот раз это будет не Средиземное с пустяковой сардинкой, а Пасифик у берегов далекой Калифорнии. Мне не повезло в этот приезд, и я не застал дома Милюхиных. Времени было мало, нас ждали в другом месте. Мы выбрались из Афулы довольно поздно. У въезда в Назарет полицейский остановил машину «Проездом? Пассажиров не ссаживаете? – и махнул рукой. Мы промчались через узкие улочки арабского города, до сих пор остающегося под военным управлением, мимо кофеен, мимо главной в Назарете церкви Благовещения, в подземельях которой показывают за решеткой место, где стоял дом Иосифа и Девы Марии, и скатились в равнину. Окружили Табор с другой стороны. Здесь на полях, где Саладин разгромил крестоносцев, ныне невозмутимый мир и покой, один за другим мелькают цветущие кибуцы и колонии, в том числе и Седжера, где Бен Гурион работал батраком.
  Миновали столб с надписью «Уровень моря» и начали спуск в Тивериаду. Озеро лежит в глубокой впадине, и еще до того, как открывается вид на Кинерет – Галилейское море в форме арфы с панорамой города на западном берегу – видна круто нависшая стена противоположного высокого берега. Прекраснейший вид, и нет сомнения, что он немного изменился с евангельских времен. Так же точно дремало озеро – арфа, на ста семидесяти квадратных километрах, в рамке гор и селений, и таким же точно видели его глаза галилейских рыбаков и их Учителя, когда спускались они из Каны, Назарета и Верхней Галилеи к Капернауму или Магдале… Тивериада Ирода Антиппы еще только начиналась стройкой в те времена. В миг, когда за поворотом дороги внезапно открывается дивная панорама озера, у впервые приезжающих вырывается восклицание восторга, а кто уже знаком с Кинеретом, ищет глазами и то, чего не видно: зелень субтропической долины Иордана, который невидимо втекает с севера, вытекает на юг, и далеко над нею в прозрачном воздухе хребет Хермона, покрытый вечным снегом и различимый только в ясную погоду.
  Уже смеркалось, когда мы добрались до калитки «Русского Сада» на полдороге между Тивериадой и Магдалой. Лай собак приветствовал нас. Хозяин, Иван Григорьевич, вышел навстречу, узнал и заулыбался:
  Войдя во двор, мы оставили за собой современность и вступили в 19-й век. Здесь ничего не изменилось за последние полвека. «Русский сад» – «ган руси» – раскинулся на 45 дунамах над озером. Он принадлежит Русской духовной миссии в Иерусалиме, которая могла бы выстроить здесь сказочный дворец-отель и собирать золотую жатву с американских туристов, но предпочитает оставить все в первобытном виде. Иван Григорьевич арендует запущенный сад, где растут апельсины и грейпфруты, ставит в камышах над озером вентеря на рыбу, сажает помидоры и всякие овощи. Работает он вместе с арабом из Назарета. Живет с семьей в маленькой хижине, сложенной из цельных камней с бетонным полом и низким деревянным потолком. Другой такой же домик в одну комнату стоит в саду для гостей. Электричество и водопровод не дошли сюда. Мы вошли в тесную комнатку, где в одном конце были наставлены примусы и посуда, и на столе, накрытом клеенкой в цветах, стоял для нас ужин. Комната освещалась керосиновой лампочкой. Древняя бабушка в платочке засуетилась при нашем входе.
  Три поколения русских жило в этом саду. Сама бабушка – кубанская казачка, в первый раз приехала сюда на богомолье в 1892 году. С тех пор не раз приезжала она из Новороссийска в Святую Землю, пока пятьдесят лет назад (накануне японской войны) не решилась остаться совсем. Полвека минуло, и вот стоит перед нами худенькая 80-летняя старушка в платке и кофте, с лицом, как иконописный лик, с бледными, выцветшими скорбными глазами. Голос детский, воркующе-нежный и кроткий, и вся она, как свечка теплится.
  – Как же вы, бабушка, не боялись турок?
  – Чего же бояться? Тогда русская держава сильная была. Нам консул двух кавасов дал, верховых, в охрану. Дорог тогда никаких не было, ни железной, ни каменной. Кто на осликах, кто пешком. Как я молоденькая, так пешком везде ходила. Из Иерусалима в Назарет две недели шла.
  – А мужа моего турки заморили. Вот как началась война в 14 году, так всех мужчин-русских побрали и в Александрию выслали. Оттуда мало кто вернулся. Иван Григорьевич – македонец, а жена его русская, Катя. У них трое детей. Маруся 14-ти – в Назарете, в миссионерской школе. Младшая, Вера, дома, ходит в Тивериаду в школу «Альянс», чисто говорит по-русски, по-арабски и на иврите. А где же старший, Гриша? Тут Иван Григорьевич рассказывает чудесную историю.
  Гриша, 17-летний паренек и гордость семьи, миловидный, способный и очень набожный (хотели его дьяконом в Назарете сделать) познакомился случайно с американцем, по имени Фрэнк. Американец приехал на короткое время, но поддавшись очарованию Святой Земли, застрял надолго, поступил учителем при баптистской церкви в Назарете, стал ездить в Русский Сад и называть Ивана Григорьевича «отцом». Потом приехала к нему невеста, и они повенчались в Иерусалиме. Наконец, он решил уехать, в августе пришел прощаться к Ивану Григорьевичу и попросил его согласия забрать Гришу в Америку.
  – Я думал, что он шутит. Куда же ему в Америку, и денег на проезд нет. Но он мне сказал, что Гриша ему, как брат родной, и на это воля Божья: они с Гришей неразлучны.
  Через месяц пришли на имя оставшейся жены Фрэнка все нужные документы и деньги на дорогу: три тысячи долларов. Поехал Гриша и двое арабских юношей: Азиз и Гази.
  В подтверждение Иван Григорьевич вытащил номер газеты «Джэксонвилл Ньюз энд Вьюз» за ноябрь, где не только была рассказана вся эта история, но и помещена фотография Гриши, Гази и Азиза с их покровителем: Фрэнком Кэрри. Фрэнк, молодой реверенд с прической ежиком и сияющей улыбкой на розовом лице, был изображен в окружении своих питомцев.
  Семья еще не пришла в себя от этого происшествия. Иван Григорьевич показал мне письма к нему от Фрэнка и Гриши. Письмо Гриши на отличном английском языке извещало, что он учится в колледже, счастлив и благодарит Бога, но с Гази и Азизом не так хорошо. Поведение Азиза оставляет желать лучшего, а с Гази вышла неприятность. Он потребовал категорически, чтобы его отправили обратно в Назарет. Если станет там рассказывать что дурное об Америке, то чтоб ему не верить, он просто лгунишка. И вообще – тут в письме, написанном по-английски, появилась русская вставка латинскими буквами – «arap astantsa arap».
  Вот так Гази! Я представил себе этого мальчонку, который неудержимо затосковал в чинном баптистском колледже по воле, по родному дому в Назарете, представил себе и трепку, которую он получит от разочарованных родителей дома, – и мне стало смешно и немножко грустно. Какую единственную в жизни оказию пропустил Гази! «Арап астаница арап». Это верно, но вот останется ли Гриша русским в Северной Каролине?
  В ту ночь я крепко спал под иконой в маленьком домике на берегу Галилейского озера, под благословением «Св. Страстного Монастыря Претория, от строителя и Игумена Архимандрита Серафима». В середине ночи проснулся: ливень гремел по крыше, но когда я вслушался в мерный и слишком ритмичный шум, то понял: это бушевало море. Недаром зовут Галилейское озеро морем. Волны били о берег с бешенством бури, и казалось, что на утро предстоит дождливый, ненастный день, как часто бывает в это время года в Израиле.
  Но на утро не было и следа непогоды. В свете мягкого декабрьского солнца озеро плескалось мирно о берег, заросший плакучими эвкалиптами; пыльные кактусы смешивались с полузасохшими пальмами в старом саду, а в просвете деревьев, среди красных роз, темной зелени кипарисов и ясной желти бананов, проступала сквозь ветви акаций волшебная «голубень» озера.
  Мы спустились вниз к самому берегу. Каменистое дно, понижаясь под прозрачной водой, пропадало метрах в десяти, а там, дальше, сине-зеленая даль ширилась, уходила за 10 километров к сирийскому берегу.
  Мы видели по израильской стороне рощи Магдалы, Гиноссар, Капернаум и Табху, и далеко наискось рыбацкий кибуц Эйн-Гев. Под скалой маленький залив был отделен грядой камней от озера, и вода в нем, из подземного источника была теплая, как в ванне. Пять круглых водоемов-цистерн из черного базальта находилось в волшебном русском саду над Галилейским озером, где по преданию Мария Магдалена окунала ноги в горячую воду и Саломея плясала пред Иродом во дворце, а теперь только автомобили и грузовики мчались по шоссе за оградой сада, и две собаки, Баян и Барбос, виляли хвостами у ног Ивана Григорьевича.
  1953 г.

ПРОТИВ ШЕСТОЙ СИКОМОРЫ

  (Письмо из Израиля)
  В течение 30 лет, предшествовавших основанию Еврейского Государства, два противоположных течения, как тезис и антитезис, спорили в истории сионизма: мирный труд и вооруженная борьба. Тезис: по-настоящему принадлежит мне только та земля, которую я обработал; границы государства совпадают с границами сознательного труда. Антитезис: границы государства устанавливаются политической волей и гарантируются армией. Тезис: потом. Антитезис: кровью. В конце концов, Еврейское Государство было создано потом и кровью, оно – синтез всех усилий, объединение всех противоречий. Теперь ясно каждому, что без материальной базы, созданной конструктивным трудом трех поколений, вооруженной силе не на что было бы опереться; а без оружия, решимости и военного искусства молодых, ни к чему не привели бы десятки лет упорного труда в Палестине, и закончились бы катастрофой, как уже много раз было в истории еврейского народа.
  Символом примирения двух крайностей было посещение 26 августа этого года президентом И. Бен-Цви Музея имени Жаботинского в Тель-Авиве. В этом музее, мало кому известном, не упомянутом в путеводителях, и почти обойденном правительственной пропагандой, сконцентрирован огромный материал, касающийся военной и мятежной истории сионистского движения. Музей занимает один из этажей дома партии «Херут», но значение его выходит за пределы партийной институции. Основатель и директор музея, д-р Иосиф Паамони (петроградец, хорошо знакомый с советскими тюрьмами и изоляторами), собрал в нем материал, связанный с историей сионистской борьбы за Независимость, обработка которого потребует не одного поколения. Достаточно упомянуть, что среди рукописей музея находятся 6.000 листов неопубликованных писем В. Жаботинского
  Музей находится в центре города, на людной и шумной улице Кинг Джордж. Особенность этой улицы составляет ряд из шести мощных столетних сикомор, памятник прошлого в асфальте мостовой, остаток рощи, уцелевшей благодаря интервенции поэта Бялика четверть века тому назад. Прямо против последней шестой сикоморы вход в музей. Там, в одно утро, выстроилась группа «бетаровской» молодежи в темно-синих мундирах, в ожидании приезда главы государства.
  Паамони взволнован: он впервые в жизни принимает в своем музее президента. На противоположном тротуаре толпятся любопытные, но полиции почти не видать: Бен-Цви не любит полицейской охраны. В последнюю минуту, когда черный лимузин, предшествуемый несколькими мотоциклами, останавливается у шестой сикоморы, двое полицейских занимают пост у входных дверей. Толпа аплодирует. Все это я вижу и слышу, стоя на площадке внутренней лестницы. На ступенях ее, по указанию полиции, никого не должно быть.
  Все мы знаем Исаака Бен-Цви. Еще до основания государства я беседовал с ним в Иерусалиме, когда мысль о его будущем вознесении не приходила в голову ни ему, ни окружающим. Но тот Бен-Цви, который выходит из автомобиля – высокий старик, с волосами «ежиком» и усталым лицом (об этом типе еврейских лиц что-то написано Достоевским в «Преступлении и наказании») – совсем другой человек. Он – Народ, История, Государство. Если бы кто-нибудь в Котласском перпункте желдорлага сказал мне, что придет день, когда я пожму руку Президенту Еврейского Государства! Я улыбаюсь.
  Внутри анфилада комнат музея освещена полным светом. Искусственное электрическое освещение смешивается с лучами солнца, проникающими через решетки окошек подвального этажа. Первое впечатление храма, – святыни. Катакомба, стены которой, расступаясь в дальнем конце, образуют зал, где море огней, ряды стульев, комитет встречи, официальные лица, журналисты.
  Первое впечатление резко: под огромной каменной маской Жаботинского два ярко-красных пятна – две витрины с одеждой смертников. Эту красную одежду носил «террорист», повешенный англичанами в крепости Акко. Эти филактерии принадлежат Шломо бен-Иосефу, первому из 12-ти повешенных. Справа и слева ряды знамен. Некоторые из них прошли долгий путь: вот знамя краковского отдела «Бетара», служившее во время немецкой оккупации знаменем партизан, закопанное в землю и по окончании войны привезенное в Израиль.
  Бесконечными рядами тянутся витрины, шкафы, экспонаты, бюсты, картины. Одна дверь ведет в библиотеку, другая – в лабораторию с аппаратами для микрофильмов, обыкновенного и цветного печатания, заливки документов целлулоидом, фотокопии. Все – от частных жертвователей. В нишах диковинки: вот рога и тигровые шкуры из коллекции полк. Паттерсона, ирландца, командовавшего… батальоном Евр. Легиона в 1918 году. Паттерсон, великий ловец пред Богом, завещал музею все свои охотничьи трофеи. Вот оригинальный радиоаппарат нелегальной станции «Иргуна», которую годами искали англичане… Вот экспонаты самодельных стэнов, гранат и всякого оружия, изготовлявшегося в подземных мастерских… вот спасательные круги «Альталены», трагического корабля, привезшего в Израиль оружие на 3 миллиона долларов и расстрелянного, сожженного теми, кому он хотел помочь… вот ниша Трумпельдора, его георгиевские кресты, заслуженные в Порт-Артуре, и письма по-русски, мелким, аккуратным почерком на бланке «1-го сводного еврейского отряда» в 1918 году… вот волевое, с густыми черными бровями, лицо Разиеля, предшественника М. Бегина, на посту командира «Иргуна», – и прекрасное в своей мужественной молодости лицо Яира, основателя «Stern-gang» убитого англичанами, чей надгробный камень, дикий обломок скалы, один с немым вызовом повернут на кладбище в противоположную сторону, прочь от других надгробных памятников…
  Сюда приходят гимназические классы с учителями. Приходят и те, кто по принципиальным или партийным основаниям всю жизнь противился «милитаризму» Жаботинского. Старому сионисту Исааку Бен-Цви понадобилось много лет, чтобы решиться переступить порог здания против шестой сикоморы на ул.Кинг Джордж. Но зато сегодня его визит означает воздание почета Государством Израиля тем, кто пожертвовал для него жизнью.
  Был момент в этом затянувшемся на два часа осмотре, когда натянутый внешний ритуал «официального посещения», с чинной свитой следующих по пятам и церемониальным холодком речей, дал трещину, переломился, и что-то изменилось в человеческом характере, в самом качестве этой встречи. Это случилось в первые же минуты, когда президент и его супруга, Рахель-Янаит Бен-Цви, уселись за стол, и пред ними раскрыли первый «экспонат»: огромный, от руки писанный фолиант «Изкор» – летопись погибших, по главам, по отдельным эпизодам войны, с миниатюрными фотографиями павших сбоку каждой записи. Книга столь тяжелая по весу, что ее надо поднимать обеими руками, и где каждая строчка значит отданную человеческую жизнь. Рахель-Янаит Бен-Цви, женщина с добрым и сердечным лицом матери, взглянула и вдруг задрожала и изменилась в лице. Любезная улыбка сползла прочь, и она порывисто поднялась с места. За ней встали и все присутствующие, еще не зная, в чем дело. Я знал, ибо не раз до того копался в этом фолианте. Сидя против нее, я ждал этой реакции, но она потрясла меня своей живостью и непосредственностью. Рахель-Янаит была застигнута врасплох, она не знала или не поняла, что в этой книге найдется и запись о ее покойном сыне. Единственный сын президента, 24 лет, был убит 16 марта 1948 года, командуя отрядом, шедшим на выручку осажденным товарищам. Доктор Паамони зарегистрировал, вписал, наклеил фотографию. «Пальмах» – «Иргун» – «Лехи» – «Хагана» – левые, правые, социалисты, националисты, с севера и юга, востока и запада, смерть всех равняет, все примиряет.
  С этой минуты что-то тронулось, дрогнуло в сердцах собравшихся. Президент задержался в музее дольше, чем думал. Обходя отделы, он многое вспоминал, делал замечания не только как участник и современник событий, но и как историк (специальность Бен-Цви – еврейские племена Востока).
  В перерыве я был представлен президенту, и к моему удовольствию оказалось, что он читал «Путешествие в страну Зэ-Ка».
  «Одна из немногих книг на русском языке, которую я прочел в последние годы. Она многое объясняет, многое выясняет» – сказал мне Бен-Цви. Доктор Паамони, который «на всякий случай» реквизировал вещественные доказательства моего пребывания в сов. лагере, упомянул о проекте открыть при музее отдел лагерно-советский, наподобие «африканского» (лагерей Кении и Эритрее, где англичане продержали между 1944-48 гг. несколько сот подозреваемых в принадлежности к террористическим организациям). Я, впрочем, не поручусь точно, что именно сказал д-р Паамони президенту, но уверен, что такой отдел, рано или поздно, при музее будет создан. Материалов для него в Израиле имеется более, чем достаточно.
  1954 г.

СОН О СВОБОДЕ 

  Начало 1955 года ознаменовалось для израильских граждан неприятным пробуждением от прекрасного сна о завоеванной независимости. Сон о свободе, о суверенности, сон о Родине и неоспоримом праве маленького народа на место под солнцем столкнулся с безобразной действительностью. Не ново, что границы Израиля не признаны ООН; не ново, что угрожают ему денно и нощно повторением гитлеровского погрома смертельные враги; не ново, что на рубежах страны, не уставая, кипит партизанская война. Все это не ново, но на восьмом году существования Израиля выяснилось с особой рельефностью дополнительное обстоятельство – в наше время миф о самостоятельности маленьких государств надо окончательно сдать в архив.
  Формально Израиль независим в той же мере, что и его соседи – Египет и другие арабские государства Ближнего Востока. Формально каждое из государств, входящих в ООН, равноправно с другим и суверенно. Этой формальной независимостью не следует пренебрегать, она представляет огромное достижение, но исчезает как ночная тень в холодном и ясном свете мировой политики великих держав. Стоило московским политикам принять решение об отправке оружия на Ближний Восток, и все закачалось что еще вчера казалось устойчивым и прочным. Из-за кулис кукольной независимости Иерусалима, Каира, Дамаска высунулась ироническая рожа Большого Брата, говоря языком Орвелла.
  Как известно, независимость Израиля (как и всякого вообще невеликодержавного народа) никогда не бралась всерьез коммунистами. Для них все сионистское движение в целом было только негодной затеей еврейской буржуазии, британской агентурой, одной из ширм западного империализма. Вейцман – британский агент. Израиль – колония американского капитала. Национально-еврейское движение – историческая иллюзия, существующая в интересах настоящих хозяев мира. Был момент, когда даже советское правительство было готово его использовать. Это было тогда, когда глупые еврейские националисты с кулаками полезли на британского льва и заставили его отступить в 1948 году. Тогда Громыко в известной речи выразил одобрение Москвы и «признал» Еврейское Государство. Но с тех пор советское правительство разочаровалось в Израиле.
  В последние месяцы переход Египта со скудного «западного» пайка на обильное советское снабжение наиболее усовершенствованными средствами ведения войны спутал все карты на Ближнем Востоке. Египет не стал «независимее» от того, что принял советский патронат. Но в Израиле началось отрезвление, когда западные державы продемонстрировали ему меру его зависимости от того, будут ли ему пожалованы Западом необходимые средства обороны.
  Эта демонстрация зависимости была произведена в самой унизительной форме. Месяцами не сходят со страниц израильской печати заголовки: «Эйзенхауэр обещал дать оружие», «Даллес отказывает категорически», «Аба Эван просит», «Шарет увещевает и апеллирует», «Бен-Гурион не верит, что нас оставят без помощи» – «Аба Эван верит, что нас не оставят без без помощи», «Города Израиля беззащитны перед атакой с воздуха». Постыдная в глазах многих и горькая правда сегодня ясна всем: существование Израиля в дословном, физическом смысле слова является функцией политики Москвы, Вашингтона и Лондона. Эта политика управляется мотивами бесконечно далекими от идеалов национальной свободы и человеколюбия. Плетью обуха не перешибешь. Израильский патриотизм оскорблен, израильский национализм приведен к глубокому кризису.
  До сих пор сионизм строился – вопреки советской теории о «прислужниках британского или американского империализма» – на внутренней правде, на вере, на жертвенности, на готовности отдать жизнь для спасения народа. Сионизм вырос из отвращения к зависимому положению миллионных масс в диаспоре. В Палестине должна быть реализована настоящая Независимость, опирающаяся на международное признание, на силу права и на силу отстоять свое право. Сионизм воспринимал советскую теорию о «слугах международного капитализма» как клевету и наглое оскорбление. И в том он был прав. Но был ли он прав в своем восторженном апофеозе идеи национальной независимости. Как следствие трагикомедии последних месяцев начинается в Израиле очень глубокий процесс, результаты которого скажутся не сразу.
  Дадут или не дадут необходимое оружие? Позволят или не позволят приобрести самолеты, способные состязаться с теми, которые Москва поставила арабам?
  В конце концов, вероятно, дадут и позволят. Вероятно, не дойдет до войны. Но унизительная и тягостная процедура выпрашивания помощи, с поясными поклонами, уговариванием и вымаливанием милости Стэйт-департамента не забудется. Очевидной стала шаткость и непрочность израильской независимости. Выяснилась нагая правда о том, что Израиль, как и соседние государства, является государством подопечным. Опекают его лучше или хуже, или совсем плохо, сам факт подопечного состояния должен быть признан и понят во всем своем значении.
  Мы живем в эпоху нового, «атомного» империализма, во много раз усиливающего зависимость отсталых технически народов от мировых центров силы. Низвержение колониализма, свертывание империй в стиле 19-го века только заменяет одну форму зависимости другой. Независимость правительств, не обладающих достаточной силой, чтобы участвовать в установлении путей мировой политики, сводится в наше время к тому, что они постановляют, под чьей опекой хотят быть. Насер египетский принял предложение «помощи» со стороны Сов. Союза, чтобы показать Западу, что у него есть альтернатива. Но судьба Египта по-прежнему целиком зависит от долготерпения Запада и от искусной игры Москвы, которая доставляет оружие, не требуя пока полной политической оплаты. Середины нет. Отход от одной из сторон в мировом конфликте означает постепенное втягивание в орбиту влияния другой.
  Есть, конечно, разница между положением государства «сателлита» в советской системе и «подопечного» государства в американской сфере. Чехословакия и Польша выполняют активные функции в коммунистическом блоке, их взаимосвязанность, обязанности и права в границах тоталитарной империи гораздо больше, чем в западных условиях. Сателлиты участвуют в общем наступлении коммунизма на мир. «Подопечное» государство Запада менее увязано с мировой великодержавной политикой, но зато и его гарантии безопасности и внутренней устойчивости меньше. Подсоветская Польша не может пригласить к себе в гости Даллеса, а Пакистан, несмотря на багдадский пакт, может пригласить Микояна. Даллес, если бы и поехал в Варшаву, ничего бы там не добился, а Микоян может в Карачи надеяться расшатать узы, соединяющее патронирумое государство Азии с его западными покровителями.
  Подопечное государство в демократической системе способно развиваться в сторону свободной кооперации. В эпоху плана Маршалла Британия и Франция находились в подопечном состоянии, но с тех пор они в значительной мере вышли из него. Маленькое Израильское государство находится в другом положении. После победы 1948 года вино свободы ударило в голову израильских политиков. Прекрасный сон о свободе завладел их воображением. Им казалось, что они завоевали себе возможность распоряжаться своей судьбой, не вмешиваясь в чужие дела. Они хотели быть «нейтральны» или, по крайней мере, сохранить за собой свободу решения до последнего момента. В действительности Израиль с первого дня своей независимости представляет собой классический образец подопечного государства. Чтобы выйти из состояния спекания Западом и заслужить милость Москвы, ему следовало бы отказаться от сионистской идеи, лежащей в основе государства. Это было невозможно. Израиль построен сионистами, притязающими на концентрацию миллионов евреев всего мира, в том числе – миллионов евреев Сов. России. Поколение, построившее это государство не может перестать быть собой.
  В настоящее время, в результате исключительно бездушной, исключительно нечуткой, чтоб не сказать больше, политики западных держав, соединяющей брутальность с нерешительностью, Еврейскому Государству грозит политический кризис. Не только разрушен израильский «сон о свободе». Не только подорван в сознании массового человека престиж того правительства, которое не сумело заставить себя уважать в Вашингтоне и Лондоне. Но сам принцип подопечного государства Запада взят под сомнение.
  Это реальная опасность с национально-еврейской и демократической точки зрения. Если не будут предприняты шаги для спасения престижа израильского правительства, если западные державы не сумеют найти путей решения арабско-еврейского конфликта, то этим будет подорван и их престиж в Тель-Авиве и Иерусалиме. Неизбежна интервенция Москвы, проявляющей после смерти Сталина большую гибкость и оперативность на всех фронтах.
  В настоящий момент просоветский сектор в Израиле (представляющий не более 10-15% населения) оперирует лозунгом: «Откажитесь от американской опеки, перестаньте обивать пороги в Вашингтоне – и Советский Союз вознаградит вас за это».
  Перед нашими глазами пример маленькой Албании, которая под эгидой Сов. Союза не опасается атаки ни с воздуха, ни с суши, ни с моря. В 1913 году – в эпоху принца Вида писал Жаботинский о зависти, которую внушает ему «независимая Албания». С тех пор рассеялся миф о «независимой» Албании. Рассеялись и другие мифы. Все относительно. И «албанский статут» начинает казаться менее неприемлемым многим в Израиле, кто хочет мира и безопасности за любую цену.
  1956 г.

ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ИВРИТА 

  Бродя по улицам и площадям, останавливаясь на перекрестках, присаживаясь в полдень на скамье городского сада, в автобусной давке, на базарах, в кафе и в магазинах слышал Левенберг в Тель-Авиве самую удивительную смесь языков и наречий, какую только можно было себе представить: английский с американским прононсом мешался с французским марокканского происхождения, немецкий с идиш, старо-испанский «ладино» с болгарским. «Славянские языки – русский, – польский и чешский – переливались всеми оттенками диалектов, арабский гортанно звучал из уст восточных евреев, румынская речь журчала вперегонки с венгерской. Эти языки как водопад струились в живом говоре толпы, где были представлены иммигранты 64 стран. Но с течением времени и по мере того, как ухо привыкало к этому фонетическому и фантастическому разнообразию, один язык подымался и вырастал над всеми, язык-хозяин, общий для всех, коренной, национальный, самый древний и самый новый язык возрожденной страны.
  Для иностранца не сразу ясно – насколько нов и необычен был этот язык. Квадратные буквы, непонятная вязь надписей, вывесок и афиш – графически та же, что и в знакомых ему еврейских кварталах Бруклина или довоенной Варшавы. Могло казаться, не зная разницы между языком «идиш» Восточной Европы и языком Библии, что язык тель-авивских реклам – продолжение прошлого. И, однако, именно здесь самая ошеломляющая и революционная новизна Израиля: здесь звучит язык похороненный многими, вычеркнутый из списка живых вместе с тем народом, который когда-то на нем говорил. Во всем мире родители, передают свой язык детям, но здесь, где на одной улице и в одном доме встречаются выходцы из разных стран, родители учатся общему языку из уст детей. Для детей это язык школы и общих игр. Иврит – язык государственных учреждений, цемент, скрепляющий национальное единство. Иврит – дорога из прошлого в будущее. Его возрождение стало триумфом «осуществленной утопии».
  Неправильно говорить о «воскрешении из мертвых» языка Библии, – толковала Мириам Левенберг. Не бывает чудес в наши прозаические времена. Если бы действительно был иврит мертвым или мумифицированным языком, как столько других древних и менее древних языков, то не было бы никакой возможности его «воскресить». Тот факт, что язык ожил и принялся, как росток, посаженный в плодородную почву, доказывает, что он никогда не умирал. Точнее сказать, он находился в подспудном состоянии, как уголь в золе костра, который всегда может быть раздут в пламя. Совершенно неправильно называть его «древнееврейским», как будто современный иврит и язык Библии одно и то же. Язык, употребляемый и в городах и кибуцах Израиля, не больше похож на язык Пятикнижия и Пророков, чем современный русский язык на язык Остромирова Евангелия. Между языком «Слова о полку Игореве» и языком «Войны и мира» лежат семьсот лет непрерывного развития. Современный иврит имеет за собой не семьсот, а две с половиной тысячи лет истории. Его развитие не было равномерным, были в нем паузы, провалы и затмения, веками продолжался летаргический сон, но в целом весь этот процесс лучшее доказательство, что язык никогда не умирал. В той или иной форме он всегда был жив в народном сознании, и только потому и оказалось возможным вернуть его к полной нормальной жизни.
  При возрождении иврита были применены искусственные средства, но это еще ничего не говорит против жизненности самого языка. Не забудем, что «искусственность» и намеренность в какой-то мере присущи всем процессам развития языков культурных народов. Английский, русский – любой язык цивилизованной нации в наше время – не дикие растения, растущие без опеки, сами собой, а подлежат уходу и культивируются, признанными авторитетами. Но ни с одним из известных нам языков не произошло того, что с ивритом. Чтобы понять чудесную историю иврита, надо принять во внимание, что этот небогатый по количеству слов язык, так отставший от новых времен, должен был в кратчайший срок десятилетий нагнать то, что в других языках создавалось, наслаивалось, накапливалось веками. Все словесное богатство современного иврита оценивается в каких-нибудь шестьдесят тысяч слов, втрое меньше, чем в русском или английском языках. Лежащий в основании язык Библии насчитывает около одиннадцати с половиной тысяч слов. Шекспиру, чтобы написать его трагедии, понадобилось пятнадцать тысяч. Языком Библии нельзя не только выразить оттенков внутренней жизни среднего европейца, но и перевести посредственного романиста первой половины 20 века. Новый быт требует новых слов.
  Иврит сравнительно рано вышел из употребления в массе еврейского населения Палестины. В римские времена говорили, в массе, на близком ивриту арамейском, а в образованных кругах на греческом. Между 2 и 5 веками нашей эры создалось циклопическое строение Вавилонскоего и Иерусалимского Талмуда, Гемары и Мишны.
  В этот период словарь Библии пополнился тысячами новых слов и выражений из арамейских источников. Язык становится сакраментальным, знание его – религиозной обязанностью каждого еврея. Его в начале 20 века называют в массах «лашон-кодеш» – «священный язык». Это язык ученых трактатов и богословской науки, ежедневной молитвы и поэзии.
  Третья эпоха в истории иврита – средние века. Это – расцвет теологии и лирической поэзии, с Иегудой Галеви, чьи элегии до сих пор не потеряли свежести, с Ибн-Гвиролем и Ибн-Эзрой, с новым обогащением средств выражения. На иврите пишут, но не употребляют его в обыденной жизни, как если бы он был слишком хорош для жизни в гетто, в изгнании. На нем переговариваются, но не говорят, обращаются на нем к Богу, а между собой употребляют, начиная с 14-15 столетия, ту своеобразную смесь немецких, славянских и еврейских слов, которая получила название «идиш».
  Так доживает язык до четвертой эпохи «Просвещения» (Гаскала). Эта новая эпоха, провозвестником которой был во второй половине 18 века Моисей Мендельсон, с ее общим уклоном в сторону светского образования, приносит новое оживление в области творчества на иврите. Язык секуляризируется. Возникают на нем периодические издания, журналы, посвященные критике и публицистике, наконец романы. Авраам Мапу, житель Ковны, пишет первый роман на этом языке («Любовь Сиона» 1855), Перец Смоленский протестует против сухого утилитаризма первых «просветителей» и проповедует в журнале «Гашахар» (Заря) возрождение иврита, как первый этап национального возрождения. В этой досионистской эпохе не была еще ясна связь иврита с колонизацией Палестины и превращением ее в еврейское государство. Но уже родился культ языка, как национальной ценности, и стремление расширить не только границы его применения, но и круг избранных, владеющих им в совершенстве. Писатели и поэты изымают иврит из-под компетенции учителей Закона и раввинов. Они не только куют язык, как орудие выражения светской и современной мысли, но и обращаются на нем к молодому поколению. Их потенциальной аудиторией является весь народ.
  Иврит становится языком передовой еврейской интеллигенции во всех странах Диаспоры, где существовала самобытная еврейская жизнь. То, что облегчило ей задачу – было отсутствие резкой границы в еврейских массах между «интеллигенцией» и «простонародьем». Еврейское население Восточной Европы было сравнительно однородно, классовые и сословные различия не были так резко выражены, как у окружающих народов. Не было у евреев, с одной стороны, аристократов по рождению и духу, а с другой – «мужиков» и черни. Иврит, священный язык, никогда не был на положении латыни в католических странах, которую слушают по воскресеньям в храмах толпы верных, не понимая ни слова. В силу особого характера еврейской религии, не знающей посредничества между Богом и людьми и требующей активного участия каждого в отдельности в богослужении, в широкой массе никогда не терялось интимное отношение к элементам языка, уменье читать и молиться, а в свободное время – заглянуть в священный текст. В разговорной еврейской речи «идиш» содержится не менее 10% слов «древне-еврейского» происхождения. Если оценить минимум слов, которым можно обойтись в ежедневном быту, в одну, две тысячи, то можно считать, что этот «минимум» иврита уже заключается в разговорно-еврейской речи. Этим, кстати, объясняется и та легкость, с которой говорящие на «идиш» иммигранты из Восточной Европы осваивают иврит в течение нескольких месяцев, приезжая в Израиль.
  Отличное знание «идиш» вообще невозможно без знания лежащего в его основе иврита. Из трех великих классиков литературы на «идиш» – «дедушка» Менделе (во второй половине 19 века) писал свои произведения в двух версиях: на идиш и на иврите. Последовавшие за ним И. Л. Перец и Шолом-Алейхем не только превосходно знали традиционный иврит, но и сумели в такой степени насытить им стиль своих рассказов (это в особенности относится к Перецу в его «Хасидских рассказах»), что их «идиш» весь просвечивает ивритом, как просвечивают солнцем облака на заре. Спор велся о том, вечерняя ли это заря или рассвет нового дня, последние лучи уходящего солнца или пролог к возрождению национального языка. Пока велся этот спор между сторонниками «идиш» и иврита, модернизация языка сделала огромные успехи. Иуда Лев Гордон, поэт-просветитель, еще писал в 70-ых и 80-ых годах прошлого столетия стилем тяжелым и полным архаизмов, хотя и полным силы (можно его сравнить в этом смысле с Державиным, предтечей золотого века русской поэзии). Но уже в 80-х годах явился мастер, определивший стиль современной еврейской прозы, Ахад Гаам, а с X.Н. Бяликом и С.Черниховским поэты национальные по духу и европейские по стилю и мастерству. С ними новоеврейская поэзия достигла зрелости, стала воспитательной и моральной силой в жизни нации.
2.
  Не им, однако, а другому поборнику иврита принадлежит заслуга решительного прорыва и введения иврита в ежедневное употребление. Одного литературного расцвета было мало для этого. Мало было знать, ценить, уважать и любить иврит. «Безумцем», одержимым идеей тотальной «гебраизации» еврейской жизни и пионером, приступившим самолично к претворению утопии в действительность, был Элиэзер бен Иегуда (1853 – 1923), филолог и автор монументального «Словаря иврита», пять первых томов которого вышли при его жизни. Но не своим словарем прославился бен Иегуда. Имя его ежедневно повторяют тысячи людей, никогда в глаза не видавших его словаря, проходя по центральным улицам Иерусалима и Тель-Авива, носящим имя Элиэзера бен Иегуды. Он родился в литовской глуши, не был ни политиком, ни блестящим писателем. Он даже не был в партийном смысле сионистом. Он выступил задолго до Герцля и его политических планов. Программа колонизации Палестины и судьба миллионов евреев в Восточной Европе непосредственно его не интересовали. Идея Элиэзера бен Иегуды заключалась в том, что еврей в стране Израиля должен говорить на иврите, ибо это единственный язык, на котором он может и должен построить свое национальное существование. Прибыв в Иерусалим в начале 80-ых г., молодой человек 25 лет не побоялся прослыть чудаком и привел в исполнение свою мысль, над которой потешались одни и приходили в негодование другие. В один прекрасный день Элиэзер бен Иегуда, скромный учитель в школе Альянса, перестал разговаривать на другом языке, кроме иврита. Он и жену свою заставил говорить только на этом языке. Трудности были огромные. Не хватало самых обыкновенных слов для обозначения самых обыкновенных предметов, не существовавших в обиходе Библии и во времена Талмуда. Надо было не только создавать новые слова, но и заставить себя слушать и быть понятым. Элиэзер бен Иегуда вызвал против себя ярость старозаветных евреев, обвинивших его в профанации святыни. Употреблять святой язык при покупке керосина в лавочке или за игрой в карты – было неслыханным неуважением к традиции. Над бен Иегудой издевались, дразнили его, считали ненормальным. Упрекали его в том, что он совершает преступление против своих детей, заставляя их с колыбели говорить на языке, на котором никто не говорит: что могло вырасти из таких детей, кроме идиотов? Бен Иегуда был глух ко всем доводам и людям, которые обращались к нему не на иврите, просто не отвечал. Постепенно стал образовываться возле него круг последователей. Он начал издавать газету, где иврит служил не целям возвышенным и литературным, а для простой информации о текущих событиях. Он создал движение и показал пример. Бен Иегуда создал первую в истории нового времени «гебраическую» семью, где забытый язык звучал в устах детей и был так свеж, как полевые цветы весной. Сын его, Итамар бен Ави, не только не пострадал от упорства отца, но и вырос известным и талантливым писателем.
  Все это вначале выглядело, как демонстрация, спорт, игра. Говорили с напряжением, говорили из «принципа». Но новые и могущественные силы пришли в помощь обновителю национального языка. Сионистское движение апеллировало к многоязычной массе, и для этой массы, для тысяч, потом для десятков и сотен тысяч прибывавших в страну иврит не был ни спортом, ни забавой, а насущной необходимостью: единственным языком, который мог ее спаять и вернуть ей чувство национальной общности.
  Иврит становится языком трудовой Палестины. На первых сионистских конгрессах еще преобладала немецкая речь. Язык преподавания первых школ в Палестине был французский. Но уже в 1901 году Пятый Сионистский Конгресс в Базеле провозгласил возрождение иврита одной из целей мирового сионистского движения. Первая мировая конференция друзей иврита собралась в 1906 году, родился «Брит Иврит Оламит» – мировая организация борьбы за иврит. Культурная революция еврейского народа расширяется, захватывая все новые области, питаясь из тысячи источников. В начале столетия сионизм стал проникать в широкие круги ассимилированной интеллигенции в России и Центральной Европы, и молодежь, говорившая по-русски и по-немецки, стала искать дорогу возвращения к своему народу. Тогда появились у иврита новые энтузиасты: оторванные от традиции, ничего не знающие о тысячелетнем наследстве еврейской культуры, они открывали этот язык, как Колумб Америку, и в очаровании стояли пред перспективой, открывшейся им, пред
  неисчерпаемыми сокровищами еврейского предания и возможностями будущего развития.
  К числу таких «Колумбов», начинавших изучение иврита с азов в зрелом возрасте, относился и Вл.Жаботинский, один из самых горячих проповедников этого языка. Между первой и второй мировыми войнами возникла в странах Восточной Европы школьная сеть на иврите (организация «Тарбут»). Халуцианское движение 20-ых г.г. включило иврит в программу подготовки к трудовой жизни в Палестине. Тысячи молодых людей, прибывая в страну, переходили на исключительное пользование языком, который еще недавно назывался «древне-еврейским», но в их устах был самым новым из языков, на котором когда-либо говорили евреи. Началась героическая эпоха в развитии иврита, эпоха бурного словотворчества. В Иерусалиме создался «Ваад Галашон» – «Языковая комиссия», в компетенцию которой входило установление обязывающего канона, подбор тысяч новых терминов и слов для нужд быта и специальных наук. Радость творчества выражалась не только в основании городов и деревень, не только в освоении земель и новых профессий, не только в физическом труде, но и в весеннем разливе еврейского слова, напоминавшем половодье. Иврит ломает тысячелетнюю оболочку льда, разливается по стране потоком и с каждым годом звучит все естественнее и богаче. За первую половину 20 века не менее 15 тысяч новых слов влилось в сокровищницу языка.
  Если подсчитать число "новых" слов в таком языке, как русский, пополнившим свой словарь в течение двух с половиной столетий со времени Петра всеми приобретениями технической цивилизации и уточненной культуры Запада, то оно, вероятно, будет не меньше. Но в русском языке весь этот процесс не только занял больше времени, не только опирался на прочные основы московской государственности и культуры, но был до крайности облегчен механическим переносом иностранных слов вместе с иностранными понятиями. Слова вроде «энергия», «электричество», «элемент», «инженер», «министр», «мораль», «этика» и тысячи других представляют легкую руссификацию готовых терминов, общих всем европейским языкам. Эта дорога для иврита закрыта. Если верно, что «язык есть зеркало души народа», то в развитии новоеврейского проявилась исключительная духовная самостоятельность и отталкивание от готового. Иностранные слова, включая примесь местных арабских, оставили небольшую часть нововведений. В целом проявилась огромная изобретательность в применении корней библейской и талмудической эпох. В новом иврите ожили, казалось бы, давно забытые слова, и подтвердился принцип, что «мертвых слов» нет, пока жив народ, и сохранилось в нем чутье, с инстинктивной уверенностью опознающее в «новинках», старое народное добро.
3.
  Итак, восторжествовал лозунг: «Единый народ – единый язык», и в жизнь вступили поколения, для которых иврит – их прирожденный, от колыбели родной и единственный язык. Вообще, не было поколения в еврейской истории, когда бы не звучал иврит в устах взрослых и посвященных, но решающий перелом совершился в десятилетие, когда дети, не знающие другого языка, начали щебетать-на нем со всей непринужденностью и наивностью. После первой мировой войны иврит становится одним из трех официальных языков мандатной Палестины. В частной жизни каждый может объясняться как угодно, но в общественных учреждениях, в печати и особенно в школе – ревниво охраняется нераздельное господство иврита. Школа на иврите – гарантирует будущее народа. «Сабры» или «цабарим» – так называют поколение рожденных в стране, первое свободное поколение евреев, не знающих антисемитизма, без комплексов и приниженности. «Цабарим» – плоды кактуса, колючие и жесткие снаружи, сладкие внутри. С появлением «цабарим» центр тяжести еврейской национальной жизни переносится в Израиль. Крепость иврита и залог национального воспитания – школа.
  В десятую годовщину Независимости двадцать тысяч учителей преподают в Израиле, а число учащихся в детских садах, начальных средних и специальных школах составляет полмиллиона. Иврит – новоеврейский язык, жив и занял свое место среди национальных языков мира. Число говорящих на нем в Израиле и во всем мире растет с каждым годом. Можно услышать иврит на парижских бульварах, в портах Средиземного моря, в Нью-Йорке и в еврейских гимназиях всего мира. Иврит подавлен и приведен к искусственному молчанию только в тех странах, где евреи подвергаются насильственной ассимиляции.
  От литературных языков других народов, как русский или немецкий, иврит отличается тем, что не имеет под собой почвы региональных диалектов. Здесь мы имеем единственное в своем роде явление языка, выкованного элитой и привитого массе, где он имел исторические нормы. С ивритом произошло нечто похожее, как с лесом в Израиле: леса в этой стране насаждаются рукой человека по плану, но, в конце концов, эти леса вырастают, привлекают птиц и животных, дают глубокую тень и становятся «настоящими» лесами. Так и иврит в кратчайший срок стал полноценным живым языком живого народа, где эволюция совершается взаимодействием двух противоположно направленных движений: от центра духовной элиты нации в народную гущу, и от периферии народных масс к центру. Необъяснимо, почему из разных слов, предложенных для обозначения одного и того же предмета или явления, одно вошло в употребление, а другие отпали. Необъяснимо, почему некоторые слова и обороты проникают и живую речь, несмотря на неодобрение ученых критиков и пуристов. Не подлежит сомнению только одно: Израиль говорит на своем языке, органически выросшем из глубины национальной традиции, объединяющем все его разрозненные и разъединенные в пространстве и времени племена и поколения.
  Надо отметить и смену имен, происходящую в Израиле. Не только исчезают славянские и немецкие фамилии, уступая место чисто еврейским («Грин» становится Бен Гурионом, «Черток» – Шаретом, «Грозовский» – Гуром, «Немировский» – Намиром). Исчезают и типичные для былой черты оседлости имена, вроде «Шейндл», Этл», «Фейгл», «Берл», заменяясь новыми именами «Илана», «Авива», «Ора», «Игал». Герой юмористического рассказа Шолом-Алейхема «Фараон Петрович» не стыдится в Израиле называться исконно еврейским именем «Арие» или «Цви».
  1953 г.

НАД МЕРТВЫМ МОРЕМ 

  Не знаю, кто первый выдумал назвать его «мертвым». Евреи никогда его так не называли. Мертвое море не более «мертво», чем Черное «черно», а Белое «бело». «Ям амелах» значит «море соли».
  В расщелине, сдавленной горными хребтами, сохранился остаток моря, некогда, миллионы лет тому назад, покрывавшего всю эту страну. Море схлынуло, оставив во впадине 1050 кв. км. соленой воды. Впадина – самая глубокая на земном шаре: четыреста метров ниже уровня Средиземного моря. Вода – самая соленая и насыщенная из всех морских вод: раствор солей и минералов доходит до 25% вместо обычных пяти. В такой воде и люди не тонут, и рыбы не живут, и растения чахнут. Нет органической жизни в этой соленой купели, оттого и прозвали ее «мертвым морем». Но отсутствие жизни еще не смерть, и «Ям амелах» блестит как жемчуг в короне Израиля.
  Оставим метафоры поэтам. Пяти минут не прошло, как наш автобус, набитый экскурсантами до отказа, отъехав от старого Эйн-Геди, застрял в болоте. Не везло нам. Удушливый зной висел над полем, справа от дороги, в километре расстояния, тянулась скалистая громада Иудейских гор, слева мерцало Море Соли. Тишина. Раскаленная сушь песков и камня, где за целый год не наберется и 3 сантиметров осадков. А мы сидим в болоте.
  Происходило это в самом отдаленном, за горами и долами, углу Израиля, пятьдесят километров вглубь за Содомом. Откуда здесь вообще взялось болото?
  Напрудила его «мамтейра» – так называют здесь искусственное орошение полей из вращающихся труб. Фонтаны круговым движением поливали дорогу в ста метрах перед нами. Колеса автобуса завязли в гуще, вязкой как гумми-арабик. Ни туда, ни сюда.
  – Выходи, ребята.
  Кругом стоял «боц» – грязь по щиколотку. Кто-то выпрыгнул и положил камни, по которым пассажиры и пассажирки, балансируя, перебрались на обочину поля.
  Тяжелая машина «Джи-Эм-Си» второй день была в пути. Запылилась и устала не меньше едущих в ней. Ави принялся яростно трубить, но никто не отзывался на рык сирены. Вдали бегом отделялся второй автобус нашей компании и скоро исчез из виду. Мы остались одни.
  Разгорелась ожесточенная дискуссия. Ави – наш шофер и руководитель, не принял в ней участия. Выскочив, он умчался за помощью в кибуц. Далеко в поле, под навесом от солнца, по пояс голые кибуцники Эйн-Геди грузили на платформу ящики с помидорами. К ним он и направился, лавируя между струями и брызгами. Тем временем парни раздобыли доски, собрали с поля старые мешки, положили под колеса. Мотор заработал, автобус два раза дрогнул, но не тронулся с места.
  Молчаливый и маленький пассажир, на которого всю дорогу никто не обращал внимания, неожиданно воодушевился.
  – Разувайся, братва!
  – Хевре, лифшот эт наалаим!
  И не дожидаясь, чтобы кто-нибудь последовал его приглашению, немедленно сам разулся и с отчаянным видом замахал руками.
  – Сию минуту! Все разом! Эй, навались! Ну, живо, чего стоите!
  – Не вытянем! – сказала братва, – Ты чего раскричался? За что деньги платили? Автобус должен нас везти, а не мы автобус.
  – Я сам шофер! – горячился маленький пассажир. – Я двадцать пять лет шофер! Я знаю дело! Вот сейчас надо вытянуть, иначе осядет вконец! Нас тут полсотни едет, неужто не вытащим?
  Но никому не хотелось лезть в грязь. Все находились в том состоянии изнеможения, которое следует за двумя долгими днями в пути, с беспрерывным лазанием по горам, когда ноги вспухли, тело ноет, и думаешь только о том, чтобы попасть домой на отдых. До Тель-Авива было еще часов семь пути.
  Пока хорошо было вытянуться под кустами при дороге и ни о чем не думать. Воинственный «я сам шофер» посмотрел кругом, махнул рукой и улегся тоже. Парни присоединились к девушкам, с которыми завели флирт с вечера.
  «Можем так и полдня простоять… пока подсохнет» – заметил тель-авивский старожил соседу в фетровой шляпе, которую в это время носят только туристы в Израиле.
  Турист смотрел во все глаза.
  – Откуда взялась эта зелень? Это ведь мираж в пустыне! Как фата-моргана лежали зеленые поля Эйн-Геди. Между морем и горной стеной в полкилометра длиной протянулся бархатный изумрудный ковер. Высоко на холме стояли здания Нового Эйн-Геди, новенькие, как только что купленные детские игрушки. Туда въезд был закрыт, но в Старом Эйн-Геди, оазисе библейских времен, вблизи которого, в одной из пещер прятался
  от Саула молодой Давид, еще текли в лесной прохладе горные ручьи, и тело еще хранило свежесть недавнего купания.
  – Вот вам и революция сионизма, – сказал, полусмеясь, старожил – В болото въехали! А знаете вы, сколько каторжного труда шло на то, чтобы здесь лег этот зеленый ковер, и в сорокаградусный жар водой залило дорогу? Это не с неба накапало, это сделали человеческие руки! Здесь восемнадцать веков ничего не росло!
  Пассажиры пошли за водой – с бутылками и манерками, а самый предприимчивый куда-то сбегал и вернулся, таща на плече деревянный ящик с помидорами. – За сорок купил, а в Тель-Авиве на базаре восемьдесят!
  В Эйн-Геди, где климат как в печи, овощи поспевают на месяц раньше, чем во всей стране. Вереница пассажиров потянулась к навесу в поле.
  – Пойдем и мы, – сказал старожил туристу.
  – Это вам не лавочка – никто и не подумает предлагать на продажу, но если попросить, уступят ящик. Только кому охота таскать десять кило? Посидим в тени. Под навесом пыхтел трактор, и Ави договаривался с кибуцником. Тот не торопился: по такой жаре не побежишь. Флегматичный, большой и русый, в рубахе и коротких портках, в синей шляпе лукошком («тембель»), он напоминал белоруса-мужика. Кибуцники грузили, ящики, не глядя на городских, словно их не было.
  – По-разному можно понимать, что такое революция. Для меня сожженный солнцем голоногий мужик из Эйн-Геди и есть еврейская революция. Говорят о промышленной революции в Англии или технической революции в наше время. Еще говорят, что революция – это кровь, обвал, разрушение. Что ж, разрушений и крови в нашей жизни было достаточно.
  – Те, что стояли и стоят на пути этих голоногих – настоящая контрреволюция. Помните памятник на дороге сюда?
  Прорезая скалы к безжизненному побережью Содома, пробили дорогу, первую от сотворения мира, в 1953 году. Двое инженеров-строителей убиты из засады. Памятник стоит на месте убийства, где в просвете скал открывается с высоты 1200 метров, как с облаков, вид на южную окраину Мертвого моря с окрестностью. Дух захватывает от этой панорамы. Но убийцам было не до нее. Они пришли, подкрались из-за границы. В разных антиизраильских брошюрках прочтете, что «федаин» – это, мол, выдумка для отвода глаз. Сюда бы привести их авторов, ткнуть носом в кровавые следы на каждом шагу. Пусть бы рассмотрели, кто здесь несет жизнь, а кто смерть.
  Трактор, наконец, управился с работой, пыхтя, повернул кругом и поехал на выручку. Пассажиры столпились, наблюдая, как натянулась и дрогнула цепь. Тракторист рванул раза два: автобус нехотя стал вылезать из болота. Пока пассажиры рассаживались, Ави расплатился с кибуцником в синем лукошке на голове, пожали дружески руки, и автобус запрыгал на неровной дороге.
  – Через год обещают асфальтированную дорогу, – сказал Ави и в третий раз повторил остроту, основанную на том, что на иврите – «дерех мезупат» означает и дорогу, залитую смолой, и дорогу такую, что и сказать неприлично.
  – Будет, будет здесь страда, не беспокойтесь! На то и страдаем.
  Автобус шел вдоль водной равнины, по ту сторону за 17 километров стояли в лиловой дымке дикие горные хребты, вырастая один за другим, один над другим. Горы Моава сменялись Эдомскими, далеко маячила высота Неба. Небо – гора смерти Моисея, гора в Иордании, с которой смотрел он на эту землю. Скалы, молчание, пустыня.
  – Смотрите и учитесь! – сказал шофер Ави, – сравните два берега. На их стороне побережье пустынно и глухо, ни следа человеческого жилья. Вот оно где – их Мертвое море! Мертво и неподвижно тысячи лет.
  Только четверть моря в наших руках, учились бы у нас. Мы построили заводы, добываем поташ сотнями тысяч тонн, бром тысячами. А соли здесь горы, этого добра на века хватит. Серой тянет, чуете? Тут серные источники лучше, чем в Тверии, сюда президент приезжал купаться. А дальше Орон, там фосфаты добывают. Тронулась жизнь, не остановить ее. Построен новый город Димона, там живут заводские рабочие. Здесь стоят дома отдыха, дома молодежи. У пещеры Лота, что на триста метров идет вглубь горы, у Массады. А туристов сюда сколько возим! Толпами!
  – Все хорошо, – сказал турист, подразнивая Ави, – а зачем на Египет напали? Ави развел руками.
  – Господин хороший! Прикиньте умом: мы стоим под Каиром в 35 километрах, а они под Тель-Авивом, на чужой земле, уже двенадцать лет! А мы все «на них напали»! Скажите еще – «Израиль база империализма». Видали империалиста в портках? Почему не нашлось «благодетелей» на тот же поташ и бром в их Мертвом море? Земля та же, богатства те же, а все мертво. Видно, не в деньгах дело.
  – А в чем дело, Ави?
  – Зависит от того, как смотреть. Для них здесь Содом, Содом – грех содомский. Одна нечисть. На что не посмотрят – все оплюют. На базаре полно яблок, а они дохлых кошек ищут. А ведь «Сдом» – это сокращение «Сде-Адом», по-нашему, по-еврейски – «Красное поле». Красны тут минерально-соляные почвы. Краснополье. Родина. Эту землю кроме нас никому не поднять. Были здесь разные мудрецы и решили – земля бесплодна, море мертво. Эту землю любить надо.
  – Вот, смотрите, Массада!
  Автобус шел мимо последнего отрога Иудейских гор. Скала стояла грозно, отвесно, со всех сторон отделенная пропастями. Массада – символ и памятник.
  Ионатан, младший брат Иуды Маккавея, впервые укрепил Массаду за полтора века до новой эры.
  Сто лет позже Ирод Великий превратил Массаду в свое орлиное гнездо.
  В 1955 году раскопан дворец Ирода, описанный Иосифом Флавием в «Иудейской войне»: полукруглые террасы висят над пропастью, девять зал, мозаика, коринфские капители.
  Эти террасы с дороги можно различить, едучи мимо.
  Ирод обнес плато Массады крепостной стеной с 37 башнями, учредил в ней арсенал, заготовил продовольствие на годы, обеспечил водой.
  Здесь, после разрушения Иерусалима, три года держался против целой римской армии Элеазар бен Яир.
  «Змеиная тропа», описанная Иосифом Флавием, ведет на верх горы. С высоты ясно различимы следы девяти римских лагерей: каждый в ограде, как малый городок, с казармами, банями, складами.
  Флавий Сильва, римский генерал, построил вокруг Массады стену высотой в три метра, чтобы никто не вырвался из кольца.
  Стена видна по сей день – чудо инженерного искусства тех времен.
  Потом засыпал пропасть с западной стороны, возвел осадную башню, подвел таран.
  Откуда брали воду для армии? Ее возили за 17 километров из Эйн-Геди покоренные иудеи, надрываясь, как в наши дни «ост-арбайтер» для нужд другой армии.
  Когда же пришло время, и римляне пробили стену, Элеазар собрал своих людей и держал им речь:
  – Давно решили мы не служить ни римлянам, ни кому другому кроме Бога нашего, не соглашались на рабство, даже когда оно не угрожало нам гибелью, тем более теперь. Умрем же, как свободные и гордые люди, и за дела наши дадим ответ Богу, а не римлянам. Не предадим жен наших на бесчестие, и дети наши не познают рабства…
  Когда утром следующего дня легионеры ворвались в пролом, их встретило безмолвие. Массада горела. Из укрытия вышли двое женщин с пятью детьми – единственные, кто уцелел, и рассказали, что произошло
  ночью.
  Десять человек, выбранных по жребию, умертвили мечами остальных, в числе 930, потом один из десяти убил своих товарищей и покончил с собой.
  Массада повторилась в еврейской истории не раз. Дух Элеазара жив в его потомках. В течение минуты, пока автобус миновал скалу над морем, все глаза были прикованы к ней. Потом автобус свернул за поворот дороги, и далеко-далеко в сумерках загорелись теплые огоньки у подножия гор, где люди упрямо продолжают легенду тысячелетий.
  1960 г.

ПО ГОРАМ, ПО ДОЛАМ 

  В нескольких шагах от шоссейной дороги пастух гнал стадо черных овец. Овцы налезали одна на другую, теснились в придорожной пыли, текли как разлитая тушь. Подальше трусил на ослике босоногий мальчишка, весело поблескивая в нашу сторону озорными глазами. Нас разделяли небольшие пирамидки белых камней – пограничный знак. По ту сторону начинался Ливан. Мы стояли группой человек в двадцать на самой границе. Пирамидки в равномерных промежутках сбоку дороги напоминали, что ближайшие кусты и пустынная сушь за ними находятся на территории
  Ливана.
  Мы были на крайнем севере Израиля. Ливанская граница, длиной в 78 км, самая спокойная и мирная, без особых инцидентов вот уже 12 лет. По дороге нагнал нас военный патруль в джипе – шестеро пограничников в зеленых беретах. Мы вышли из машин, стали на плато, осматривая окрестность. Дамы наши немедленно воспользовались удобным случаем сфотографироваться с пограничниками, принявшими картинные позы, с автоматами наперевес. Это не было со стороны наших спутниц простым женским кокетством: одна представляла лондонский иллюстрированный журнал, другая – скандинавскую прессу.
  Далеко, в десятках километров от нас, было море. Оно подымалось к небу и растворялось в его бездонной лазури. Вглядевшись, можно было на краю горизонта различить узкий белый мыс, врезавшийся в синеву: это был Цор, в древности Тир финикийский, ныне бедное местечко. Чужое – ливанское. Пастух равнодушно брел мимо, по ту сторону границы, не оглядываясь на автоматы наших пограничников. Он знал – опасности нет. Вот, если бы это было наоборот, и мы, проезжая, наткнулись на дула арабских автоматов в пяти метрах за белым пограничным столбиком, вряд ли мы остались спокойными.
  В Израиле от крайнего севера до юга всего километров четыреста, но недаром Израиль славится как страна контрастов. Средиземное море нежно голубеет, дышет прохладой, лицом оно обращено к Европе, Греции, Италии. Красное море, темно-синее, пышет зноем и обращено к Африке, Индийскому океану. На севере, на ливанской границе, зеленеют холмы, виноград в долинах, кипарисы на высотах. На юге, на границе с Египтом – пустыня и суховей, и в Эйлате всегда на пять или десять градусов теплее, чем здесь, на севере страны, хотя и нам сегодня не легко: 27 октября, а температура в полдень – 36° по Цельсию.
В ДОРОГЕ
  Накануне мы выехали из Тель-Авива в сумерки. Мы мчались по Саронской долине мимо россыпей огней справа и слева. Теплая ночь, небо вызвездило, стремительный ход и, как всегда, когда летишь в озаренный ночной простор, чувство бодрого одиночества. Мы проехали Хайфу. Еще долго она горела как костер за нами, выделяясь вдали фантастической декорацией огней Кармеля. Глубже, все глубже в ночь. И выше, все выше в горы Галилеи. В десятом часу мы прибыли в Цфат (иначе Сафед) – город, который я слишком хорошо знал, чтобы любопытствовать. Цфат – один из «святых» городов еврейской традиции наряду с Иерусалимом и Хевроном, теперь находящимися на Иорданской территории – по ту сторону границы. В 16-м веке Цфат был духовной столицей евреев; здесь создавалась Каббала, здесь Иосиф Каро писал свой «Шулхан Арух», здесь показывают туристам молельню « божественного» Ари, здесь обитали Виталь и Кордоверо, и Соломон Алькабец сочинил свой гимн на сретение Субботы, вошедший в литургию. В 20-м веке напрасно искать в Цфате мудрецов и поэтов, но он стал, благодаря своей живописности, излюбленными городом художников, которым предоставлен специальный квартал для их жилья и ателье. В столовой гостиницы «Герцлия», где нас уже ждали накрытые к ужину столы, все стены украшены, увешаны полотнами израильских художников. Они, по-видимому, оплачивают картинами свои счета в «Герцлии»…
ПО ЛЕСАМ ИЗРАИЛЯ
  Ранним утром – побудка. Телефон трещит над ухом, и, живо собравшись, отзавтракав, мы отправились в объезд лесонасаждений. Для этой цели и собрал нас «Керен-Каемет» – Национальный Фонд Израиля.
  Основанный в 1903 году Фонд представляет собой важнейшее орудие освоения и облесения земель. В независимом Израиле земли Фонда, приобретенные в свое время в национальную собственность еврейского народа, объединены с правительственными землями под управлением совместной коллегии из представителей Национального Фонда и правительства. Это более 90% всей площади государства. Земли эти не могут быть проданы в частную собственность и только предоставляются в трудовое пользование сроком на 99 лет. На землях Нац. Фонда построено 630 селений, и с 1948 года посажено 48 миллионов деревьев. Со временем эти леса изменят климат страны. Нам предстоит посмотреть один из новых лесов: Бирия.
  Кто помнит «В лесах» Мельникова-Печерского, разочаруется. Не одно поколение пройдет, пока вырастут здесь непроходимые чащи и лес зашумит, упираясь вершинами в небо. Израильские леса не шумят, они только прорастают. Мы проехали пять километров по лесной дороге будущего. Кругом, по скатам круглых холмов, под нами, над нами, двух-трехлетний младенческий лес зеленел как ковер, разливался волнами, курчавился по террасам и ступеням правильными линиями посадки, ритмически и однообразно, но уже закрывая тысячелетнюю наготу этих мест.
  Подъем привел нас к деревянной вышке, сложенной из цельных узловатых бревен и камней. Здесь один из одиннадцати дозорных пунктов Нац.Фонда для предупреждения лесных пожаров, этой постоянной опасности знойного израильского лета. Здесь ждали нас люди из районного «Управления северных лесов»: группа из четырех человек, не молодых и не старых, из тех, кто являются настоящими строителями, обновителями страны; люди как деревья, выросшие из почвы и сами ставшие частью ландшафта, душой леса.
  Мы поднялись на вышку. Вид был захватывающий: на долину Хулы – дно бывшего озера, на камни гор, на мозаику серых, коричневых, бурых земель. И тишина. На горизонте кибуцы Эйн-Зейтим и Довев, дальше Аелет-Гашахар, Хулата, Сде-Элиэзер…
  – Вот тот лесок, – говорит, улыбаясь, гид – лес Жильбера.
  Пьер-Этьен Жильбер, первый французский посол в Израиле, всех пленивший, между прочим, и тем, что отлично овладел ивритом, оставил о себе добрую память: не только улицу своего имени в Рамат-Гане, но и этот лесок, засаженный добрыми друзьями в его честь в Верхней Галилее, в лесу Бирия.
  Впервые я видел озеро и болота Хулы в 1936 году. Деревня Иесуд-Гамаала стояла тогда на самом берегу озера. Тогда, где-то в стороне.на пригорке, стоял домик, обитатели которого, вихрастые техники-чертежники, говорили между собой по-русски, а на малярийной станции д-ра Майера (ныне покойного) слышалась только немецкая речь. В болотной трясине торчали черные морды залегших в ней буйволов.
  И вот, 24 года спустя: никаких следов ни малярии, ни комаров, ни сердитых молодых людей, ни русской или немецкой речи, ни озера Хула. Озеро исчезло начисто, и вместо него простираются зеленая равнина, поля, пересеченные дорогой, по которой тянутся вереницей наши «стэйшн-вагоны».
  Деревня Иесуд-Гамаала вся в яблочных, фруктовых садах. Здесь 60 кв. км. были под водой, еще 65 – гнилые болота. Работы велись с марта 1951 года. В первой стадии было углублено и расширено русло Иордана к югу от озера, чтобы дать выход сплывающим водам. Проложено три канала для отвода зимней дождевой воды; главный из них, длиной в 19,5 км, шириной в 50 метров, заменил первоначальное русло Иордана в водах Хулы. Оставлен только заповедник в 4 тыс. дунамов (4 кв. км.) для туристов и любителей природы, чтобы сохранить хоть клочок старого озера Хула с его флорой и фауной.
  Мы объехали заповедник на двух моторных лодках-плоскодонках. Двигались в высоких, в рост человека тростниках и папирусовых зарослях, распугивая стаи птиц. Здесь их царство. Мутнозеленая вода и чаща укропообразных, раскидистых растений, стеной стоявших с двух сторон водных проходов, создавали впечатление нильских зарослей. Казалось, сейчас выплывет из них крокодил или сойдет к берегу дочь фараона с прислужницами и обнаружит в тростниках корзинку с младенцем Моисеем. Парило нестерпимо. В заповеднике кишели дикие утки, водились пеликаны, норки, вепри… Ловить рыбу запрещено, чтобы не остались без пищи водяные птицы: один пеликан за день склюет четыре кило рыбы. За стеной тростников нам показали затон, куда въезд был закрыт: там было птичье урочище, на воду были брошены плоты, где пернатые могли отдыхать и класть яйца.
ИОТАПАТА
  Последним этапом была Иотапата – та самая, в сердце Центральной Галилеи, где Иосиф Флавий был осажден римлянами в 66 году. Из всех защитников он один остался в живых и сдался победителю. Теперь спорят историки, был ли он изменником или мудрейшим из патриотов, но неоспоримо, что Иотапата благодаря ему снискала бессмертие. Осенью 1960 года Иотапата – по-еврейски Иодфат – ожила.
  Во втором часу дня, усталые, запыленные, голодные, мы, наконец, добрались до Иодфата и, когда въехали в ограду крепости на вершине холма, увидели поджидавший нас удобный тель-авивский автобус – предвестие возвращения.
  «Крепостью», конечно, можно назвать Иодфат только фигурально… Нет там ни войска, ни оружия; за стеной распаханная земля, рядом долина, где строится местечко Иодфат. В самом Иодфате находится группа молодежи. Все они горожане, окончили среднюю школу в Хайфе и постановили сообща создать новый пункт на карте Израиля. Их задание: провести подготовительные работы и позже стать инструкторами новых иммигрантов, которые заселят будущий Иодфат.
  Арабы Центральной Галилеи не послушались призыва их вождей в 1948 году и не оставили Палестину, хотя им было обещано, что когда они вернутся с победоносными арабскими армиями, все еврейское хозяйство будет им отдано на «поток и разграбление». Они остались на местах, о чем у них нет оснований жалеть. Ими обрабатываются все пригодные для обработки земли Центральной Галилеи. Для новых поселений надо подготовить «целину», убирая камни, террасируя горы, проводя дороги, устраивая водоснабжение. Иодфат – первый еврейский пункт в Центральной Галилее. Кончается день, полный движения и новых впечатлений. Думаешь – какое значение имеют городские сенсации, речи, волнения, по сравнению с картиной этого спокойного, творческого труда, невидного и бесшумного как труд корней, скромного до анонимности, но ежедневно, ежечасно меняющего лицо страны? Автобус с притушенными огнями мчится по ночной дороге в Тель-Авив, но мысль невольно возвращается к одиноким баракам на высоте Иодфата, к пустынным горным дорогам севера, к заброшенным деревушкам, где упорные люди ведут какую-то свою жизнь, так непохожую на наше городское существование.
  1961

УРОКИ ПРОШЛОГО 

  Соррадо Пицинелли, летучий репортер, тот самый, который зацепил Хрущева на приеме в Кремле, чуть не пропал в Конго, побывал в Китае, едва не был подстрелен в Алжире, позвонил мне по телефону из отеля «Шератон» в Тель-Авиве. В его распоряжении было два дня по дороге из Мюнхена в Истамбул, он представлял флорентийскую «Национе» и другие итальянские газеты. Он просил меня помочь ему отыскать в Израиле нескольких экс-коммунистов, по личному опыту знающих советскую действительность и достаточно авторитетных, от которых он хотел дознаться: что они думают о нынешнем хрущевском этапе в развитии коммунизма, Короче: «Куда мы идем?»
  Два дня – срок небольшой, но Коррадо не терял времени. Он сам расскажет или уже рассказал, что слышал и видел. Собеседников своих он фотографировал – щелкнул на всякий случай и меня, хотя я и не принадлежу к категории лиц, которые могли бы заинтересовать этого смышленного и быстрого итальянца. Он был для меня любопытнее, чем я для него: в погоне за информацией утративший веру во что бы то ни было, трезвый, в меру циничный и твердо убежденный, что коммунизм никаким внутренним переменам и смягчениям не подлежит («войны, как видно, не избежать»). Такое «неприятие» коммунизма таит в себе опасность, так как нормальный человек войны хотеть не может и если придет к убеждению, что коммунизм иначе как атомной войной неустраним, то это скорее поколеблет, чем укрепит его волю к сопротивлению. Пицинелли, как многие иностранцы, не видел причины, почему русский народ должен быть недоволен коммунизмом, который «так много ему дал». И насчет поэта Евтушенко высказал мысль, что будь он поэтом не русским, а какого-нибудь нацменьшинства, казахским или грузинским, то никуда бы его заграницу не пустили и головы поднять бы не дали: Евтушенко представлялся итальянцу Пицинелли делегатом русского империализма, глашатаем новой российской славы.
  Пицинелли посетил в Израиле двух человек. Один из них был пресловутый Мордехай Орен, один из лидеров израильской левосоциалистической партии «Мапам», в свое время весьма просоветской и соединяющей веру в мировую революцию «по-ленински» с сионизмом и израильским патриотизмом. Это соединение давно дало трещину в сердцах и в действительности, но фактом остается, что Орен был одним из самых воинствующих и злобных сталинистов в Израиле, его-то именно и выбрали заплечных дел мастера в Праге для ошельмования на процессе Сланского. Во время одной из очередных поездок Орена за границу (на «Конгресс мира» в Восточной Германии) его арестовали на чешской территории и продержали в тюрьме 4 года. Его заставили сыграть недостойную роль на процессе Сланского, а от окончательной гибели и позора (угрожала ему отправка в Москву «свидетелем» на процессе врачей) спасла его смерть Сталина и последовавший за ней хрущевский «отбой». Вернувшись в 1955 году домой, он написал известную книгу «Пленник в Праге». Пицинелли читал ее во французском переводе. Орен до сих пор с упорством маньяка добивается «реабилитации» от своих судей. После долгих закулисных ходатайств его амнистировали, но так и не реабилитировали. Теперь Орен снова политически активен: пражский опыт с него, по-видимому, сошел как с гуся вода «Complement fou» – сказал Пицинелли, вернувшись с интервью с Ореном. – Он мне объявил, что он коммунист, что он пламенно верит!
  Верю, верю, потому что это абсурд!» – невольно приходит на ум псевдотертуллиановское изречение, в котором есть стихиям вызов, рассудку вопреки и наперекор людям, готовым оправдать даже против них лично, против их партии и их народа направленное палачество.
  Вторым, кого посетил Пицинелли, и я присутствовал при этой затянувшейся беседе с глубоким интересом и сочувствиём к нашему собеседнику, был Иосиф Барзилай («железный» на иврите). По словам Пицинелли, который изъездил свет, во всем мире найдется не более 3-4 человек, которые по обстоятельствам их биографии и интеллектуальному уровню могли быть
  рядом с ним.
  Иосиф Барзилай родился в Кракове и юношей прибыл в Палестину. Он один из основателей ПКП (Палестинской коммунистической партии). С 1927 по 1931 год он возглавлял ее в качестве генерального секретаря. Это было время, когда коммунистов, прозванных «мопсами» (по заглавным буквам «Мифлегет Поалим Социалистим» – «Партия социалистических рабочих»), особенно ненавидели в еврейской Палестине, и было за что. Во время погромных беспорядков 1929 года, организованных Муфтием, коммунисты-евреи, следуя Москвы, солидаризировались с арабами и призывали к ликвидации сионистского движения. Не нужны евреи в арабской стране и, следуя этому лозунгу, около 500 фанатически преданных Советской Росии коммунистов оставили страну и вернулись в Сов. Союз. Почти все они были там уничтожены Сталиным. В 1931 году и их предводитель Иосиф Барзилай уехал в Москву и занял пост главы Средне-Восточного департамента Коминтерна. Четыре года спустя он был арестован и пропал без вести. Все забыли о нем.
  Можно представить себе сенсацию, когда в 1956 году Иосиф Барзилай вернулся в Израиль. Это произвело впечатление «воскрешения из мертвых». Немногие старожилы помнили эпоху 20-х годов. Вернулся седой старичок (с бородкой клинышком он очень похож на Калинина), но бодрый духом и «перерожденный». За ним был 21 год в тюрьмах и лагерях, в далеком Норильске за северным полярным кругом, два смертных приговора, чудом не приведенные в исполнение, эпопея, отчет о которой в целости еще не опубликован. При отличной памяти Барзилая, при его опыте, при его способности наблюдения и размышления, он представляет неоценимый источник информации.
  Большая книга Барзилая выйдет через год-два у Прегера в США. В Тель-Авиве, в изд-ве «Ам Овед» («Рабочий народ») недавно вышла его книга «Свет в полночь» (в противоположность кестлеровскому «Затмению в полдень») – о евреях в советских лагерях. В этой книге автор ничего не говорит о самом себе, хотя, несомненно, из всех евреев, когда-либо находившихся в советских лагерях, он пережил самые необыкновенные приключения и превращения. Книга «Свет в полночь» рассказывает историю жизни ряда евреев, погибших в советских лагерях: простодушного рабочего-революционера царских времен; юноши-идеалиста, нелегально перешедшего советскую границу «на родину всех трудящихся» из соседней Польши, ученого профессора-биолога, старого социалиста «бундовца» – рассказывает обстоятельно и как бы выполняя святой долг – это повесть их веры, разочарований и гибели. Но Пицинелли интересовало другое: спустя 21 год скитаний и мучений вернулся бывший коммунистический лидер домой. Что же он теперь собой представляет, как оценивает положение? По освобождении в 1956 и реабилитации Барзилай (в Сов. Союзе «Бергер») имел полную возможность «вернуться в ряды». Вместо он немедленно уехал в Польшу, оттуда – в Израиль. Замкнулся круг его жизни. Характерно, что руководители израильской компартии, узнав, что он находится в Варшаве, просили его, как «верного товарища», в Польше, не приезжать в Израиль. Они боялись его, как боятся ночного привидения. Но если в этом человеке действительный живой и немеркнущий «свет в полночь», то это любовь к народу и стране. Весь он, вся его фигура, слова, взгляд живых глаз, излучают душевность и человечность, прошедшую невредимо через все испытания. И Барзилай на месте в Израиле, он дома.
  Пицинелли, разумеется, задал ему первый вопрос: «А за что вас арестовали?» (тут мы оба рассмеялись), и потом: «Самое страшное, что пришлось вам пережить».
  Пожалуй, самый тяжелый период – те 14 месяцев, когда он ждал приведения в исполнение смертного приговора. Но вообще нельзя отметить, в какую минуту происходит «самое страшное». Самое страшное – не в однократном событии, а в том нечеловеческом искажении или откровении зла, которое нарастает постепенно и уносит человека, как лавина щепку; во вдруг наступающем прозрении, потрясающем все душевное существо человека, когда открывается ему то, после чего никогда уже не сможет вернуться к прежнему спокойствию или наивной вере прежних дней. «Самое стршное» не случилось в жизни М. Орена, но случилось» с Иосифом Бергером-Барзилаем. Вернувшись после 25-летнего отсутствия на родину, в Израиль, он отстранился от политической деятельности, от всякой «партийности», и целью своей жизни поставил «рассказать правду» – свободно и ничего не скрывая. Барзилай не марксист, поскольку верит в надпартийную правду, обязывающую человека перед его совестью.
  Вот характерный эпизод: «Я коммунист, я соглашаюсь и признаю все партийные резолюции и постановления – чего вы хотите от меня?» И следователь на это: «Вы соглашаетесь со всеми резолюциями, которые были приняты в прошлом, но согласны ли вы также и с теми, которые будут приняты в будущем?» И Барзилай, в простоте духа, но искренне ответил: «Нет! Как же я могу быть согласен с теми резолюциями, которые еще будут постановлены? Ведь я их не знаю!» И следователь торжествовал: «Попался! плохой из тебя коммунист!» Он был прав, этот сталинский следователь: Орен на месте Барзилая не забыл бы, что «партия всегда права». Здесь коренное различие между честными людьми, которые могут ошибаться и знают это и политическими изуверами сталинского (и не только сталинского) толка, для которых «правда» – это партийная газета, что бы в ней ни стояло.
  Иосиф Бергер, познавший бренность путей человеческого духа, не сломился, а смягчился на советской каторге за 20 лет. «Марксизм не в состоянии объяснить, как стал возможен в Сов. Союзе культ личности», – говорит он. Он не согласен с Джиласом, который выдвинул теорию «нового класса». По его убеждению дело не в «новом классе», а в том, что Сталин истребил целую формацию революционеров – идеалистов, каким он сам был, и это сделало возможным в России торжество террора. С этим трудно согласиться: само это истребление, сама возможность его, заложенная в доктрине диктатуры, уже были террором. «Культ личности» не был результатом прихода Сталина к власти, а тем, что привело его к власти. Диктатура выражается в насилии – диктатор не может не быть террористом. Сталин был великим террористом, и все его дела служили укреплению диктатуры.
  Когда Пицинелли заметил, что «система не может сама себя ликвидировать», Барзилай ответил, что стремление к свободе необоримо, человек сильнее механизма. Итальянец вежливо улыбался. И однако, Барзилай не мог целиком отрешиться от веры, которая воодушевляла его в коминтерновские годы. В предисловии к своей книги об евреях в советских лагерях он написал следующее: «Жертвы, погибавшие в Норильске, люди чистые духом, самых разных воззрений, не ставили происходившее в «Гулаге» и Норильлаге на счет социализма. И теперь, как и тогда, спустя 20 лет, я отвергаю это безапеляционное объяснение: «Социализм во всем виноват»… Для меня коммунизм и варварство – вещи несовместные». Несовместимое в понятии Барзилая оказалось совместимо в жизни, но что же такое «коммунизм» для этого человека, с его тюремным и лагерным стажем в 20 лет? Я задал ему этот и он ответил: «Решение социальной, проблемы рациональным путем, всечеловеческая солидарность, гармония…» Что ж, если так, придется нас всех записать в «коммунисты». Все мы за разум, за рационально устройство общества, за мир и любовь… каждый по-своему. Для нас «коммунизм» есть то, что существует почти полвека в Сов. Союзе, и если я не могу согласиться с Пицинелли, что «коммунизм – это система», то лишь в том смысле, что метод в отвлечении от живых людей, которые им пользуются, есть такая же абстракция, как и «идеальный строй», противополагаемый действительности. Умудренный опытом Барзилай – хороший человек, но это потому, что он – плохой коммунист. Следователь был прав, а мы правы в неприятии следовательского коммунизма. Нельзя быть хорошим человеком и хорошим коммунистом одновременно. Надо выбирать.
  И здесь я хочу оставить Барзилая и Пицинелли и рассказать о том, что случилось со мной 45 лет тому назад, когда коммунизм еще только начинал свой триумфальный поход по Европе и Азии.
  Я был учеником 5 класса реального училища в Екатеринославе. Мне было 17 лет. Жильцы дома по Казачьей, 76 выбрали меня секретарем домкома. Февральскую революцию я принял с энтузиазмом, октябрь – не принял вовсе. На то были свои причины… но одно переживание сыграло решающую роль.
  В одно непрекрасное утро я отправился в своем качестве секретаря домкома в горком, помещавшийся в б. губернаторском доме на Екатерининском проспекте, в белом здании на углу Воскресенской. В нашем доме забрали на работы в принудительном порядке, некоего Аверьяна, жалкого человечка-торговца. Жена его заболела, а двое детей, оставшись без призора, легли бременем на жильцов-соседей, которые, в конце-концов, возопили: «Как долго нам их кормить? Пусть вернут отца с работ или заберут детей!» Я и пошел выручать Аверьяна… и в горкоме прежде всего попал в кабинет к очень живописному пролетарию. Он, не дослушав меня и решив, что я сын этого самого Аверьяна и его больной жены, сразу решил судьбу их: «да пусть они околевают!» Я объяснил, что прислан жильцами, которым не под силу кормить оставшихся ребят. Он послал меня в другие двери. Я пошел… и заблудился. В первые месяцы революции перемешаны были все учреждения. Комната, куда я попал, была полна народу. Это большое помещение, вроде залы, никто не обратил на меня внимания, я прислонился к стене и застыл в ужасе. Среди людей во френчах и военных гимнастерках, с ремнем через плечо, рассевшихся по всей комнате, стоявших у окон, метался человек в мундире, как и они, но растерзанный, потный, красный, с безумными глазами. Он бросался от одного к другому, хватал за руки, называл по именам – «Кто будет меня расстреливать?» Они осыпали его бранью, отталкивали от одного к другому, играли с ним, как с затравленной мышью. Я понял – его уличили в том, что взял взятку, теперь, как и тогда, расстреливают в Сов. Союзе за подобные преступления. Я видел в глазах этого человека животный ужас перед смертью, но страшнее было злорадство и глумление окружавших его чекистов: оскаленные зубы, хищная радость – радость убийства. Я окаменел. Кто-то сделал шаг ему навстречу, и он завизжал: «Не бейте, не бейте!»
  Я выкрался за двери, пока меня не заметили, и бежал, бежал из страшного дома, из круга этих людей, из круга их идей и «идеалов» навеки.
  Я был зеленым юнцом, и это было мое первое настоящее соприкосновение с жизнью. В ту минуту я приобрел несомненную уверенность, что из этих людей никакая «система» не построит идеального общества, эти люди не способны построить ничего доброго и в мире, наоборот – «система», которая их использует как материал, сама станет орудием в их руках. Ленин в кепке, заломленной на лоб, революция этих людей перестали мне импонировать. Их товарищ – взяточник был для меня человечнее и ближе этих палачей. С чувством отвращения и омерзения я вышел оттуда. В первый, но не в последний раз я испытал его с такой силой.
  Надо ли 20 лет просидеть в тюрьмах и лагерях, как Иосиф Барзилай, чтобы понять элементарную силу ненависти и зла в мире? Иногда достаточно для этого четверти часа меньше того, взгляда, одной секунды, одной конфронтации, одной встречи лицом к лицу с тем, что таится за белыми фасадами «систем» и официальных зданий.
  1962 г.

ДЕЛО СТАНОВИТСЯ СЕРЬЕЗНЫМ 

  Что такое «серьезность»? Или спросим иначе: «Когда дело становится серьезным?»
  Несмотря на то, что серьезность присуща существованию, в самой основе его, человек, как это ни странно, редко бывает серьезен. Он может позволить себе эту роскошь – игры, развлечения, юмор. Юмор, образно говоря, ничто иное, как взвешивание жизни на весах мысли, на ладони, под пристальным или смеющимся взглядом, но всегда на некоторой дистанции к жизни. Но природа сама по себе серьезна. По отношению к человеку она убийственно серьезна. И человек, касаясь глубинных устоев своей жизни, просто принуждается к серьезности.
  Три стадии у человеческой жизни. На одной все, чем заполнена жизнь, может быть подведено под понятия: «приятно», «удобно», «занятно» и «любопытно», с соответствующими негативами. Есть люди, которые успевают всю жизнь провести в этой невинной сфере, так и не догадавшись, что то, что они называли религией, искусством, философией и наукой сводилось к их времяпрепровождению.
  Тут случаются недоразумения и разочарования. Толстой под конец жизни пришел к заключению, что писание романов вроде «Войны и Мира» и «Анны Карениной» было несерьезным делом. Серьезным занятием в его глазах было писание брошюр в издательстве «Посредник».
  Я думаю, что в основе учения Маркса о «надстройке» лежит именно усмотрение им повальной несерьезности того, что люди в его время и в поле его зрения называли философией, религией, искусством.
  «Дело становится серьезным», – решил Маркс, когда касается бизнеса, заработка и трудового процесса. «Человек – работник» вторит тургеневский Базаров, «и природа его мастерская». Это превращение природы в «мастерскую» человека – вольная шутка или наивность. Вернее сказать, что в мировой ночи знание едва позволяет нам различать ближайшие два-три шага. Немец Кант объяснил, что серьезное в жизни человека это – обязанность, долг, «Пфлихт». Верно, что покончив с «удовольствиями», мы отправляемся на ответственную работу, на службу, эту сферу можно обозначить как «деловую». Но всякое ли дело серьезно?
  Я далек от непочтительности, но ведь и слепому видно, что большинство занятий человеческих – также и в области политики, техники, экономики, протекают в атмосфере азартного увлечения – делом ради дела. Эйхман был человеком долга, миллионы людей шагают по приказу в ногу по бессмысленной дороге. Серьезно ли это? Люди, управляющие судьбами человечества, показали рекорд бессмыслия или легкомыслия, хотя результаты их действий были серьезны до трагизма. Насколько серьезны были Ленин и Сталин, Муссолини и Гитлер, многие вожди мировой демократии, буквально игравшие с огнем, в политическом азарте, в отвлеченной сфере своих воображаемых и произвольных теорий?
  Когда дело становится серьезно?
  Тогда ли, когда касается нефтяных прибылей и инвестиций великой державы? Или престижа? Или такой смертельной опасности, когда проходит всякое позерство и самообольщение? Но не всегда оно проходит даже на краю гибели. Мы знаем, что люди способны кривляться в последние минуты жизни, за минуту до самоубийства, если потеряно ощущение правды жизни, которая всегда трагична, и та действительная любовь к человеку, которая непременно включает и жалость к нему, какой он ни есть.
  К чему эти рассуждения? Мне кажется, что дело становится серьезным в Израиле. Вокруг него идет кошмарная свистопляска на политических верхах с первого дня его рождения и раньше еще. Дело не раз становилось серьезным – по вине малых людей, руководившихся корыстью и нездоровыми политическими амбициями. Теперь мы снова подходим на этом малом клочке земли к настоящей, а не выдуманной опасности, когда защищать придется не свои «программы» и «идеалы», а право на воздух, которым дышишь, и воду для орошения полей.
  Израиль не единственное место на Земле, где дело становится серьезным. Через 5 или 10 лет, когда китайские верховоды будут располагать достаточным количеством атомного оружия, они не задумаются пустить его в ход. Но начинается с малого, и на Ближнем Востоке одна из испытательных станций того, что можно и чего нельзя в человеческих отношениях. Арабские вожди, подзуживаемые и ободряемые с разных сторон, делают шаг за шагом в направлении войны. Искушение для них велико. Остановить их еще не поздно. Особенность положения Израиля в том, что он не имеет выбора: не для арабских государств, а для него – дело становится серьезным.
  1965 г.

ИЕРУСАЛИМ – ОБИТЕЛЬ МИРА 

  7 июня 1967 года войска Израиля заняли Старый Город Иерусалима.
  Можно говорить об освобождении Старого Иерусалима – «интра мурос», в стенах 450-летней давности и о воссоединении двух частей города, разъединенных адской ненавистью, как о событии, которое может стать мировым, если только силы мрака снова не возобладают.
  Старый Город полон святынь, это религиозный центр трех мировых религий, хотя и не в равной степени, столица католицизма издавна Ватикан – резиденция папы римского; мусульмане тяготеют к Мекке. Только для евреев в течение тысячелетий нет и не было другого мистически-религиозного центра, кроме Иерусалима. Не поддержанное силой, это верование жило в ежедневных молитвах и в словах псалма «Если забуду Тебя, Иерусалим…», но никого особенно не интересовало и никем в мире в расчет не принималось.
  Эта исконно-религиозная связь евреев с Иерусалимом усилена еще фактом связи кровной. Для христиан Иерусалим – цель паломничества, а не родина телесная: поклонившись святыням, паломники возвращаются домой. Для магометан «Эль-Кудс» – провинциальный городок по сравнению с многолюдными столицами их стран. Только для евреев Иерусалим – столица также и национальная, политический символ обретенной государственности.
  Религиозным значением Иерусалима для христиансклого мира объясняется и оправдано, в известной мере, требование интернационализации Иерусалима.
  «В известной мере». Следует различать между «интернациональным» и «наднациональным» Иерусалимом. Интернациональный статус и наднациональная святость – разные вещи.
  Наднациональность Иерусалима должна и может быть обеспечена. Тогда как для интернационализации Иерусалима нет оснований и нет возможности.
  Прежде всего отсутствует носитель интернациональной власти.
  «Объединенные Нации» – вывеска без содержания. Они скомпрометировали себя всюду, где требовалось их вмешательство, и оказались бессильны столько раз, сколько раз их деятельность парализовалась советским «вето», т.е… более ста раз. Последняя трагикомедия с выводом отрядов ООН, охранявших израильско-египетскую границу, по первому требованию воителя, объявившего, что он постановил «уничтожить и стереть с лица земли» неугодное ему государство, достаточное доказательство, что организация эта в ее теперешнем состоянии не может гарантировать безопасности и элементарных прав Израиля.
  Говорят об «арабском Иерусалиме». Парижский «Ле Монд» уже поторопился высказать свое мнение, что «немыслимо, чтобы великие державы согласились на аннексию Израилем арабского Иерусалима».
САМЫЙ СИЛЬНЫЙ ПРОТЕСТ
  В годы второй мировой войны полмиллиона евреев мужественно, преданно боролись в рядах Советской Армии. Тысячи евреев боролись в рядах партизан Польши, Югославии, Болгарии и Чехословакии. Тысячи были награждены орденами. Все орденоносцы, прожвающие в Израиле, ВОЗВРАЩАЮТ свои ордена правительствам этих стран в знак протеста против неблагородной их политики.
  В рядах борцов с гитлеризмом, в рядах партизан не было арабов. Наоборот, духовный глава арабского мира, иерусалимский Муфтий, на службе у Геббельса изо дня в день вопил по радио, призывая поддерживать Гитлера. Восстание в Сирии объективно было также прогитлеровским. Стоит ли комментировать эти факты?
  Это говорят те, кто никогда не употреблял такого языка по отношению к аннексии Советским Союзом Кеенигсберга или Польшей – Щецина.
  Слово «аннексия» неприложимо к Иерусалиму, с его преобладающим еврейским населением: двести тысяч против нескольких десятков тысяч на стороне оккупированной Иорданией с 1948 года. Немыслимо, чтобы воссоединенный Иерусалим был отдан под опеку какой-нибудь новой комбинации индусов с югославами, под командованием нового У Тана, или той или иной великой державы – это могут предлагать только открытые враги Израиля.
  Пора вернуть Иерусалиму его святость и очистить от осквернения, которому он подвергался веками. Иерусалим свят для верующих всех религий и многих народов. Но за последние полвека «арабский» Иерусалим был средоточием сатанинской ненависти, гнездом убийц и бандитов. Здесь проповедывалась «война на уничтожение», здесь действовал иерусалимский Муфтий, скрытый, а потом явный агент Гитлера, здесь в дни суда над Эйхманом – в двух шагах от Крестного пути – устраивались шумные демонстрации в защиту Эйхмана – он был их героем и чемпионом. Немыслимо, чтобы Израиль согласился на возвращение, буквально, в столицу своего государства преступников, только что запятнавших себя варварским опустошением и разрушением сотен домов в ней, принесших пожар и кровопролитие израильской части города. Кто посмеет требовать этого, кроме явных пособников преступников? Дважды, в 1948 году и в июньские дни 1967 года, Старый Город открывал огонь по Новому Иерусалиму.
  В 1948 году, когда рвались снаряды на его площадях и улицах, город, отрезанный от приморской долины, от снабжения, от воды, героически отстоял себя при полном безучастии цивилизованного и христианского мира. Никто не поспешил тогда на выручку из стран, требовавших потом его «интернационализации». Это повторилось и в июне 67 года. На весть об угрожающей Городу в обеих его частях, опасности, не откликнулась живая душа. Державы были «нейтральны», а отстояли город опять-таки, евреи. Иорданская артиллерия била по Университету, Музею, резиденции Президента, без разбора по жилым домам и храмам, по базилике Успения…
  В конце концов, Город принадлежит тем, кто за него умирал и выкупил его кровью, а не тем, кто от него отвернулся в пору смертельной опасности.
  Иерусалим – город не «интернациональный», а надшциональный, но эту его наднациональность хранить, уважать и обеспечить призван Израиль, а не ООН, терроризированная кликой, засевшей в Москве, и не эксколониальные державы, которые себя достаточно показали на Ближнем Востоке.
  Я верю, что наднациональный статус святынь Иерусалима может быть обеспечен на тех же, приблизительно, основаниях, что статус Ватикана в черте города Рима. Верю, что христианские, мусульманские и еврейские святыни могут быть выделены в экс-территориальный округ под управлением Совета трех религий, с определенными административными функциями, без политических амбиций. Иерусалим святынь может стать обителью мира под самоуправлением религиозным без интервенции арабских или израильских государственных органов. Совместная ответственность за этот «Град Божий» была бы действительным испытанием Церкви, Синагоги, Ислама. И я уверен, что она была бы принята без труда теми ортодоксальными кругами еврейства, которые по сей день не «признают» светского Государства Израиль. Кстати, также и их квартал в Иерусалиме, «Меа Шеарим», подвергся арабской бомбардировке.
  Обстановка, возникшая в результате разгрома короля Хусейна, владевшего Старым Городом, требует не возвращения к прежнему положению, – как домогаются этого те, кто пальцем не пошевелил, когда Израиль просил международной гарантии своих границ, а зато усердно вооружал тех, кто готовил ему гибель. Должны быть заложены основы прочного мира и доброго соседства на Ближнем Востоке. Если же и на этот раз оставят Израиль лицом к лицу с демонической ненавистью нацистского типа, с недобрым союзом арабского изуверства и коммунизма последышей Сталина, – то потрясутся основы Западной Демократии скорее, чем основы Сиона и древних святынь Иерусалима.
  1967 г.

МЕГАЛОПОЛИС ТЕЛЬ-АВИВ 

  Профессор Жан Готтман, один из известнейших географов нашего времени, выпустил в прошлом году монументальную (800 стр.) книгу «Мегалополис». Двадцать лет он обдумывал этот труд, работа над ним продолжалась пять лет при участии целого штаба сотрудников в разных городах США. Мегалополис, исследованный ученым автором, простирается от Бостона до Вашингтона через Нью-Йорк, Филадельфию, Балтимор – цепь миллионных городов, постепенно через посредство центров меньшего формата смыкающихся в некий СВЕРХГОРОД – Мегалополис, гигантское порождение техническо-индустриальной цивилизации 20 века. Население северно-американского Мегалополиса приближается к 40 миллионам, и в пределах его возникают специфические проблемы, которых не представляли себе социологи, строители и администраторы прошлого века. Проф. Жан Готтман создал новое понятие. Он видит в «мегалополизации» одну из основных тенденций нашего времени. Для него северно-американский Мегалополис на атлантическом побережье только яркий образец, модель современного развития. Лондон, Париж, Москва, Токио… разливаются неудержимо, превращаясь в невиданные доселе, чудовищные концентраты коллективного труда и культуры. Между прочим, во время своего недавнего визита в Израиле профессор Готтман высказал мысль, что и в Израиле растет свой «мегалополис». Он, конечно, сравнительно не-большой – применительно к местным масштабам – но в будущем, думает проф. Готтман, от Тель-Авива до Хайфы на протяжении ста километров будет простираться один непрерывный город. Уже и сейчас стираются границы между Тель-Авивом и окружающими предместьями – городами Рамат-Ганом, Бат-Ямом, вплоть до Петах-Тиквы. Все это в совокупности один город с населением 3/4 миллиона. Как ни стараются регулировать этот процесс, отводя в другие районы новых иммигрантов, Тель-Авив разбухает. Уже Герцелия и Нетания с одной стороны, Ришон и Реховот с другой, становятся его придатками. Улицы становятся узки для движения, и скоро из центра города Петах-Тиквы на протяжении 16 км будет построен «монорэйл», т.е. подвесная на столбах железная дорога, как сообщил в недавней беседе с журналистами городской голова Тель-Авива М. Намир.
  Тем временем Мегалополис Тель-Авив живет своей жизнью, и ошибается тот, кто представит его себе по образцу городов Запада, хотя бы той Тулузы, с которой Тель-Авив обручен договором «городов-близнецов». Европа и Америка нам не указ. Проблему урбанизации нашего города можно наблюдать в центре улицы Алленби, одной из главных артерий, на перекрестке, где сбегаются улицы Кинг Джордж, Шенкин и Бренер с одной стороны, и Нахлат-Беньямин, Шук-Кармель и мало замечаемый, но не безынтересный переулочек Гиллеля-Старца («Гиллель га-Закейн») с другой. Достаточно на один перекресток! Чего стоят одни названия? Фельдмаршал Алленби и его король отражают эпоху, уже столь отдаленную, первой мировой войны и британского мандата; писатель-социалист Бреннер, павший от рук арабских убийц в одном из переулков старой Яффы в 1920 году – эпоху раннего идеализма и веры в братство народов; патриархально-длиннобородый Шенкин был великим собирателем земель для Национального фонда; а Гиллель Старый – это эпоха Иерусалимского Талмуда, седая древность. Шаг в сторону – и при улице Ремесленный Центр найдем улочки Иоханана-сапожника и Кузнеца Исаака, живших в стране Израиля в 3 веке. Посмертный почет они заслужили не за свое умение владеть дратвой и молотом, а как прославленные мудрецы-талмудисты (не один, стало быть Яков Беме был сапожником-философом!). На перекрестке стольких улиц, из которых, вдобавок, одна, Шук га-Кармель, представляет собой центральный тель-авивский рынок, движение всегда было стеснено. Летом 62 года, наконец, построили под Алленби два подземных перехода через улицу – с эскалаторами. Эти первые эскалаторы в Тель-Авиве вызвали сенсацию. Надо было приучить публику пользоваться движущимися лестницами. Но строители не учли одного обстоятельства. К Кармельскому рынку прилегает квартал йеменитов, иммигрантов из южной Аравии. Оттуда хлынуло море детворы – смуглых, жаркоглазых мальчишек и девчонок, и они живо превратили движущиеся лестницы в бесплатное развлечение, вроде качелей на детской площадке. Оравы детей застопорили эскалаторы так, что нельзя было к ним пробраться. Пришлось поставить сторожей у входов, чтобы гнать полчища малышей… За ними пришла очередь взрослых. В течение двух недель к эскалаторам стекались любители сильных ощущений, а пугливых и непривычных граждан и робеющих гражданок сторожа приглашали, ободряли и поучали, как надо пользоваться завоеваниями современной техники.
  С течением времени тель-авивские граждане привыкли к эскалаторам, хотя некоторые консерваторы до сих пор не признают их.
  На углу Кармельского рынка заняли позицию чистильщики обуви. Это персы, египтяне и другие восточные типы (т. е. разумеется все евреи), с небритыми сонными физиономиями, в драных штанах и туфлях на босу ногу. По мере того как солнце подымается, они передвигают в тень свои низкие скамеечки с набором щеток и баночек с покрышками из блестящей, ярко-желтой меди. В Европе этим делом занимаются ребятишки, но тель-авивские чистильщики обуви – люди почтенные, и остается предположить, что они работают в своей профессии с детского возраста. Неторопливо орудуют они своими щетками, подремывают в ожидании клиентов, переговариваются между собой на непонятном языке, и время от времени принимают из рук бродячего разносчика узкий стаканчик турецкого кофе. Это остров тишины в бурлящем потоке окружающего движения.
  Тротуары Алленби на этом перекрестке ограждены чугунными перилами, чтобы люди не переходили улицу «вброд». Вынырнув из туннеля на стороне Шенкин, мы попадаем в гущу маляров: этот угол принадлежит им. Десятка три маляров и штукатуров обсели перила, расположились на тротуаре с ведрами, щетками, в измазанной одежде, в кепках, джинсах, вязаных фуфайках поджидая заказчиков. Тут, неизвестно почему, обосновался их сборный пункт, или станция скорой помощи. Это настоящие «работяги», резерв труда и – несмотря на их пролетарский вид – гнездо частной инициативы. Их происхождение не подлежит сомнению. Тут можно услышать сочный идиш и политические споры, причем основное деление – за и против Бен-Гуриона. А при малярах пристроилась и старая женщина в платке, продающая бублики. В Польше они назывались «байгелах», а в Западном крае – «баранки» («баранки» – польские «обважанки»). Все вместе в самом центре израильского «мегалополиса» – воскрешает времена Шолом-Алейхема, еврейско-русскую провинцию времен давно минувших. Удивительное и живописное зрелище в самом центре большого города! А рядом с ним – еще более живописное зрелище. Стоит пройти несколько шагов с угла Шенкин на угол Кинг Джордж, и мы оказываемся в толпе девушек: это девчонки, начиная с совсем молоденьких и постарше, и бабы с худыми, смуглыми лицами, в дешевых, по-цыгански пестрых платьях, платочках, все вместе сидят на перилах ограды или прямо на асфальте под стеной углового дома, под навесом магазина с вывеской «Шик Паризьен». В магазине «Шик Паризьен» продаются пуговицы, а эти девушки – домработницы или, как их называют в Израиле, «озрот» – помощницы. Лучше не останавливаться без дела и не приглядываться к ним: они сразу обступят предполагаемого «хозяина» или «хозяйку», предлагая свои услуги. Большинство их – арабские еврейки из Марокко, Йемена, из семей с десятком детей, где если не мать, то кто-нибудь из дочерей приезжает из окрестностей Тель-Авива за 10-20 километров ранним утром в поисках работы. Работа их – мытье полов, уборка квартиры (т. наз. «спонжа») стирка белья. В этом отношении Мегалополис Тель-Авив не отличается от Нью-Йорка – здесь тоже домашняя прислуга дорога и держать ее постоянно не по средствам среднему обывателю и не в обычае. В большинстве домов хозяйка берет приходящую « озерет» раз или два в неделю, по часам, полтора фунта за час. Если условились по часам – уборка квартиры тянется нескончаемо, но если сговорились за все огулом («кабланут»), та же работа делается молниеносно. Девчонки, молодухи, старухи, – все бойки, остры на язык, не дают спуску, и не дай Бог слишком долго выбирать или обидеть при выборе – скандал готов.
  Этот сам собой выросший рынок женского труда коробит городские власти, и не раз делались попытки ликвидировать его или, по крайней мере, убрать прочь из центра Алленби куда-нибудь подальше, если уж нельзя всех приучить к бирже труда и бюро по найму прислуги. Но не так это просто, и сколько ни гнать с насаженного места, через некоторое время, глядишь, по-прежнему. Снова слет женщин на углу Кинг Джордж в самом центре городской сутолоки и шума, солнцем, на воздухе, наперерез движению пешеходов, где уже само сидение в ожидании работы является развлечением для жительниц дальних окраин и загородных приезжих.
  Редко встретишь здесь статную фигуру, красивое умное лицо: здесь не место для баловней судьбы. На работу домработницы тут как во всем свете, идут наименее одаренные природой и способностями. А кругом гудит и шумит перекресток, переливаются толпы прохожих, перемежаются красные, желтые, зеленые огни светофоров, текут непрерывным потоком автобусы и автомобили всех марок, сворачивая и выплывая из боковых улиц, и с гулом поднебесным летят над головой серебристые птицы, чтобы через три часа высадить пассажиров в Риме и в странах, которых эти женщины никогда, вероятно, не увидят.
  Но самый оживленный и главный пункт на нашем перекрестке находится там, где улица Алленби смыкается с Кармельским рынком.
  Во всех европейских городах отводят под рынок просторную площадь, в Тель-Авиве центральный рынок все еще занимает узкую, с боковыми переулками, улицу Кармель.
  В давнее время улица эта служила переходом к арабской Яффе. В ее разношерстной толпе смешивались тогда арабские и еврейские продавцы. Переход из одного мира в другой совершался постепенно. Сперва еврейские вывески сменялись двуязычными, потом арабская вязь вытесняла квадратный алфавит и начинался чистейший Восток – арабское предместье Яффы, Маншия, как острый нож было вклинено в еврейский город. На кармельском рынке мирно уживались загорелые феллахи в полосатых халатах и головных платках, закрывающих затылок, с короткоштанными израильскими колонистами и горожанами. Но теперь Маншия разрушена, на ее пустырях будет распланирован новый торговый центр Тель-Авива с прекрасными зданиями, когда он будет построен, перенесут и кармельский «шук» в другое место. Во всем своем живописном безобразии и невообразимой пестроте он представляет собой ныне последнюю реликвию старого Тель-Авива.
  Над волнующимся морем голов далеко в перспективе виден утес Яффы над морем, с замком и башней. Улица вся запружена народом, заставлена ларями и повозками. Тут все смешалось в одну неразбериху: мясные и колбасные лавки, мануфактура, пластика, стекло и рыба, овощи и фрукты, чудесное золото израильских апельсинов, грейпфрутов и мандаринов, наваленных грудами, или с июня – виноград, горы яблок и груш, которые только за последние годы завелись в стране, яркость бананов, тропических манго и авокадо. Никакого порядка и все по старинке: продукты и хлеб прямо под рукой, свитера и платки навалены на лотках, тут же и примеряются. В этой толчее, которая может шокировать иностранца, тель-авивские старожилы видят одно: изобилие и богатство плодов земных и промышленных, о которых и мечтать не могли прошлые поколения. Все это производит Израиль, все родит земля, где были недавно болота и бесплодные пески. Прошли времена, когда картофель и лук были редкостью, и верблюды вращали каменные колеса примитивных колодцев. Мегалополис растет на развалинах прошлого.
  В давке кармельского базара синагогальным распевом поют сладостно продавцы, а рядом надрываются другие: «Балабаит панчер! Балабаит мешуга!» – Хозяин разорился! Хозяин рехнулся! – это должно значить, что только банкротством или безумием можно объяснить такую их изумительную дешевизну, и тут же разгружают с грузовика арбузы, бросая их через головы как мячики и реют над головами покупателей воздушные нижние юбки, развешанные в три яруса как облако. Молотое кофе крепко пахнет в соседстве бочек и цветочных стендов. Кармельский рынок, как котел, выливается на улицу Алленби смельчаками, которые самовольно тут же, на тротуаре, раскладывают свой товар из чемоданчиков, пока не сгонят их блюстители порядка. Шук Кармель затопил бы округу; если бы дали ему волю. Но дни его сочтены. Уйдут и маляры, найдут и домработницам место, где, может быть, они будут счастливее. Построят новые универмаги и супермаркеты, и только чистильщики обуви останутся на посту, с невозмутимым спокойствием наблюдая перемены: «Все суета сует и всяческая суета».
  1965

ИСТОРИЧЕСКИЕ ДНИ 

  Дни 5 – 8 июня войдут в еврейскую историю как дни Маккавеев. Войдя в Старый Иерусалим и Хеврон, евреи нашли там оскверненные по-гитлеровски кладбища и древние синагоги, превращенные в жилые дома. Кто видел поток паломников, хлынувший в первый день освобождения к Стене Плача – двести тысяч, во второй день их было пятьдесят тысяч, в третий день десятки тысяч, – никогда этого не забудет. Когда на третий день пришел и я к этой Стене, мне так и не удалось прикоснуться к ней – она на всем протяжении была закрыта живой стеной припавших к ней молящихся.
  Победа превысила все ожидания… но ошибется тот, задним числом станет твердить, что он был в ней уверен, что он предвидел ее. Сказал Мак-Намара, американский министр обороны, что он ошибся всего на два дня – думал, что Израиль кончит войну в пять дней, а понадобилось только три. Мы здесь не были так уверены. Мы не сомневались в том, что отобьемся от врага, но не ждали, что разгром примет такие размеры. Мы не знали того, что знало израильское командование, годами готовившееся к отражению губительной атаки – в условиях окружения, численного перевеса и неизбежного преимущества противника в танках, самолетах, ракетах советской продукции. Мы знали зато отлично, что нам угрожало в те первые дни июня, когда с каждым днем усиливалась концентрация войск арабского гитлера в нескольких километрах от наших домов в Тель-Авиве и нескольких метрах в Иерусалиме.
  Оглушительный хор радиостанций в Каире, Дамаске, Аммане, Бейруте, Багдаде и близкой Рамалле обещал нам тогда такую резню, какой свет не видел со времени Тамерлана… «Масакар» выговаривали они по-французски со вкусом и сладострастием потирая руки. И радость черни, всегда готовой на погром, была неописуема. Мы не питали иллюзий: и среди израильских арабов, в общем спокойных и лояльных, имелось достаточное число готовых «погулять» и поработать ножами в кибуцах и городах, как только представится возможность.
  Настроение в стране, предоставленной собственным силам накануне рокового испытания, было далеко от молодечества и легкомыслия; оно было торжественно и радостно от сознания своей боеспособности. Нет, не легко уничтожить целый народ из двух с половиной миллионов, который Аба Эбан сравнил со свернутой под огромным давлением стальной пружиной, способной развернуться со страшной силой.
  Легкомыслие было на стороне арабских вожаков и их антисемитских подстрекателей в Москве. Насер переоценил свои силы; Москва, в силу своего слепого антисемитизма, недооценила боевые качества израильской армии, а Израиль – на счастье не послушал мудрых советов англо-американских друзей. «Врагов имеет в мире всяк, но от друзей спаси нас, Боже». Друзья и ситуация, когда все зависело от того, кто первый нанесет
  удар всей силой, советовали Израилю ничего не делать – и сами не торопились. «Только не начинайте войны – напутствовал де Голль Абу Эвана при последнем свидании в Париже, когда Израиль уже был в петле
  блокады Эйлатского порта и каждый день бездействия приближал катастрофу.
2
  Дважды был потрясен Израиль в те дни.
  К советским оскорблениям и угрозам здесь привыкли. Очень страшно, но что же делать, не кончать же самоубийством в угоду Косыгину. Но был момент, когда нация содрогнулась, когда холодок прошел по спине, когда ледяное острие коснулось сердца: это было, когда «слава и гордость Франции» постановил, что его больше не обязывает тройственная гарантия держав 1950 года безопасности Израиля, и он намерен соблюдать «нейтральность» в арабском наступлении на Израиль. Он наложил «эмбарго» на поставку оружия и частей Израилю в тот момент, когда советское оружие потоком текло в арабские страны. «Роман» с Францией оборвался безобразно, и мы поняли, что на помощь ее рассчитывать нечего.
  Теперь можно уверять, что де Голль знал, что его помощь не нужна; это ложь и увертка; мы этого сами не знали и знать не могли… Франция оставляла за собой на случай нашего вероятного поражения роль «заступника» перед арабским победителем. Этот удар ножом в спину означал, что злопамятный генерал расплачивался с американцами за их предательство Франции в 1956 году в Суэце. Тогда Эйзенхауэр спас Насера – теперь де Голль становился в позу друга арабов. Можно теперь сказать, что это был единственный момент, когда мы вдруг почувствовали, что мы одни во мире. «Нейтральность» де Голля была сигналом, – за ней последовала «нейтральность» Англии и Соединенных Штатов, «на деле, на словах и в мыслях» – как выразился представитель Стейт Департамента Роберт Макклоски.
  Израиль был брошен и предоставлен собственной судьбе в ситуации, когда только быстрая и решительная победа могла спасти его от полного уничтожения и катастрофы. Я могу сказать то, чего не скажут дипломаты и официальные представители Израиля: в тот момент что-то сломалось в душе поколения, и никогда больше не вернется к тому состоянию внутренней уверенности и доверия к Западу, какое было в ней до того. На Востоке открытое зверство, а на Западе политический разврат и бездушие верхов. Маркс был прав в своей оценке политической морали нашего времени, но Маркс умер. Ясно, что победа Израиля будет иметь свои последствия, и тот же де Голль «еще нам поможет», как уверяют многие в Израиле. Но поможет или нет, в наших глазах он окончательно потерял свой ореол. Холоден теперь Израиль как лед, и не надо быть пророком, чтобы предвидеть его поворот к старому еврейскому Богу, который велел не глядеть по сторонам и не творить себе кумиров, нигде и никогда.
  А во второй раз – и уже не столь трагически – потрясся Израиль, когда вслед за другими вассалами Москвы и Польша прервала с ним дипломатические отношения. Неописуемое впечатление на остаток польского еврейства, осевший в Израиле. Ведь именно там, в Польше, на ее территории, в ее гетто, в ее освенцимах, майданеках, треблинках совершилась казнь еврейского народа, свидетелем которой был польский народ. Польский народ в целом, как и другие народы Европы, стоит на стороне Израиля, ему понятно происходящее здесь… Здесь проявилась исключительная низость правящей в Польше клики, которая в угоду ее московским хозяевам стала на сторону арабских гитлеровцев, мечтающих повторить и довершить в Израиле то, что немцы Гитлера сделали с еврейским населением Польши. Не было никакой необходимости в таком угодничестве, ведь соседняя Румыния имела мужество сохранить дипломатические отношения с Израилем.
  Сконфужены теперь многие в Польше, как и мы в Израиле и во всем мире сконфужены, подавлены этой лакейской манерой, распоясавшейся в стране, близкой нам по многим воспоминаниям… И остается только пожелать – и себе и им, чтобы это наваждение прошло как дурной сон, но и дурные сны оставляют свой след в смятенной душе поколений.
3
  Что теперь ждет Израиль в будущем? Что ждет весь мир в будущем? Ведь от того, как устроится судьба Израиля, зависит будущее всей заколебавшейся в основах цивилизации. Советский Союз не может быть супер-арбитром, он СТОРОНА в войне, и не со вчера. Вопрос ставится ребром – война или мир? Готовы ли арабы на признание и мирное соседство? Если мир – стоит заплатить за него большую цену. Но если война продолжается, и арабы продолжают настаивать на УНИЧТОЖЕНИИ жизнеспособной и боеспособной (как показали события) нации, то что ж – будем воевать. И в этом случае никто нас не заставит уйти с линии фронта перед противником, заявляющем о своем желании продолжать войну, к исходным позициям выигранной битвы.
  Сколько говорилось о судьбе «беженцев», которых Израиль не хочет принять! Но вот Израиль «принял» большую часть «беженцев», несколько сот тысяч теперь находятся под его властью. И это, наконец, единственный их шанс – после 19 лет воспитания в духе ненависти со стороны подстрекателей к войне – быть устроенными по-человечески, на основе конструктивного плана, к полному их удовлетворению и к зависти тех, кто остался по другой стороне Иордана.
  Как их «устроила» Арабская Лига, мы знаем. Следует теперь дать Израилю возможность разрешить проблему « беженцев» по-своему, в чем есть у него, как известно, большой и плодотворный опыт..
1967

О ПУТЯХ ПОЛИТИКИ 

1
  После родовых схваток, продолжавшихся целый месяц, Совет Безопасности ООН произвел на свет резолюцию об арабо-израильском конфликте, принятую единогласно.
  Резолюция никого не обижает, равно приемлема и неприемлема для всех и потому ничего не значит, кроме того, что Совет Безопасности нашел словесную формулу, позволяющую закончить всем надоевшую сессию с соблюдением должного декорума. Каждая сторона видит в резолюции, что ей угодно: арабы – требование вернуть им «все» занятые территории, а Израиль – рекомендацию «прочного мира» на основе установленных и договорных границ. Но не будет ни того, ни другого. Израиль с занятых позиций не отступит, пока не будет заключен мир по всей форме, – арабы мириться и не думают. От «умеренного» Хуссейна до «неумеренных» сирийских забияк все они одинаково враждебны Израилю. Резолюция Совета Безопасности предлагает Израилю отвести войска к до-июньским границам, т.е., совершить конкретный и опаснейший шаг, а взамен дает даже не «обещания», а – добрые пожелания, в полном противоречии с ясно и явно объявленными намерениями и политической линией арабских государств. Легко представить себе, что произошло бы, если бы израильские войска очистили Синай, Газу, высоты Голана, господствующие над низиной Галилеи, и Западный берег Иордана, чтобы снова, как в те роковые дни, стать лицом к лицом с угрозой вражеских армий…
  Совет Безопасности в его «единогласном» составе с Советским Союзом не обладает никакими средствами побудить арабов к миру, но слава Богу, он также и не в состоянии заставить Израиль совершить самоубийственный акт. Резолюция Совета Безопасности ничего не решает, и единственный позитивный ее момент заключается в делегировании на Ближний Восток представителя который будет посильно мирить обе стороны. Мириться же, в конце концов, придется им друг с другом, а не с посредником, даже самым благонамеренным.
  Снова и снова надо подчеркнуть, что нет таких разногласий, которых на Ближнем Востоке нельзя было бы разрешить при доброй воле обеих сторон. Это касается не только занятых арабских территорий, но и самого Иерусалима, откуда Израиль никогда не уйдет, но и там может быть найден выход и установлен статус, приемлемый для Иордании. Условием какой бы то ни было договоренности является успокоение на фронтах и границах. В этом смысле жестоким разочарованием для оптимистов явилось недавнее потопление израильской эсминца «Эйлат», происшедшее совершенно неожиданно, когда он оказался в сфере досягаемости египетских ракет, хотя и за пределами территориальных вод. Египтяне использовали советские подарочки, как только представилась оказия. Никто не сомневается в Израиле, что египтяне с их союзниками возобновят войну при первом удобном случае.
2
  За последнее время распространяется в западной прессе версия об израильском «аннексионизме». В связи с этим стоит отметить два голоса израильских арабов.
  На днях выступил в Тель-Авиве, в переполненном зале вице-мэр Назарета, член Кнесета, Абдель Азиз Зуаби. Недавний гражданский брак Зуаби с еврейкой имел значение символическое, как в США замужество дочери Дина Раска с негром. Зуаби предостерег еврейскую аудиторию от двух крайностей:
  «Израильские арабы солидаризируются с позицией правительства – никакого отступления без мирного договора – считают Израиль своим отечеством и войну в июне – справедливой оборонительной войной. Евреи должны избегать двух крайностей: не должны отчаиваться в возможности достижения мира с арабскими государствами и противостоять искушению присоединения оккупированных арабских территорий. Война велась за сохранение того, что есть, а не за экспансию».
  Таковы слова Зуаби, но ясно, что две крайности, о которых он говорил, связаны между собой. В Израиле на удержании новых границ и закреплении на новых рубежах настаивают именно те, кто убежден, что «мир все равно недостижим», и никакие уступки не приведут к миру.
3
  Второй же голос – б. члена Кнесета, видного арабского общественного деятеля в Хайфе Рустума Бастуни. Его статья в «Джерузалем Пост» настолько идет вразрез с лозунгами арабского национализма, как он представляется его покровителям на Западе и Востоке, что стоит привести ее в обширных выдержках:
  «Я не пытаюсь предсказать, как будет выглядеть Ближний Восток через сто лет, – говорит Рустум Бастуни, – но я убежден, что Израиль, в результате долгих и трудных испытаний, удержится в нем. Однако, говорить сейчас об арабо-израильском примирении и сотрудничестве, значит верить в миф, в сон наяву, лишенный всяких оснований в реальности. Одна из причин этого – огромная разница в развитии между арабскими государствами и Израилем. Арабская социальная и экономическая структура, общее состояние несовместимы с современным, динамическим понятием государственности. Пропаганда не заменяет культуры. Танки и машины, ввозимые из-за границы, не означают индустриализации.
  Попытки Израиля договориться с соседними арабскими государствами потерпели неудачу потому, что правительства там не занимаются вопросами благосостояния или развития населения.
  Называть ли их «революционными», «прогрессивными», или «реакционными» – не имеет значения, так как все они – феодальны. Правящий господствующий, класс можно называть «помещиками» или «офицерами революции», – он тотально отчужден от реальных интересов управляемых народов. Человек, не принадлежащий к властвующей касте, там никакой ценности не имеет. Это относится к сотням тысяч «беженцев», которых десятилетиями держали в унижении лагерей, как заложников чужих интересов и честолюбивых мечтаний, и к десяткам тысяч несчастных солдат, которых послали на бесполезную смерть в раскаленных песках Синая в западнях бункеров Голана или в скалистых горах Йемена, чтобы удовлетворить тщеславие и жажду славы их безответственных правителей. С социальной и экономической точки зрения нет разницы между владельцами латифундий, на которых работают целыми деревнями темные и невежественные крестьяне, и «боссами» беженских лагерей, обитатели которых, перебиваясь на месячной подачке, служат резервуаров дешевого труда и источником дохода с помощью раздутых чисел лагерного населения. Строить политику в надежде, что можно будет договориться с этим родом людей на занятых ли территориях или в соседних странах – может только повредить Израилю. В свете того, что было сказано и сделано за время, прошедшее после войны, представителями арабских государств и феодалами, притязающими говорить от имени палестинского народа, расчеты на «переговоры» и сотрудничество» просто не серьезны.
4
  Что же предлагает или считает возможным вдумчивый и лояльный израильский араб Рустум Бастуни?
  – В результате Шестидневной войны мяч перешел в руки Израиля. Вопрос в том, видим ли мы здесь наше будущее в этом районе, среди этих народов, в солидарности с их судьбой. Если так, то есть только одно решение: – все другие представляют лишь разные формы уклонения от решения, основанные на страхе или отсутвии веры в себя.
  Если Израиль не хочет быть принужденным вступать в войну каждые пять или десять лет, он должен обезопасить себя, и это, практически говоря, значит: настолько изменить социальную, экономическую и политическую структуру, преобладающую на занятых им территориях, чтобы, примерно, через одно поколение, стал возможен рациональный и спокойный диалог.
  Но это, в свою очередь, требует глубоких изменений в традиционной идеологии Израиля. В 1967 году «еврейское отечество» – уже факт. Предстоящая политика требует иной смелости. Государство Израиль стоит перед исторической ответственностью, которая больше не сводится к предоставлению убежища преследуемым евреям. Часть палестинского народа находится под израильской властью. Должны быть приняты меры и сформулирована соответственная политика, чтобы дать им возможность жить, развиваться и достичь социального, культурного, экономического и политического уровня, сравнимого с уровнем еврейского населения, по принципу «равенства возможностей». Вернуть оккупированные территории – значит сегодня фактически продать миллион человеческих существ за ничего не стоющий клочок бумаги. Это не только опасная иллюзия с точки зрения израильской безопасности, это значит, что мы умоем руки перед проблемой и сами накличем на себя новую войну. Если бы в 1957 году мы удержали район Газы и провели там реабилитацию и интеграцию беженцев, то половина работы уже была бы сделана. Другое так называемое «решение», предлагаемое самозванными еврейскими и арабскими «патриотами», призывает к созданию буферного палестинского государства. Оно равнозначно созданию палестинского гетто, экономически и политически зависимого от Израиля, осужденного оставаться убогим и социально отсталым.
  Те, кто предлагает создание «палестинской единицы», не видят, что для нее настоящая политическая независимость, при всех внешних атрибутах государственности, не только невозможна, но и не имеет реального значения. Сколько теперь на свете «независимых» государств в разных частях света, неспособных к существованию на уровне, требуемом современностью, жертв внутренних переворотов и внешних интервенций. «Палестинская единица» в настоящее время была бы только искусственным слепком традиций, языка и географических данных. Ей надо пройти полную социальную экономическую революцию, чтобы иметь возможность достойного существования в нашем веке острой конкуренции и стать действительно независимой в своей жизни. Такой процесс осуществим – но с Израилем, а не против него. Нет никаких чудесных способов и мгновенных превращений. Дорога Израиля к устойчивому миру трудна. Она потребует спокойного мышления, большой энергии, значительных материальных затрат, много терпения и доброй воли. Будут разочарования, неудачи, раздражение. Но всякое другое решение есть только паллиатив, – немного морфия при развивающейся болезни. Мы прочно стоим на этих территориях и можем хоть завтра приступить ко всесторонней и ударной программе».
  Это слова серьезного арабского общественного деятеля, хорошо знакомого с положением на местах. Он видит необходимость в том, чтобы покончить с иллюзиями, прекратить торг территориями и начать некое коренное преобразование в жизни подавленной и угнетенной миллионной арабской массы под контролем Израиля. Он, как видим, не считает Израиль ни агрессором, ни врагом арабов, а ждет от него исполнения исторической миссии, в результате чего наступит радикальное преобразование взаимных отношений арабов и евреев. Вопрос только – готовы ли обе стороны к такого рода инициативе?
1967

ФИЛОСОФИЯ СЛУЧАЯ 

  В блестящей, самой блестящей из книг, написанных нефилософом на философскую тему, Марк Алданов определяет случай как «все, что происходит в мире», а призванием человека считает борьбу со случаем, понятым как слепая или непонятная судьба. Случайно, по его мнению, и то, что Ленин победил; и то, что Гитлер натворил в мире. Противодействие, которое человек оказывает вторжению случайности в его жизнь путем «картезианской» борьбы за разумный порядок и Красоту – Добро, – тоже случай.
  Что-то беспокоит нас в этой терминологии, пока не поставим вместо алдановской «философии случая» с ее упрямым отклонением доктринерского детерминизма другое название, лучше передающее содержание и центральную идею книги: «Философия свободы». Так назвать свою книгу Алданов не хотел, вероятно, считая «философию свободы» слишком уж знакомым и примелькавшимся сочетанием слов. Случай – судьба в книге Алданова, как и в самой жизни, противостоит случаю как предусловию человеческой свободы. В мире, где ничто не случайно, свобода – призрак. Человек свободен только в той мере, в какой может обратить в свою пользу случайность, т.е. непредрешенность и открытость исторического процесса. И наоборот, человеческая бездарность делает нас жертвой случая, который в нашей власти было предотвратить, если бы мы ясно сознавали, что мы хотим, и верили полной верой в силу свободной и разумной воли. Непредрешенность не то же самое, что непредвиденность. Предвидеть следует человеку, а в особенности историческому деятелю, как можно больше.
  Израильский читатель «Ульмской ночи» легко может дополнить приводимые Алдановым исторические примеры. В 1896 году Теодор Герцль ездил в Константинополь уговаривать Абдул – Гамида открыть Палестину для еврейской колонизации. Соглашение Оттоманской империи с сионизмом не только спасло бы миллионы евреев от гибели, но и предохранило бы турок от многих несчастий. Не дошло бы в 1915 г. до войны с англосаксонскими державами и потери турками всяюго влияния на Ближнем Востоке. Здесь был единственный шанс мирного обновления и модернизации «старого режима». Помешала косность, страх перед новым и нежелание поступиться хотя бы частью своей суверенности в странах Леванта, которые в любом случае не могли быть удержаны под турецкой властью.
  Не умнее турок оказались и англичане, пожинающие теперь плоды собственной политики. Оппортунизм и ложный расчет привели к тому, что Заиорданье с ее 300 тыс. жителей на 90 тыс. кв. км. было в 1922 году оторвано от Палестины и превращено в «эмират», а потом в «королевство». Предполагалось, что благодарный Абдалла и его потомки во веки не забудут британскому министерству колоний этого благодеяния. Ставка на
  арабский национализм привела к тому, что англичане своими руками создали Арабскую Лигу, т.е. инструмент враждебного Западу панарабизма.
  Отказ от мандата в Палестине был чистейшим недоразумением. В погоне за арабскими симпатиями Великобритания потеряла ту единственную позицию, на основе которой она могла, если бы хотела, создать седьмой Доминон. Вместо этого дождались позорного изгнания не только из Израиля, но и из Иордании и, под конец, из зоны Суэцкого канала, где Иден подвел своих французских партнеров не меньше, чем его самого подвела неожиданная помощь американцев Насеру и Советскому Союзу.
  Иден, как теперь выясняется, всерьез предлагал французскому командованию в дни Синая склонить израильскую армию занять восточный берег канала с тем, чтобы британская авиация могла незамедлительно разбомбить израильтян и египтян. Его рекорд, однако, был побит Государственным Департаментом.
  Трудно и ненужно прибавлять что-нибудь к тому, самой американской печати было сказано о политике Эйзенхауэра. Все самые острые слова и упреки уже сказаны по ту сторону океана… Ренольд Нибур усмотрел фатальное сходство между профессором-идеалистом Вудро Вильсоном после первой мировой войны и генералом-практиком Эйзенхауэром. И тут и там – неумение применять на деле абстрактные, сами по себе превосходные принципы, непонимание обстановки и психологии других народов. Вильсон в свое время разочаровался в Клемансо, а Эйзенхауэр был возмущен французско-британской атакой на Насера. Дело, однако, не в возмущении одного и разочаровании другого, а в последовавших затем практических шагах. Соединенные Штаты Вильсона ушли из Лиги Наций, устранились из Европы, что сделало возможным несчастье в Германии, а Соединенные Штаты Эйзенхауэра нанесли жестокий удар по престижу и кровным интересам своих союзников. Последствия еще скажутся.
  Эйзенхауэр идет по старому пути англичан на Ближнем Востоке: пробует купить арабов за полцены. Престиж Объединенных Наций никогда еще не пал так низко, как в эти дни, когда выяснилось их бессилие против Советского Союза в Венгрии и Египте. Уважение к Соединенным Штатам потеряно в среде тех азиатских политиков, которые на одну чашу весов кладут двусмысленную добродетель Даллеса, а на другую – прямолинейную в своей откровенности и бесстыдстве советскую политику. И как всегда, показателем морально-политического падения является одна какая-нибудь характерная мелочь… То, что главный знаменосец западной демократии своими руками вернул режим Насера в Газу, стоит в своем роде водворения Гитлера в Судетах в 1938 году. Однако эти «крупные операции» ум массового человека не обнимает, отступая пред ними в недоумении. Мелочь, которая вдруг поражает человека на улице и убеждает его окончательно, является деталью, вроде следующей: войска под флагом ООН, вошедшие в Газу и стоящие на израильской границе – не египетские, а международные войска – по требованию Насера прекратили всякий дружественный контакт с Израилем, как если бы это было враждебное государство. «В чужой монастырь со своим уставом не ходят», – их обязывает арабский бойкот Израиля! В этих условиях присутствие войск ООН в районе Газы не только не разрядило напряженность на границе, но и подняло престиж Насера на небывалую высоту – в силу одностороннего братания армии Хаммершельда с египетскими властями.
  В настоящий момент положение таково:
  Советское вооружение и инструкторы продолжают прибывать в Сирию и Египет, нападения на границы Израиля возобновились, и почти ежедневно что-нибудь где-нибудь случается, декларации с арабской стороны не оставляют сомнения в том, что военный взрыв рано или поздно неизбежен. Наивностью было бы думать, что с израильской стороны не учитывают возросших сил Насера. Израильская армия в данный момент сильнее и лучше вооружена, чем в октябре прошлого года.
  ООН скомпрометирован в глазах объективных наблюдателей всех направлений и лагерей. Доказано, что границы действия этого учреждения устанавливаются в Москве не меньше, чем в Вашингтоне, и по отношению к нарушителям ее постановлений применяется «двойная мера».
  Какое направление примет политика Соединенных Штатов в ближайшее время – никто предсказать не может. Здесь «философия случая» празднует свою оргию. Почти каждая речь Даллеса могла быть сказана и иначе. Можно объявить, что Американская Демократия предпочитает верность Объединенным Нациям верности своим союзникам. Можно сказать и наоборот. Можно обещать Израилю поддержку. Можно потом с сожалением развести руками. Можно осудить агрессию. Оптимисты в Израиле уверены, что американская политика на Ближнем Востоке очень скоро изменится. Но даже оптимистам ясно, что при ее продолжения в однажды принятом направлении Ближний Восток для Запада будет потерян, как потеряна большая часть Азии и Центральной Европы.
  До сих пор было непонятно, представлялось каким-то невероятным сном наяву поражение западной демократии в Китае, стремительное продвижение врага в Индокитай, появление его в самом сердце Индии Неру, прочное утверждение его в Праге, Дрездене, Будапеште, на берегах Адриатики. Сколько тяжелых глупостей и ошибок должно быть сделано, чтобы так попятиться? Теперь это непонятное и загадочное явление начинает проясняться нам на Ближнем Востоке. Теперь, когда волна советского наступления докатилась до границ Израиля, непонятное не становится понятнее, но теперь оно так близко и осязаемо в своей конкретности, что мы можем его ощупать, осмотреть со всех сторон: вот каким образом западная демократия оказывается в плену своих фикций, своей двусмысленной этики, пораженчества и готовности на компромисс в обстановке, где решает мужество, а не хитрость, и важнее вера в свою правоту, чем казуистика, над которой открыто издевается противник.
  В день 3 сентября 1939 года, третий день гитлеровской атаки на Польшу, над Лодзью, городом с населением в 700 тысяч, плыла эскадра – четыре треугольника – немецких бомбардировщиков. Она шла не очень высоко, вдоль главной улицы, где люди попрятались в подворотни. Редкие зенитки не причиняли ей вреда, и прогнать ее было некому. Тогда мы поняли, что если они захотят, никто им не помешает выложить всю улицу бомбами. Они этого не делают только потому, что не считают нужным. Чтобы выиграть войну, этого еще мало, но чтобы всех нас взорвать или вырезать – вполне достаточно. Что же такое, в конце концов, западная демократия как международная и объединяющая идея? Этот вопрос в Израиле теперь задают не враги, а самые преданные друзья и приверженцы Запада. Систему западной демократии мы считаем не идеальной (таких нет), а лучшей из возможных социальных систем в мировом масштабе. Но мира и она не обеспечивает в силу того всевластия случая, о котором писал Алданов и которое приводит к власти людей, стоящих явно не на высоте своих задач. Израиль больше не может полагаться на «принципы» и «доктрины». Принципы и доктрины – прекрасная вещь, но одних торжественных деклараций мало, когда имеешь дело с заплечных дел мастерами. А доктрины противопоставляемые фактами, не только не нужны, но и прямо вредны. Доктрины, от чьего бы имени ни были объявлены, не остановят продвижения коммунизма в арабский мир, и только, как облако пыли закроют вид на то, что происходит в действительности,
1967 г.

ЦАРСТВО БОЖИЕ ДАЛЕКО 

  Мало кто за границей обратил внимание на интервью данное Д. Бен-Гурионом в мае корреспонденту тель-авивской газеты. Старик (81 год.), будучи частным лицом и имея возможность говорить открыто, сказал что предпочитает «малый» Израиль в границах до 5 июня прошлого года плюс мир нынешним границам без мира. Нет смысла занимать территории с арабским населением, сказал он, если нет евреев для их заселения, а по мнению Бен-Гуриона далее и в границах «малого» Израиля еще довольно места для массовой иммиграции.
  Члены правительства более осторожны в своих высказываниях, но все согласны в том, что, пока арабы не хотят мира, вооруженные силы Израиля останутся на линиях наиболее удобных для обороны, в ожидании приемлемого для обеих сторон компромисса. Эту позицию, далекую от «экспансионизма» и потенциально сговорчивую, поддерживает большинство израильского населения. Последние опросы и подсчеты показали, что 78% высказываются за договоренные и безопасные границы, которые положили бы конец состоянию израильско-арабской войны. Опрос учащихся старших классов нескольких гимназий в кибуцах дал результат: 120 за политику правительства, 13 за то, чтобы «не отдавать ничего».
  Тем временем израильтяне все больше привыкают к новым контурам страны: с выгибом на севере в сторону Сирии, границей на Иордане и огромным, свисающим к Суэцкому каналу мешком Синая на юге. Жить стало просторно… Но мало кто сомневается, что за мир – действительный мир и добросердечные отношения с соседями – Израиль отдал бы все, что занято в те шесть июньских дней. Мечта о мире, как мечта о Царстве Божием на земле… Чего проще, отказаться обеим сторонам от властвования евреев над арабами и арабов над евреями, пусть самоопределяются, как угодно, и даже 12% арабов, проживающих в Израиле, могли бы по желанию сменить свое гражданство на иорданское и какое угодно с тем, чтобы остаться проживать в Израиле на правах «постоянных резидентов», как делают здесь многие американцы и европейцы, имея открытые границы и свободу передвижения.
  Даже в арабской части Иерусалима со святыми местами трех религий можно было бы установить некий «кондоминиум» ко всеобщему удовлетворению. Это кажется просто… но это и есть то самое Царство Божие на земле, к которому люди не готовы. Арабы не готовы более евреев, пока упираются на «непризнании и незаключении мира» с Израилем. Есть опасение, что даже безоговорочное отступление Израиля к границам до Шестидневной войны не удовлетворило бы их. В игру входит «арабская честь», и, как выразился недавно Насер, «что взято оружием, должно быть возвращено оружием», т.е. войной. «Арабская честь» требует не мира, а победы. Тунисский президент Бургиба назвал Насера «несчастьем арабов», но мне кажется, что «несчастье арабов» живет не столько в Каире, сколько в Москве. Это несчастье фанатизированного за полвека и слепого от ненависти общества.
  Если в чем-либо и трудно согласиться с Абой Эваном, министром иностранных дел Израиля, то это с его мнением, недавно высказанным в Париже, что не нужен посредник между Израилем и арабскими правительствами, так как нет между ними войны. Война явным образом продолжается, военные действия не прекращены, а только приняли форму террористических «выпадов» и «контрвыпадов». Именно эта деятельность террористов, направленная не против частных целей, а против самого существования Израиля в целом, и делает химерным всякое требование об отступлении с занятых позиций. Перед атакующим врагом не отступают. Отступление привело бы только к новым требованиям и к новой волне терроризма.
  Ранним утром 2 мая, мы, группа корреспондентов и приглашенных гостей, выехали автобусом из Тель-Авива на парад 20-летия Независимости. Везли нас более трех часов окружной дорогой – через занятую территорию Западного берега, арабские города Туль-Карем, Наблус, Рамаллу, и мы прибыли к трибунам для зрителей с противоположной северной стороны Иерусалима. Это было сделано для нашего удобства, – прямая дорога из Тель-Авива в Иерусалим была в то утро забита лавиной автомобилей, спешивших на парад. К концу поездки, уже почти у самой цели, попали и мы в затор и потеряли много времени, но зато всю дорогу наслаждались зрелищем мирной и невозмутимо спокойной жизни.
  Солнце мая лежало на полях, где работали крестьяне, мы проезжали живописные деревни, городки, которые не праздновали израильской независимости, но и не страдали от нее – наглядное опровержение пропаганды об израильских «жестокостях».
  В Старом городе Иерусалима, как мы потом узнали из газет, сотня женщин из арабской интеллигенции во главе с женой бывшего министра короля Хуссейна устроила демонстрацию под лозунгом: « Иерусалим – наш!» Их задержали и через несколько часов отвезли по домам. От предложенного им кофе в полиции они героически отказались. Если эта демонстрация о чем-либо свидетельствовала, то разве о том, что арабское население Иерусалима не очень боится израильской полиции и с полным основанием: своя была куда брутальнее.
  Коротко о самом параде. Это, вероятно, был последний военный парад в Израиле на долгие годы вперед. Многие здесь, включая и шефа израильской армии генерала Бар-Лева, считают ненужным устройство таких парадов по праздникам. Надо ли еще доказывать силу и боеспособность Армии обороны Израиля? Предлагают в будущем году заменить военный парад торжеством гражданским и более «карнавальным». Но в этом году парад имел особое значение. Приготовления к нему начались за шесть месяцев, и в последнюю неделю, когда Иордания поставила на ноги Совет Безопасности ООН, отменить уже было поздно. Сказать же, что он был устроен «в пику» арабам, означает просто не понимать, что такое Иерусалим в еврейской истории – древней, средневековой и новой: сердце нации, город-символ, город священный, а в настоящее время и город с преобладающим (75 %) еврейским населением.
  Конечно, отказ от устройства парада в столице Израиля, чтобы «не раздражать арабов» и под внешним давлением, были бы делом унизительным и недостойным. На ста трибунах вдоль трассы парада сидело 60 тысяч человек. В город со всех концов страны стеклось 600 тысяч, и настоящая неразбериха началась при разъезде, когда не хватило транспорта, чтобы в один день разгрузить город, запруженный толпами. Как в старые времена, когда на праздник Пасхи даже из далекой Галилеи прибывали паломники и располагались таборами на холмах вокруг Иерусалима, – уже за неделю до Дня Независимости начали наплывать в город гости издалека, и, понятно, все в тот же день разъехаться не могли. Десятки тысяч провели ночь на улицах Иерусалима и только к вечеру следующего дня город принял нормальный вид.
  Никаких «инцидентов» или актов саботажа, как опасались пугливые, не было. Население арабского города, решило не выходить из домов… но тут «саботаж» был проявлен арабскими детьми, которые просто не мог пи усидеть дома и, когда появились в небе первые самолеты воздушного парада, высыпали на балконы и крыши, а за ними и взрослые.
  «Гвоздем» парада были трофеи войны – дефилировали танки «Сталин», катюши, гаубицы, моторизованные орудия, ракеты – военная добыча, лицезрение которой, по крайней мере, автору этих строк не доставило никакого удовольствия. Народ Израиля предпочел бы, чтобы эти орудия «геноцида» никогда не оставили границ Советского Союза… Дефилировали без конца на земле и на небе все роды оружия, и одно было ясно: если не дождемся мы торжества справедливости и Царства Божия на земле в наши дни, то и повторения гитлеровского геноцида на земле Израиля не будет.
1968 г.

ВОСПИТАНИЕ ДЕВУШЕК 

  О том, как возникает ненависть, как она культивируется и проникает в сознание молодых, как рождался страх, – недавно рассказал израильский журналист Дов Гольдштейн, побывавший в пограничном кибуце Шаар-Хаголан в долине Иордана. К этому кибуцу «Врата Голана» я отношусь с особым сентиментом, потому что в июне 1937 года был при его основании, в первый же день, когда в распаханном поле воздвигли сторожевую вышку и несколько убогих бараков вокруг нее… Теперь Шаар-Хаголан – цветущее селение, образцовое коллективное хозяйство.
  Сюда прибыли 30 молодых волонтерок, девушек из Соединенных Штатов и Канады, чтобы помочь кибуцу, испытывающему в условиях войны недостаток рабочей силы.
  «С наступлением вечерней темноты в долине Иордана, – рассказывает Дов Гольдштейн, – молодые американки в Шаар-Хаголан сходят в подземное убежище».
  Напряжение висит в воздухе. Каждая реагирует по-своему. Одни преувеличенно веселы. Другие нарочно волочат ноги в тяжелой рабочей обуви: «Вот бы мама на меня теперь посмотрела!» Третья, с кокетливой миной: «Как я вам нравлюсь в роли кибуцницы?»
  Американскими волонтерками заведует Эстер: «Мы здесь в самой середине. Арабская артиллерия обстреливает селения иорданской долины. Наша отвечает. Снаряды летят над головой. Никогда не знаешь, когда снаряд упадет на кибуц. Мы буквально в зоне огня. Каждую ночь отводим детей (их здесь более двухсот) в бомбоубежища. Это лучше, чем поднимать их ночью среди сна. Когда раздается сигнал тревоги, никого не надо понукать. Все выучены, сами бегут куда надо. После отбоя мало кто возвращается в свою комнату. Не потому, что так приятно под землей, но лучше остаться там, чем еще раз мотаться ночью туда и обратно. А утром нет сил идти на работу. И то, что было самым главным, теперь кажется неважным и второстепенным».
  В такую обстановку попала группа из 30 юношей и девушек приехавших месяца два тому назад из Соединенных Штатов и Канады. «Добровольцы». Кто их расспросит, убедится, что мотивы, приведшие их в Израиль, довольно различны. Пожалуй, они сами вряд ли ясно отдавали себе отчет, зачем приехали. Одно не подлежит сомнению: американская жизнь их не удовлетворяла при всех ее материальных преимуществах.
  Но кибуц оказался довольно неожиданным местом.
  Его положительные качества уясняются не сразу, пока привыкнешь, но зато пришельца в лоб атакуют тяжелая физическая работа, серая будничность быта, необходимость отказаться от всех привычных удобств. Заокеанские гости переживают первое потрясение.
  Хорошо воспитанные, из так называемых «приличные» семей, девушки полагали, что уже само решение уйти из родительского дома является с их стороны великим делом. Действительность их ошеломила.
  Руководительница Эстер поясняет: « Они не думали, что надо самим стелить постели и убирать за собой. А тут еще приходится работать на полях, вспрыскивать эмульсию курам, да время от времени мыть грязную посуду в общей столовой. Не так они себе воображали жизнь в кибуце. Они ждали чего-то возвышенного, героического».
  И вот – разочарование.
  «Нас это не интересует. Люди в кибуце славные. Семьи, которые нас приняли, отлично к нам относятся, делают для нас больше, чем мы ожидали, мы это ценим. Но мы не за этим приехали… Мы ждали какого-то преображения жизни».
2
  Перелом наступил, когда несколько недель тому назад загремели орудия над долиной Иордана. Девушки оказались в центре необыкновенных событий. Их первой реакцией было любопытство. Вначале они не хотели спускаться в подземные убежища. Снаружи лучше видно и слышно, как летят и взрываются снаряды И град вопросов: «Кто стреляет? Откуда? Где проходит граница? Где арабы? Где наши?»
  Жить стало интересно. Вероятно, не одна девушка уж; представляла себе, как дома в Америке она будет рассказывать о своих «военных переживаниях».
  Шошане Добман 22 года, она из Сент-Луиса.
  «В первый раз мы спустились в бомбоубежище на восьмой день по приезде в кибуц. Чувствовали тревогу и подъем духа. Вокруг рвались снаряды. Мы остались в убежище до полуночи. Когда дали отбой и мы вышли, каралось, что в нас что-то изменилось. Мы уже не те, что несколько часов тому назад, мы взрослые, богаче опытом. Я думала, смогу ли заснуть остаток ночи. Я заснула сразу. Назавтра мы все встали в отличном настроении, примиренные, точно исполнилось какое-то скрытое желание и нас вознаградили за тяжелую механическую работу, не требующую ни мысли, ни сердца».
  Но любопытство продолжалось недолго. Оно уступило место чувству страха и глубокой тревоги.
  Шошана продолжает: «Это становилось серьезно и все труднее переносимо. Война подошла вплотную. Она тут же за дверью. Мы не думали, что это нас так непосредственно втянет. Опасность ощутима и ежедневна. Мы это почувствовали, когда случилось несчастье с Робертой. Несколько девушек работали на плантации бананов. Роберта наступила на пуговичную мину. Она корчилась, окровавленная, в судорогах. Ей оторвало стопу ноги… Шок передался и тем, кто не был свидетелем несчастья. С этого дня пребывание на линии огня утратило привлекательность, стало внушать страх и ужас».
  Несмотря на это, большинство девушек постановило оставаться на месте полный срок, на который вызвались – шесть месяцев. Только две девушки объявили о желании вернуться. Никто их не уговаривал и не упрекал в трусости. Кто имел на это право?
3
  Говорит младшая в группе, 18-летняя Линда Адаме: «Боюсь, и еще как! Но не тронусь отсюда. Это моя война, и я ее веду сама с собой, со своим страхом. В Соединенных Штатах мне рассказывали об арабах, границах, жертвах… Но одно дело услышать или прочитать в газете о том, что делается за тысячи километров, а другое дело – самой испытать! Как я бываю измучена после ночи артиллерийского обстрела! Здесь надо иметь силы и сильный характер».
  «Неделю тому назад, – рассказывает Шошана Добман – в два часа ночи стали падать близко снаряды «катюш». Один взорвался в нескольких метрах от нашей комнаты. Я проснулась… Нет, так нельзя сказать – меня сорвало с постели, сердце ушло в пятки. Никогда в жизни я еще так не боялась. Вообще-то, я себя тут чувствую безопаснее, чем в моем родном городе Сент-Луисе. Там ночью не выйдешь на улицу, даже вечером я бы не осмелилась выйти гулять с подругами. Здесь я не боюсь. Но, когда ударила «катюша» и взрыв потряс стены, я затряслась вместе с ними».
  Шошана в одном существенном пункте отличается от остальной группы. Она уже более полугода в Шаар-Хаголане, дольше, чем обязалась. Она уже не ищет для себя родины.
  «Я уже нашла ее. Я сдала экзамен. Году тому назад была в Израиле несколько месяцев. Я полюбила эту страну и ее людей. Но я хотела проверить себя. Я вернулась в Соединенные Штаты. И на другой день по возвращении я знала наверно, что нигде на свете не смогу жить, кроме Израиля. И стала готовиться к отъезду, родители поняли меня и благословили в дорогу. Я мечтаю об одном – чтобы они последовали за мной. Опасаюсь, что последние события отпугнут их, но ведь это когда-нибудь кончится».
  «Нет, – сказала Крис решительно, – не кончится это при нашей жизни. Когда я была в Соединенных Штатах, я верила, что евреи и арабы могут быть добрыми соседями. Но случай с Робертой убедил меня, что это невозможно. Если они могут это делать гражданскому населению, без разбора – какие шансы на мир? Это безумная ненависть, она заглушает каждое человеческое движение, каждую трезвую мысль, голос разума!»
4
  Авива позвонила по телефону родителям в Канаду, чтобы их успокоить. Сколько денег стоило! Но она знала – они должны услышать ее голос. Многие родители не ждали несчастья с Робертой, чтобы выслать письма с мольбой: «Возвращайтесь». Такие письма не придают отваги… Авива не строит из себя героя.
  «Я очень боюсь, но меня поддерживает семья моих названных родителей. Я не хочу обидеть моих настоящих родителей, но Нава и Гадди стали мне близки не меньше. Я полюбила их. Бывают минуты малодушия, но стоит мне войти в их дом, как настроение радикально меняется. Какое спокойствие! Какая уверенность! Какая забота обо мне! Каждый раз их отношение заражает меня и придает мужество – до следующей бомбардировки».
  Страх, сомнения и новое, неведомое до тех пор чувство. После несчастья с Робертой (ей отняли ногу до колена) американки были охвачены жаждой мести. Отомстить! Отомстить!
  В следующую ночь в столкновении с пограничным патрулем были убиты у Эль-Хамма пять террористов.
  Авива: «Мы испытали большое удовлетворение. Я никогда не представляла себе, что можно радоваться чьей-то смерти. Но тогда мы просто чувствовали, что наши молитвы были услышаны. Убийцы понесли наказание».
5
  Так рождается ненависть в мирных сердцах. Но ненависть эта – ответная, вторичная. Она исчезнет, когда исчезнет ее отравленный источник.
  Скрэнтон, посланный президентом Никсоном в объезд стран Ближнего Востока, сказал много лишнего, но одна его фраза была особенно возмутительна (если он действительно сказал ее так, как передают газеты):
  «Зачем вы в Израиле настаиваете на мирном договоре? Чем поможет мирный договор, если арабы вас так ненавидят?»
  Ненависть распространяется как пламя, но тушить ее надо там, где источник огня. И прежде всего, неправда, что «арабы» ненавидят Израиль. Осторожнее с общими понятиями! В 450 арабских деревнях на занятых в результате Шестидневной войны территориях идет нормальная жизнь, и ежедневно арабы и евреи подают пример доброй воли с обеих сторон.
  Величайшая ошибка заключается в том, чтобы считать ненависть неустранимым фактором в международных отношениях. Агрессивная ненависть – отличительное свойство хищника. А как защищаться против хищников, мы знаем хорошо со времен Гитлера, и их почитателей на Ближнем Востоке.
1968

ДЕТИ КАПИТАНА ШАЛИТА 

  Нет, не «Дети капитана Гранта», о которых мы в детстве читали в романе Жюль Верна, а капитана Шалита. Они и не подозревают, какую «бурю в стакане воды подняли по их поводу в Государстве Израиль – одну из тех бурь, которые вскипают мгновенно и забываются через неделю. Речь пойдет о мальчике шести лет и трехлетней девочке.
  Бравый капитан Шалита – не морской волк, а психолог на службе израильских военно-морских сил. Жена его, Анн, шотландка, и оба они – убежденные атеисты. Не просто «атеисты», таких в Израиле немало, а принципиальные и убежденные атеисты. Что делать? Симпатичной Анн приходилось с ее взглядами нелегко и в протестантском Эдинбурге. Она – из семьи, где три поколения обходились без религии. Ее дед, архитектор, не будучи евреем, имеет заслуги в строительстве еврейской Палестины, он планировал Тель-Авив и Иерусалим дружил с Вейцманом; другой дед – знаменитый географ Элизе Реклю, анархист и, увы, тоже атеист. Нелегко быть сразу и «гойкой» и атеисткой в Израиле.
  Тут надо отвести поклеп насчет «расизма» в Израиле. Оставим вранье советской пропаганде. На днях переселился в Израиль со всеми правами еврея немец фон Шварце с женой и тремя детьми. Все они перешли иудейство, притом в самом ортодоксальном варианте, и были здесь приняты с великой сердечностью. Таких как фон Шварце немало в этой удивительной стране. Но когда капитан Шалита, типичнейший «сабра», уроженец страны, пошел зарегистрировать своих детей и потребовал для них в рубрике «национальность» («леом») отметить «еврейская», а в рубрике «религия» («дат») – «без», не тут то было! Ему отказали. В Израиле гражданского брака нет до сих пор. Запись актов гражданского состояния подлежит ведению министерства внутренних дел, а министр – член Национально-Религиозной партии, входящей в правительственную коалицию. Согласно «Галахе», талмудическому праву, еврейская религия и национальность совпадают. На вопрос «кто является евреем?» Галаха отвечает: тот, кто родился от еврейской матери и принадлежит к еврейской религии. Фон Шварце выполнил второе условие, он «гер цедек», праведный пришелец в еврейском народе со всеми правами еврея, а дети капитана Шалита – нет.
  Это чистое средневековье! Детей капитана Шалита отказались записать в качестве евреев: мать-не еврейка, а религии никакой. Капитан рассвирепел и подал в суд.
  Тут начинается двухлетняя борьба капитана Шалита, которая, переходя из инстанции в инстанцию, завершилась в январе с. г. постановлением Верховного суда Израиля.
  Верховный суд собрался в полном составе 9 судей и после кропотливого разбирательства постановил: что не его дело решать, кто еврей и кто нееврей, что не дело Мин-ва внутренних дел проверять принадлежность к еврейскому народу. Государство Израиль – государство не теократическое, а правовое. Посему, в согласии с параграфом такого-то устава, обязан служащий записать национальность ребенка по указанию родителей, сделанному «в доброй вере», и может отказать, в этом лишь в том случае, если есть у него достаточные, основания не доверять родителям. Одним словом, капитан Шалита процесс выиграл, и его дети записаны евреями – без религии. Но это была пиррова победа, так как и в самом суде мнения разделились, и приговор был вынесен большинством 5 против 4. Загорелся сыр-бор, и могли бы дойти до распада правительства, где Национально-Религиозных поддержал «Гахал» с его шестью министрами, если бы Голда Меир не пошла на компромисс. Верховному суду больше не придется раздражать ортодоксов: правительство внесло в Кнесет поправку к «закону о репатриации», и в том смысле, что впредь нееврейские жены или мужья иммигрирующих и их дети будут уравнены во всех правах и льготах, полагающихся репатриантам, включая гражданство а национальность их будет регистрироваться согласно «Галахе», т.е. религиозному критерию.
  Это не «расизм», как я указал выше, но и не очень полезная для международной репутации Израиля монополизация ортодоксами актов гражданского состояния; объясняется она двояко: исторически – и причинами внуренней политики. Массовый прилив иммигрантов – неортодоксов из стран Запада и Востока мог бы повлиять на смену законодательства. В настоящем положении, при отсутствии гражданского брака, запись акта в гражданского состояния контролируется раввинатом.
  В странах Запада в удостоверениях личности указывают гражданство, не отмечается ни религия, ни национальность. В Советском Союзе отмечается национальность – это может быть объяснено структурой страны, населенной сотней народов. В Израиле, чтобы различить, кто еврей, кто араб, достаточно было бы отмечать религию. Безрелигиозных арабов нет, они мусульмане – и в меньшинстве (около 50.000) христиане. Но Государство Израиль вынуждено регистрировать национальность, вследствие «Закона о репатриации», предоставляющего каждому еврею право репатриироваться в Израиль со всякими льготами и помощью при устройстве.
  Тут и появляется вопрос, кто является евреем в смысле «закона о репатриации». Слово «еврей» может означать и религию, и национальность. Ортодоксы утверждают, что это одно и то же: не только не может, но и не должно быть еврейской национальности вне еврейской религии. История – вплоть до 19 века – была на их стороне.
  В Средние века, и еще недавно в царской России, крестившийся еврей отказывался от своего народа и, даже если бы хотел, не мог сохранить свою национальность. В Англия Дизраэли, приняв англиканство, сохранил сентимент, даже гордость, которая относилась к его еврейскому происхождению, но по сути стал англичанином, как русскими стали Пастернак и Мандельштам, с некоторыми (не каждому видными) чертами еврейского происхождения.
  Народ – не «раса». Национальность, как и религию, можно переменить, но это не делается служащим в бюро учета населения. Это процесс внутреннего перерождения человека, он совершается трудно и связан со всей совокупностью его жизни. Утрата одной национальности и приобретение другой – дело судьбы. Процесс ассимиляции, которому в странах рассеяния неизбежно подлежит еврейский народ, совершается в смене поколений постепенно, это минимально процесс трех – или четырехступенный. Религия в течение тысячелетий противостояла процессу растворения малого еврейского народа в нееврейском окружении. Это ее историческая заслуга – с национальной точки зрения. И это объясняет глубокое уважение к традиции со стороны и нерелигиозных евреев. Но все изменилось в Государстве Израиль. «Исторический аргумент» означает также и возможность исторической перемены. Сионистская революция, смысл которой с трудом проникает в общее сознание, привела к тому, что в Израиле еврей сохраняет свою национальность независимо от того, как его запишут в удостоверении личности. В Израиле остановлен процесс денационализации и превращен, для многих репатриантов, в процесс ренационализации. В этом весь смысл сионизма, как духовно-политического движения, и он независим от вопроса, быть ли евреям «как все народы» или «не как все народы». Как бы то ни было, «полным евреем», по выражению Бен-Гуриона, можно быть только в Израиле.
  И тут начинается путаница трех понятий: гражданство – национальность – религия. Израильские граждане – это и арабы в Назарете, и армяне, и французы-доминиканцы в Иерусалиме. В иудейство теперь переходят и японцы в Токио, и негры в нью-йоркском Гарлеме, не становясь от этого евреями по народности: остаются японцами или черными американцами моисеева закона. В то время как гражданство и религиозная принадлежность вполне определимы призванными инстанциями, нет и не может быть инстанции, которая бы бюрократически выдала человеку документ на его национальность. И Верховный суд Израиля был прав, когда, посоветовал правительству в связи с делом «детей Шалита» вообще вычеркнуть графу «национальность» в документах гражданского состояния. Правительство Израиля не последовало этому доброму совету, чтобы не начинать домашней ссоры во время войны… Но мне думается – это лишь вопрос времени и дальнейшего исторического развития.
  Если отнестись к нему чисто логически и бесстрастно, вопрос обстоит так. Еврейский народ не состоит из одних ортодоксов. В нем различаются религиозные (датим) и светские (хилониим). Разница между ними в том, что для первых Библия и предание имеют силу Откровения Божьего, а для светских – это историческая данность. Народ возникает исторически, живет в непрерывной цепи поколений. Определение Галахи «еврей – сын еврейской матери» оставляет открытым вопрос: что же делает еврейскую мать – еврейкой? Этого, в конце концов, никто и не спрашивает и не проверяет, это «само собой понятно». Отказывая отцу Даниелю (Руфейзену) несколько лет тому назад в праве на автоматическое гражданство, полагающееся каждому еврею-репатрианту, Верховный суд Израиля не посчитался с тем, что он сын еврейской матери и обрезан при рождении, а сослался на «консенсус омниум», попросту на «глас народа», который в наше время не в состоянии видеть еврея в человеке, носящем сутану католического монаха. Снова «народ» и принадлежность к нему есть нечто не требующее логической дефиниции. Народ – живая связь поколений, нельзя ее рубить сплеча топором или укладывать в прокрустово ложе догматической казуистики.
  Считаясь с еврейской историей, скажем так: нельзя разделять религию и национальность, но нельзя и отождествлять их. Они связаны, но связь не насильственна. Нельзя разделять их, но можно и следует различать их. И вот почему даже атеисты-кибуцники или агностики, не посещающие синагоги, все же остаются связаны с историческим прошлым и наследством своего народа, которое они знают, признают своим наследством и духовно им определены даже в своем отрицании или критицизме, тогда как есть такая степень разрыва со своим народом и самоотождествления с иной народной стихией, при котором человек перестает быть евреем, «отчуждается» и остается у него только «еврейское происхождение», как у Маркса, Льва Троцкого и других им подобных.
  В Израиле – принадлежность к народу есть самоочевидный факт действительности, а не логической формулы или юридической категории. Она познается по всей совокупности обстоятельств жизни. Как бы ни записали детей капитана (или теперь уже майора) Шалита и его самого – они евреи не потому, что так записаны, а потому, что так живут, так себя проявляют, так хотят и такими признаны в своем жизненном кругу. Вообще «трудно быть евреем» – это известная поговорка, но в Израиле это легче, чем за его пределами, легче потому, что естественнее и непринужденнее. Дети капитана Шалита ничем не отличаются от других израильских детей, а когда повзрослеют, то сами решат свое отношение к религии праотцов, может быть, и не по линии своих родителей-атеистов (есть
  ведь исконное противоречие «отцов и детей»). Что касается их матери, шотландки Ани, то она отлично ужилась в Израиле, и ее совершенно не интересует, как она записана в документе.
1970

ГОДОВЩИНА 

  5-го июня исполнилось ровно три года с того памятного дня, когда Израиль отчаянным рывком отогнал от себя угрозу геноцида. Годовщина эта застает Израиль на тех же позициях, которые были заняты в июне 1967 года. Но угроза его существованию не устранена и временами создается впечатление, что державы – члены Совета Безопасности тащат упирающийся Израиль, как быка на бойню, навстречу резнику.
  Это впечатление обманчиво, ибо условия, позволившие Гитлеру совершить свою расправу над безоружным народом, не существуют на Ближнем Востоке, НЕСМОТРЯ НА СОВЕТСКО-АРАБСКИЙ СГОВОР. Ясно также, почему в создавшихся условиях Израиль не может отступить к прежним границам. Жизнь протекает мирно только там, где арабские армии отогнаны на достаточное расстояние. Там же, где границы остались прежними (на ливанской границе, в долине Бейт-Шеана), жизнь в пограничной полосе превращена в ад, падают жертвы и происходят материальные разрушения. Еще недавно можно было мирно проезжать вдоль ливанской границы: за белыми пограничными камнями ливанский пастух пас стадо и махал проезжавшим рукой. Это положение изменилось, когда банды диверсантов, организованные арабскими правительствами и снабженные советским оружием, проникли в южный Ливан и расположились там, как дома. Теперь мы слышим о бегстве населения из пограничных ливанских деревень. Понятно, что бежит оно не от израильских соседей, с которыми жило мирно бок о бок десятки лет, а от нашествия банд, которые ставят минометы на углах улиц их деревень.
  Двух дней не прошло после того, как Совет Безопасности осудил – не эти банды, а израильский выпад против них – когда осмелевшие убийцы на этой территории, напали на школьный автобус, убили 8 детей, 4 взрослых и ранили 20 детей.
  Это, как мы помним, не первый случай: 18 марта 1968 года в Негеве подорвали школьный автобус, убив двух взрослых и ранив 28 детей. Не будет преувеличением сказать, что здесь осуществлен акт детоубийства, детей убивали хладнокровно и с радостью только потому, ЧТО ЭТО БЫЛИ ЕВРЕЙСКИЕ ДЕТИ.
  Ответственность за ливанское убийство несут не только большинство членов Совета Безопасности, в том числе Франция и Англия, голосовавшие за одностороннюю антиизраильскую резолюцию, но и представитель Соединенных Штатов, не использовавший своего права «вето».
  Израиль в навязанной ему войне проявляет немалое ожесточение, но каждому должно быть ясно, где причина и где следствие. Мы помним, как наци оправдывали свои преступления: «Нас тоже бомбардировали в Дрездене и Берлине…» Израиль обижает арабских гитлеровцев! Занимает арабские территории! Нарушает ливанскую границу! Это правда: обижает, занимает, нарушает. Но все это, включая и жертвы среди гражданского населения, неизбежные в современной войне, происходит в условиях самозащиты перед лютым и беспощадным врагом.
  По отношению к нему есть у Израиля только одно требование: «Отвяжитесь, злодеи, и если не хотите в мире, то хоть соблюдайте условия перемирия».
  Ни того, ни другого не дано Израилю. И теперь, с появлением советских летчиков на Ближнем Востоке, на пороге 4-го года вступает в новую фазу.
  Молодежь в Соединенных Штатах (и не только там) полагает, что Индокитай – внутреннее дело азиатов. По той же странной логике оказывается, что Чехословакия – внутреннее дело СССР. И вообще, «мы не хотим воевать за других». Это звучит довольно понятно, хотя и не свидетельствует о достаточном понимании того, что совершается в мире. Люди в Израиле заведомо не хотят воевать за других, НО ВЫНУЖДЕНЫ И БУДУТ ВОЕВАТЬ ЗА СЕБЯ.
  Советские интервенты в Египте могут нанести большой вред Израилю, НО НЕ СЛОМЯТ ЕГО. Для этого недостаточно даже сотни советских бомбардировщиков над каналом и новой колонны тяжелых танков. В статьях некоторых заграничных друзей Израиля появились истерические нотки. Внук Черчиля в лондонском «Таймсе» дописался до того, что пригрозил Советскому Союзу израильскими атомными бомбами: Израиль погибнет с возгласом Самсона: «Да погибнет душа моя с филистимлянами!» ЭТО ПЕРЛЫ ВООБРАЖЕНИЯ. Израиль не собирается погибать и не собирается отступать без мира. И если многие в Соединенных Штатах встревожены тем, что «баланс вооружений на Ближнем Востоке меняется не в пользу Израиля», мы можем их подбодрить. Черт, оставаясь нечистой силой, все же не так страшен, как его малюют. Конечно, есть разница между тем, как ласкают Насера в Москве и как принимают Абу Эвана в Вашингтоне. Насер – дорогой союзник и названный брат, а Аба Эван даже не бедный родственник, а проситель в приемной… Израиль – не американский протекторат и на помощь американских солдат не расчитывает. За 25 «Фантомов», когда он их получит, придется платить наличными. Ачто такое 25 «Фантомов» в масштабах арабских вооружений?
  Но тем, кто искренне боится за Израиль, можно предложить приехать сюда на несколько недель. Пусть подышут свежим воздухом. Пусть пришлют свою молодежь, без гашиша и героина (за это здесь выбрасывают в два счета). Пусть посмотрят, как люди живут без страха, без иллюзий, без глупых и часто гнусных выходок дурашливых юнцов… Израильтяне – трезвый народ. Трудно здесь живется, но не даром приезжают сюда не только евреи, есть им и чему поучиться, прежде всего, КАК ВЫГЛЯДИТ БОРЮЩАЯСЯ ДЕМОКРАТИЯ – без эксцессов справа и слева.
1970 г.

ЧЕМ ЭТО КОНЧИТСЯ? 

  «Чем это кончится? Когда это кончится?» – не перестают спрашивать читатели, которые, наконец, начинают уяснять, что арабо-советская осада Израиля перерастает региональные границы и грозит втянуть Соединенные Штаты в столкновение более опасное, чем во Вьетнаме.
  В Израиле произвело впечатление выступление. президента Никсона по телевидению, когда он открыто назвал Египет и Сирию агрессивной стороной на Ближнем Востоке, а вмешательство Советского Союза – угрожающим глобальным интересам Соединенных Штатов. Это выступление было принято с осторожным оптимизмом и удовлетворением, которое относилось не столько к тому, что было сказано (ибо никто не сомневается, что суть происходящего на Ближнем Востоке и раньше была ясна правительству США), как и тому, что это было произнесено во всеуслышание, открыто и – к сведению ненавистников Израиля: Соединенные Штаты в собственных интересах не оставят Израиль безоружным, не допустят нарушения равновесия сил этой части света.
  Реакция арабской прессы была глумительской:"Какое может быть равновесие сил", – писал каирский "Эль-Акбар", когда нас сто миллионов, а их – два!" С этой точки зрения трудно понять, как могут "два миллиона" сопротивляться "ста миллионам", за которыми стоит сам великий Советский Союз с его сателлитами и подголосками. Да еще и семьсот миллионов китайцев!
  И я, действительно, с моей тель-авивской вышки не вижу, чем и когда это кончится, и все, что я могу сказать моим читателям и корреспондентам – это, что через год, в это самое время… Израиль по-прежнему будет стоять над Суэцким каналом, над Иорданом и на Голанской возвышенности против сирийцев с их девятьюстами танками и тремястами самолетами…
  Понятно, что выступление президента Никсона было сделано с целью подкрепить позицию Роджерса в его переговорах с Советским Союзом. И, по крайней мере, автору этих строк понятно, что переговоры двух или четырех держав ни к чему не приведут, пока Сирия останется под властью «непримиримых», а армии террористов на территориях арабских государств и под их прикрытием стоят на своем («все наше, Израиль не существует»). Советский Союз с его советниками и пилотами, ракетами и орудиями дальнего прицела увяз в Египте, как тяжелый воз в сыпучих песках: ни туда, ни сюда.
  Никто не ждет от американцев невозможного. Здесь принимают к сведению, что, согласно недавней анкете, произведенной для Государственного Департамента, более 70% опрошенных американцев высказались против интервенции США на Ближнем Востоке, даже если бы Израиль подвергся советскому нападению. Но воевать за Израиль не надо – это не Вьетнам. Он нуждается не в американских солдатах и советниках, а в необходимом оружии и в том политическом давлении, которое требуется, чтобы побудить фаворитов Москвы кончить войну мирным договором и признанием суверенности Израиля в возможных для обороны границах.
  Иллюзия, что можно раздавить и снести с лица земли государство евреев, потому что их только два миллиона против ста – рассеется со временем. Израиль научит своих врагов уважать его право на жизнь и волю к жизни. В этом, а не в тех или иных территориях, заключается главная проблема и трудность.
  Теперь на экранах телевизоров и страницах иллюстрированных журналов Запада стали появляться лидеры палестинского терроризма: примитивный Арафат, темный Абу-Амар, «революционный» садист с докторским титулом Джордж Хабаш. Стоит к ним присмотреться. Это арабские наци. Их «Палестина» может быть, может и не быть – это внутреннее дело арабов. По убеждению не только автора этих строк, но и решающего большинства израильских граждан, евреи не должны и не могут управлять арабами. Но никакой «арабской Палестины» не будет на территории Государства Израиль, ни в Тель-Авиве, ни в Иерусалиме и нигде в пределах национальной израильской территории. Проблема Израиля – проблема уважения. Этого уважения не заслужил Израиль у ста миллионов арабов ни своей древней религией, вдохновившей Коран, ни своим вкладом в культуру человечества, ни своим национальным движением. Спиноза и Эйнштейн, Герцль и кибуцник им не импонируют! Уважению их научит солдат на фронте, даже если для этого понадобится больше чем четыре года.
1970 г.

В ТРЕТЬЕМ ДЕСЯТИЛЕТИИ 

  Пройдут века, и эти первые два с половиной десятилетия со всем упорством веры и борьбы, которые им, предшествовали, со всем их драматическим напряжением, подымутся в исторической перспективе на головокружительную высоту. Потомки по праву увидят в них самое значительное событие трехтысячелетней еврейской истории – выше полусказочных деяний древних царей, выше подвига Эзры и Нехемии, восстановителей разрушенного Храма, приведших на родину десятки тысяч евреев из кратковременного вавилонского изгнания, выше восстания Маккавеев.
  Прожитые нами годы представляют собой политически и морально взлет всей еврейской истории. Сравнить их с можно только с тем чудом Исхода из Египта и Откровения в пустыне, которые когда-то положили начало историческому существованию еврейского народа. Но каким бы ореолом ни окружили будущие поколения имена зачинателей нового периода еврейской истории – для современников и участников эти годы представляются весьма прозаически и буднично, не как исторический праздник и привилегия, данная нашему поколению, а как отрезок пыльной и трудной дороги. Высокий пафос и быт вообще несовместимы. Разница между действительными стремлениями и мотивами отдельных людей и тем, что в конце концов создается их совместными усилиями, так велика, что можно сказать: историю люди создают не больше, чем самое «время» в котором живут. Историческое «время» (эпоха, век, период) складываются, как мозаика, из бесчисленных событий, а так называемое «историческое сознание» состоит именно в преодолении своей ограниченности текущим днем, в мгновенном постижении своего тождества с огромным историческим целым, которое совершается через тебя, в тебе и благодаря тебе.
  Это историческое озарение, изумление при виде высоты, на которую вынесло время, испытывалось всеми в ту памятную тель-авивскую ночь на 30 ноября 1947 года, когда до рассвета бушевало человеческое море на улицах и площадях, залитых стотысячной толпой, ревели мегафоны, передавая о принятой Объединенными Нациями резолюции, люди пели, бесновались… «Томми» на английском танке, увязшем в толпе, высунувшись из башенки, улыбался и махал рукой, захлестнутый этим взрывом ликования. Радость заразительна, одно только зрелище ее очищает душу от сомнений враждебности… РЕЗОЛЮЦИЯ ООН НЕ СОЗДАЛА ЕВРЕЙСКОГО ГОСУДАРСТВА! ГОСУДАРСТВО; КАК И НАРОДЫ, НЕ СОЗДАЮТСЯ РЕЗОЛЮЦИЯМИ. Она только санкционировала борьбу за него – и ту, которая велась раньше, и ту, которая предстояла. Ночь на 15 мая 1948 года, последовавшая за Декларацией Независимости, снова вызвала на улицу толпы и сопровождалась ошеломительным сознанием: мечта поколений претворилась в жизнь, создано первое с библейских времен независимое еврейское государство и правительство на родной земле! Все равно, как бы ни развернулись события (чего никто тогда не мог предвидеть), уже это одно, само по себе, было величайшей победой.
  Потом наступили воздушные налеты, кровь, первая освободительная война, затем Синайская кампания и, наконец, Шестидневная война, когда враг хотел удушить народ Израиля и «сбросить его в море». Казалось невероятным: после избиения шести миллионов в Европе кому еще была нужна эта кровь?
  В историю войдет потрясающий размах обороны. В открытые шлюзы страны хлынул поток – более миллиона иммигрантов за первые два десятилетия. Войдет в историю ночь, когда на высоком помосте стоял гроб Герцля в Тель-Авиве на берегу моря, освещенный пылающими факелами, и без конца дефилировали мимо люди. И полуголод первых лет. И рост, рост, упрямый рост: сто, триста, пятьсот, шестьсот, восемьсот новых деревень, городов, новые отрасли промышленности, поля, дороги, каналы, леса, плантации, сталь, нефть и машины. Главное сделано, заложен прочный фундамент, остальное будет уже не так трудно – вопреки ненависти и цинизму открытых врагов и скрытых предателей. То, что сделано, не нуждается в оправдании.
  Возрождение еврейского народа замыкает позорную и страшную страницу в истории европейских народов, кладет конец тому, что в наши дни осмелился Арнольд Тойнби назвать «безысходной трагедией, конца которой не видно». Исход найден, а если конца еще нет, то он уже обозначается на горизонте. Израиль родился в атмосфере преступления и злобы, которые сопровождали его все две тысячи лет его блужданий по свету. Все могло быть иначе, и не было нужды ни в гетто и газовых камерах Гитлера, ни в злодействах, которыми реагировали тупоголовые и мрачные фанатики арабской политики на возрождение Израиля. Это возрождение ни на чьей кривде не строилось и не строится. Никогда не устанем повторять и напоминать, что росткам новой жизни на исторической родине евреев противились британские понтии пилаты, и под конец политические бизнесмены из арабов, которым не терпелось нажиться любой ценой и которые «палестинские волости» рассматривали как свою наследственную вотчину во веки веков: «Только нам и никому другому, пусть погибают эти миллионы, нам какое дело».
  Не мог видеть врага в еврейском возрождении арабский крестьянин, которому ничем не угрожала еврейская инициатива в стране. Наоборот, ему она служила примером, давала заработок, ничего у него не отняла и все обещала. Нет никаких разумных оснований для распри между Израилем и арабским населением страны. И то, что начало нарастать в двадцатые и тридцатые годы по наущению Гитлера, в сороковые – по грехам Запада, а в наше время – с помощью политических поджигателей, надо назвать настоящим именем – преступление!
  Люди, разрушившие мир, залившие страну кровью, разжегшие фанатическую ненависть в примитивных массах – преступники не только против сотен тысяч беженцев, которых они сняли с мест в 1948 году, но прежде всего – преступники против чести и морали в международном масштабе. ВОЗРОЖДЕНИЕ ИЗРАИЛЯ МОГЛО СТАТЬ ПРЕКРАСНЕЙШИМ ЗРЕЛИЩЕМ 20 ВЕКА, ТОРЖЕСТВОМ СПРАВЕДЛИВОСТИ, ИСКУПЛЕНИЕМ МРАЧНОГО ПРОШЛОГО. Вместо этого, оно совершилось и совершается под акккомпанимент адского скрежета, вакханалии злых сил. Израиль находится в смертельной схватке с арабским и международным чудовищем, которое можно называть как угодно, но это есть не что иное, как давно знакомое сочетание звериных черт «черного» и «красного» юдофобства. Израилю объявлена война с целью его истребления.
  Будущее Израиля связано с основной проблемой жизни всего западного человечества: жить ему в правде или в грехе и унижении. Перед всеми народами стоит эта проблема как выбор между свободой и рабством, для Израиля же – еще радикальнее, это вопрос жизни и смерти. Проблема, перед которой Израиль ставит мир, и не в первый раз, это проблема соотношения морали и политики. Еще обнаженнее: духа и материалистического культа силы.
  По логике и вере идеологов хищной силы еврейскому народу не полагается жить. Он должен отмереть, чтобы не мешать торжеству силы над правом и материи над духом.
  И нет иной самообороны Израиля в конечном счете, нет иного пути к примирению с миром, как непрерывный творческий рост, и расцвет, создание новых ценностей, наглядное доказательство права на жизнь несомненными достижениями в каждой области общей для всех культуры.
  Более двух с половиной миллионов евреев Израиля находятся под ударом. Превосходство силы находится на стороне их противников. В этой обстановке Израиль, не полагаясь на «консультации» великих держав, из которых некоторые полагают существование Израиля на географической карте совершенно излишним, мешающим их политическим расчетам, проявляет поистине сверхчеловеческое упорство.
  В борьбе за мир позиция израильского правительства остается неизменной: готовность к мирным переговорам без всяких предварительных условий – и никаких уступок без мирного договора. Еще долог и труден предстоящий Израилю путь. Но и то, чего Израиль достиг за первые 23 года своей политической независимости граничит с чудом. И это – ПРАЗДНИК ДЛЯ ВСЕХ ОДАРЕННЫХ ХОТЯ БЫ МАЛОЙ ИСКРОЙ РАЗУМЕНИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ ДРАМЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА – где бы они ни находились.
1970

КИБИЯ… И ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ 

  На улицах Тель-Авива появились воззвания, подписанные группой совестливых и высоконравственных людей, начиная от философа Мартина Бубера и кончая поэтом Шленским, переводчиком Пушкина. Эти воззвания выражают протест против террора и зверства, призывают к миру между арабами и евреями и полны гуманной фразеологии. Повод к ним дала августовская резня в Кибии, арабской деревне, 13 км. вглубь иорданской территории.
  О разгроме Кибии израильским вооруженным отрядом писалось много. С того времени ушли в оставку, ответственные за Кибию – премьер Бен-Гурион и начальник штаба Маклеф. Но причины, приведшие к Кибии, остались, и ничего в них не изменит протест кабинетных ученых-нейтралистов, как Мартин Бубер, или открытых апологетов советского режима, как Шленский. Кто же в Израиле не желает мира, кто не хочет идллического разрешения всех распрей в духе человеколюбия и братского согласия? Но одними хорошими словами делу не поможешь, в особенности когда слова исходят из уст людей, в других обстоятельствах показавших достаточное хладнокровие и равнодушие к вопиющим проявлениям зла на нашей планете. Разгром Кибии, так поразивший иностранных корреспондентов, – не первое событие в этом роде. Напомним три даты. 14 ноября 1938 года Давид Разиель, командир еврейской воинской организации, в одежде феллаха проник на многолюдный арабский рынок у Сихемских ворот в Иерусалиме и в гуще народа оставил корзину с адской машиной. Взрыв имел ужасные последствия – и как гром поразил страну, где годами проводилась политика «нереагирования» на арабский террор. Арабское население не меньше самих евреев привыкло к мысли, что библейский принцип «око за око и зуб за зуб» забыт и не применяется евреями.
  20 июля 1947 года в том же Иерусалиме было взорвано крыло отеля «Кинг Давид», где помещался штаб британской и военной администрации. Погибло около ста человек, в том числе много посторонних, случайно оказавшихся в здании в момент взрыва.
  10 апреля 1948 года, за месяц до начала арабо-еврейской войны, отряд «террористов» занял арабскую деревню Дир-Ясин на подступах к Иерусалиму, потеряв при этом несколько убитых и раненых. При этом произошли ужасные вещи: дома, где находились женщины и дети, были забросаны ручными гранатами, нагромоздились горы трупов, и началось повальное бегство населения из окружающих деревень.
  Подобные события в свое время вызвали бурю протестов со стороны официальных сионистских кругов и подверглись осуждению во имя принципа «не убий» и лозунга о «чистоте еврейского оружия». К сожалению, любое оружие остается чистым только до тех пор, пока им не пользуются. Значение карательной экспедиции в Кибию заключается в том, что она через пять лет после Дир-Ясина и в отсутствии еврейских «террористов», давно разоруженных в Израиле – была произведена теми самыми кругами, которые всех активней и горячей в свое время противились методам Разиеля и Бегина.
  Кибия – не первый и не последний эпизод войны, где человеческие страсти и дикость как туман застилают историческую перспективу. Бесполезно объяснять, что еврейский народ защищает в Палестине свое право на жизнь и национальное существование, и вышеназванные варварские акты – только отдельные вспышки не им зажженного пожара, а методы обороны навязаны ему противоположной стороной после многих горьких и страшных уроков. Трудно передать отвращение и презрение, которые вызывает в Израиле ни к чему не обязывающая фразеология моралистов или словесное осуждение на форуме ООН террора на границах Израиля при одновременном оставлении в силе причин, которые неизбежно в будущем должны будут привести к дальнейшему обострению положения. Слова нет, то, что произошло в Кибии – безобразно и страшно. Многое, что происходило в Корее или в английской Кении, не менее безобразно и страшно. В этом отдают себе отчет не только ревнители мира из тихого университетского квартала Тальпиот в Иерусалиме или завсегдатаи литературных кафе в Тель-Авиве, – но и бывшие «террористы» Бегина, осудившие ненужное кровопролитие в Кибии.
  И однако не в этом дело. Люди в Израиле отдают себе отчет, что между политической действительностью нашего времени, идеальным миром правды и справедливости, к которому мы все хотим принадлежать и принадлежим какой-то частью нашего существа, – зияет провал. В Кибии погибли невинные люди, но та же Кбия в глазах израильских пограничников – хорошо известное и смертельно надоевшее гнездо бандитизма. А люди, которые туда ворвались и произвели бессмысленную бойню, – не благополучные фермеры из американского Мидл-Иста, а дети народа, который в газовых камерах и застенках Европы научился тому, что судьба миллионов евреев никого, кроме них самих, не касается. Плохо или хорошо, верно или неверно, но в глазах выросшего в Израиле поколения и поселенцев недавно прибывших из Европы, – арабские организаторы войны, бойкота и политической травли, вынесшие смертный приговор Израилю в первый же день его независимости, продолжают дело Гитлера. И это объясняет холодную и спокойную ненависть к ним со стороны всех, кто в новом Израиле уже 5 лет не имеет ни покоя, ни возможности мирной работы.
  В мире правды и справедливости все так просто и ясно. Места сколько угодно для миллионов мирных жителей. Границы не нужны. В условиях мирного сожительства можно удовлетворить все претензии, как арабские, так и еврейские. Почему бы евреям не селиться по ту сторону Иордана? Там ведь безлюдье. Почему бы не выделить десятки миллионов долларов, ежегодно поступающих из кассы Объединенных Наций, на конструктивную помощь арабским беженцам по широкому плану? Почему не избрать дорогу разоружения хотя бы частичного, чтобы сэкономить деньги и труд для производительных целей? Почему не идти путем кооперации и согласования сил?
  Все просто в плане разума. Но в мире политической действительности ислам, как и коммунизм, оказался моральным банкротом. Не к человечности он зовет, а к зоологической ненависти, подавлению и уничтожению «чужих». Гитлеризм импонирует арабским политикам не только своим отношением к евреям, но главным образом, размахом и стилем своей «национальной революции». Никто в Израиле не сомневается, что в Каире, Дамаске и других арабских центрах готовят войну. Профессиональные политики ждут только удобного времени. В настоящий момент защищает израильские границы не комиссия наблюдателей ООН и не гарантия западных великих держав (занявших в момент арабского вторжения в мае 1948 года выжидательную позицию), а израильская армия. Не безответственные крикуны, а официальные правители денно и нощно в торжественных речах возвещают народам Аравии о непоколебимом решении уничтожить Израиль. Никаких переговоров о мире! Никаких совместных с Израилем договоров! Был случай, когда Израиль предложил Трансиордании, где свирепствовала эпидемия детского паралича, срочную доставку вакцины для прививок, но оказалось, что министрам амманского двора легче смерть детей арабской бедноты, чем получение вакцины из еврейских рук.
  В одной руке у евреев – вакцины и предложения в стиле Мартина Бубера (об аналогичных предложениях и воззваниях с арабской стороны нам ничего не известно), зато другая рука крепко держит автомат и ручную гранату. Надо ли удивляться, что в Израиле воинская повинность обязывает даже женщин? Здесь больше полагаются на боеспособную армию, чем на великодушие Муфтия и миролюбие Шишакли.
  Единственная партия в Израиле, которая не видит иного выхода из создавшегося положения, кроме военного разгрома Арабской Лиги, это «Херут» – партия крайнего национализма. Логически неоспоримо, что никакая пауза в войне не может продолжаться вечно: она должна привести либо к возобновлению военных действий, либо к миру. Надо ли ждать, чтобы противник атаковал нас первый? Партия сторонников войны незначительна в Израиле и лишена влияния, но ее шансы растут по мере того, как выясняется непримиримость противной стороны. Каждое предложение непосредственных переговоров, которое отбрасывается, каждая бесполезно ослабляющая нашу международную позицию уступка усиливает позицию израильского национализма. Если условия перемирия в интерпретации генерала Беннике лишают Израиль права производить необходимые работы в долине Иордана, то надо перемирие заменить прочным и приемлемым для обеих сторон миром, в противном случае оно становится фикцией и на пути развития страны. «Херут» не одобряет нападений на арабские деревни, но рекомендует занятие всей Трансиордании. Сегодня против его программы 95% избирателей в Израиле. Завтра его программа может быть навязана Израилю событиями, как это уже раз случилось в 1948 году, когда израильские пацифисты принуждены были взяться за оружие, чтобы отстоять свои дома от непрошеных гостей из Египта и Ирака, при этом удвоили признанную им решением Организацией Объединенных Наций территорию.
  Есть ли другой выход из положения? Альтернатива в руках великих держав Запада: Соединенных Штатов, Британии и Франции. Они могут, как до сих пор, уклоняться от решительного вмешательства, не ища конструктивных путей и решений и ограничиваясь поддержанием «статус-кво». Эта политика поддержания положения «между войной и миром» так же невозможна надолго между Израилем и Арабской Лигой, как она невозможна между Западным миром и коммунизмом. Что-то должно произойти. Израиль не может заставить своих противников заключить мир. Сделать это может лишь объединенное выступление Вашингтона, Лондона и Парижа. Враги Израиля – это всегда также и враги западных демократий. Малейшая проявленная ими слабость немедленно отзовется в городах Северной Африки, на Суэцком канале и нефтеносных полях Ближнего Востока, пока эти ключевые позиции мировой политики находятся под контролем смертельных врагов Израиля. От позиции, которую займут державы Запада, от их способности различить, кто им друг и кто враг, или в лучшем случае неверный и мнимый союзник, зависит судьба мира на Ближнем Востоке.
  1970 г.