free web hosting | free hosting | Business WebSite Hosting | Free Website Submission | shopping cart | php hosting
ЮЛИЙ МАРГОЛИН
СТРАНА ЗЭ-КА И ЕЕ АПОЛОГЕТЫ

МОЖНО ЛИ СРАВНИВАТЬ ГИТЛЕРОВСКИЕ ЛАГЕРЯ С СОВЕТСКИМИ?

«КОММУНИСТИЧЕСКОЕ ПЕРЕВОСПИТАНИЕ»

ПОЧЕМУ?

О НЕГОДЯЯХ

ПАРИЖСКИЙ ОТЧЕТ


МОЖНО ЛИ СРАВНИВАТЬ ГИТЛЕРОВСКИЕ ЛАГЕРЯ С СОВЕТСКИМИ? 

  Ничто так не приводит в ярость деятелей международного коммунизма, как фраза о «Красном фашизме». Нет большего оскорбления, чем сравнение советских методов с нацистскими. Разве фашизм не является смертельным врагом коммунизма? Исторически доказано, что фашизм и коммунизм не могут существовать вместе. Где торжествует фашизм – коммунизм погибает. Где победил коммунизм – фашизм раздавлен. Это две противоположности.
  Совершенно верно. Но мы, со своей особой точки зрения – не фашистской и не коммунистической, а демократической и либеральной, отвечаем: взаимная ненависть еще не доказывает абсолютной несовместимости. Наоборот, существует братская ненависть, ненависть соседей, которая вытекает из подобия целей и соперничества людей, близких по духу. Фашизм и коммунизм – два варианта тоталитарного режима, отрицающего свободу и достоинство личности. Ненависть между ними – ненависть конкурентов. Отношение еврейского народа к гитлеризму было отношением жертвы к палачу. Мы заразились. Наша ненависть оправдана необходимостью защиты против зла. Но во взаимной ненависти нацизма и коммунизма – кто палач и кто жертва? У обоих одинаковый агрессивный, хищный и нечеловеческий характер. Оба одинаково пользуются системой концлагерей, чтобы подавить политическое сопротивление своих противников. Оба режима одинаково окружают тайной свои лагеря и не допускают к ним независимую демократическую прессу. Немецкое население не больше знало об Освенциме, чем советское население до сего времени знает о лагерях Воркуты и Колымы. Советские публицисты, выступая в защиту советских лагерей, тоже не знают о них ничего и повторяют официальные данные.
  О советских лагерях имеют право судить только те, кто их видел собственными глазами и может опираться на свой опыт, либо на опыт заслуживающих доверия лиц. Ответы тюремщиков не заслуживают доверия.
2.
  Требование выяснить правду о советских лагерях немедленно квалифицируется апологетами советского строя, как антисоветская пропаганда. Это – образец смешения понятий. Можно пропагандировать мнения или политические программы. Правду не «пропагандируют» – правду распространяют. Никто не отрицает, что советские лагеря существуют, но информация о них недостаточна и мнения расходятся. По мнению Молотова, советские лагеря – великолепная вещь! А по мнению людей, которые провели там 5 лет – это величайший позор нашего времени. Следует установить факты, собрать достаточный материал. Для этого необходимо послать туда комиссию, составленную из заслуживающих доверия лиц, свободных от предвзятых мнений и способных анализировать факты. Надо предоставить полную свободу доступа к этим фактам. Если это «антисоветская пропаганда», то почему Советский Союз считает «враждебной пропагандой» желание установить правду о лагерях? Если правда о лагерях и интерес СССР расходятся, то для каждого понятна необходимость проверки лагерей. Мы, люди свободные от фанатизма всякого рода, хотим раскрытия правды, даже если это противоречит интересу коммунизма.
  Не только можно, но и следует сравнивать гитлеровские и советские лагеря. Сравнение – один из методов познания. И тут и там – места заключения, где погибли миллионы людей. Нельзя их отождествлять, но следует установить общие черты, а также то, чем они различаются.
  В общем, можно сказать, что гитлеровские лагеря служили целям уничтожения, а советские служат целям использования рабочей силы. Это очень важные различия, но здесь надо сделать две оговорки.
  Во-первых. Не все нацистские лагеря были лагерями смерти. Некоторые из них служили целям «перевоспитания» немецкого населения. В первые годы после гитлеровского переворота для десятков тысяч немцев были созданы лагеря, где они проводили по 2 или 3 года, и там их «воспитывали» в том же смысле, как это слово применяется сегодня и к советским лагерям. Это было воспитание вполне аналогичное тому, которое будто бы является главной целью советских лагерей. Если сопоставить советский фильм из жизни лагерей Беломоро-Балтийского канала, который был накручен в 30-х годах, с фотографиями и репортажем того же периода в немецких газетах на тему «Вчерашние враги превращаются в типичных германцев», то аналогия получится точная.
  Во-вторых. Физическое истребление политических противников производится в каждом советском лагере, где люди умирают от голодного истощения или тяжелых условий жизни. Лагерную смерть нельзя назвать «естественной». А также нельзя называть «воспитательным учреждением» места, где люди массово вымирают. Цифры лагерной смертности, если будут когда-нибудь выяснены, дадут ответ на вопрос о «воспитательном» назначении лагерей. Если бы в лагерях погибли только тысячи – то это варварство. Если погибли сотни тысяч – это тяжелое преступление, которое немец прикрыл фразами о «воспитании трудом». Но если, как можно утверждать с полной уверенностью, число жертв лагерей со времени их возникновения измеряется миллионами, то сравнение с гитлеровскими лагерями смерти приобретает грозную силу. Методы и темп убийства были разные, но в конечном счете результаты показывают грозное сходство: смерть миллионов людей, чья жизнь была признана несовместимой с существованием режима.
  С этими двумя оговорками можно установить, что в гитлеровских лагерях людей замучивали насмерть садисты и людоеды, тогда как советские лагеря были и до сих пор остаются огромными резервуарами принудительного труда государственных рабов. В советских лагерях людям не полагается умирать, так как их рабочая сила нужна государству. Их здоровье и жизнь охраняются, пока они не отказываются работать. Их как правило не убьют. Кормят ежедневно. Их положение лучше, чем заключенных гестапо. Пленники гестапо не были в таком смысле слова рабами. Ведь жизнь раба представляет собой экономическую ценность и всегда охраняется разумным хозяином. Пленников гестапо можно сравнить с пленниками Тамерлана, которые знали, что из их черепов насыпят гору на пути завоеватели. Пленников советских лагере и скорее можно сравнить с положение рабов на плантациях Рима или Южной Каролины. Их жизнь выгоднее работодателю, чем смерть, поэтому они живут. Но уход за рабами никогда не может обеспечить им того минимума опеки, который бы их уровнял с людьми свободными. Поэтому они живут в лагерях Советского Союза за колючей проволокой и умирают как рабы, лишенные элементарных прав гражданина и человека.
  Вопрос, что хуже – гитлеровские или советские лагеря – не так прост, как кажется. Положение еврея в гитлеровском лагере было безвыходно, было гораздо хуже, чем положение «арийцев». И, однако, даже если мы станем принципиально на точку зрения той народности, которой было хуже всех в лагере, то надо сказать: сегодня, на пятом году по окончании войны, потухшая печь Освенцима менее страшна, чем функционирующий полным ходом советский концлагерь. Лагерь, куда ежедневно доставляют новые толпы рабов, еще хуже и опаснее чем Дахау, который показывают любопытным за оплату, как памятник поражения нацизма и победы демократии. Сегодня каждый еврей, если его поставят перед альтернативой «Дахау или Воркута» не будет долго думать. В Дахау он может войти как корреспондент газеты или просто любопытный турист. В Воркуту он может войти только со сроком на 5 или 10 лет принудительного труда. Выбор не труден.
  Однако защитники лагерного строя рассуждают иначе. Они конфронтируют не сегодняшний советский лагерь с тем, что сегодня осталось от вчерашних немецких застенков, и даже не вчерашний немецкий застенок со вчерашним советским лагерем. Они конфронтируют советские лагеря настоящего времени с будущими фашистскими лагерями, с теми, которых нет, но которые могут быть. Защитники лагерного строя шантажируют мир угрозой повторения того, что было, и говорят: «Либо наши лагеря, либо нацистские. Либо фашисты, либо коммунизм. Третьей возможности нет. Наши лагеря охраняют мир от возвращения Освенцима и Майданека. Кто протестует против наших лагерей, тот готовит миру гораздо худшие лагеря».
  Если бы это было правдой, то цивилизация, не зная другой дороги, кроме лагерной системы убийства в той или иной форме, заслужила бы быть сметенной с лица земли. Но это, к счастью, неправда. Неправда, что у нас нет другого выбора, кроме Освенцима или Воркуты, гестапо или МВД. Есть дорога демократического развития. И неправда, что советские лагеря ликвидируют опасность возвращения гитлеризма. Наоборот, советские лагеря гарантируют воскрешение гитлеризма, потому что поддерживают в массе народа веру в то, что можно держать миллионы людей за колючей проволокой, в условиях рабского труда, глубокого унижения… Что можно одним, можно и другим. Лагерный режим как зараза распространяется за пределы государства. Геббельс и Гиммлер превосходно знали о существовании советских лагерей, но это не только их не остановило в 1933 году, а вдохновило и развязало им руки. Молодые люди, прошедшие школу советских лагерей, выходят из них потенциальными фашистами, готовыми отомстить обществу сторицей за перенесенные страдания. Я слышал своими ушами в советских лагерях этот рефрен зеленых юнцов, которые потеряли в лагерях все моральные и человеческие устои: «Против диктатуры возможна только диктатура». До тех пор, пока существуют лагеря в России, фашизм не будет уничтожен в мире. Кто хочет выкорчевать корни фашизма, пусть ищет их в лагпунктах советского строя.
  Но не следует уклоняться и от конфронтации советских лагерей вчерашнего дня с гитлеровскими лагерями вчерашнего дня. Что хуже, опаснее, ядовитее: действующий крематорий Освенцима или никому неизвестный «73-й квадрат», кладбище советских зэ-ка, о котором я рассказал в своей книге?
  Здесь надо разрешить два подхода, две точки зрения: индивидуальную и социальную. Для отдельного человека ужас гитлеровского лагеря несравним ни с чем. Там ждала жестокая пытка, надругательство, нечеловеческий цинизм и страшная смерть. По сравнению с Дахау и Треблинкой места советского заключения – гораздо меньшее зло. Когда я сказал одному советскому заступнику, что средний процент годовой смертности в советских лагерях, вероятно, ниже 10%, он очень обрадовался: «Вот видите! Каких-нибудь 50 тысяч на миллион – ведь это пустяки!»
  Каждый из нас может в индивидуальном порядке решить для себя вопрос, что лучше: «73-й квадрат» или ров, где гитлеровцы живьем засыпали людей. Но есть другая точка зрения – историка и исследователя социальных процессов. Что представляет большую опасность для общества в целом и для эпохи.
  Гитлеризм бросил открытый вызов семье европейских народов, наследию веков, традиции свободы и гуманизма. Он свой разбойничий режим не прятал и никого не обманывал. Кто сам не хотел обмануться, знал, что несет народам и человечеству нацизм. И это привело к настоящему поединку – на жизнь и смерть – с той формой политического бандитизма, которую ввели в мировой обиход Муссолини и Гитлер.
  Гитлеризм был очевидной и несомненной опасностью, как нападение бандита на большой дороге или пожар. Советская лагерная система есть невидимая и крадущаяся опасность, которой не знает европейское общество, хотя микробы страшной болезни уже закрались внутрь его культуры: от гитлеризма цивилизованный мир отбился пятилетней войной. Спастись от лагерей советской системы гораздо труднее: она невидима, она как змей ползет к человеку под маской демократической фразеологии, социалистических лозунгов, большого знамени, на котором написано слово «мир». Ее пафос тем опаснее, чем она искреннее. Для будущего европейской демократии советские лагеря гораздо опаснее, чем были гитлеровские со всеми их ужасами. До тех пор, пока они невидимы – будет расти число их наивных и обманутых защитников. Пробить дорогу к правде о советских лагерях – значит изолировать и показать миру микроб смертельной болезни, которая ему угрожает.
  Когда дом горит, никто не думает лечить больного который в нем находится. Прежде всего спасают его от огня, а потом от болезни, которая его точит. А ведь каждый понимает, что опасная болезнь больше угрожает жизни, чем пожар дома. Возьмем крайний пример: еврейский народ между нацизмом и коммунизмом. В лагерях Гитлера были уничтожены миллионы евреев, в лагерях Сталина – только сотни тысяч. Для каждого еврея в отдельности гитлеровский лагерь несравненно страшнее советского. Но для еврейского народа в целом гитлеризм оказался бурей, которая налетела, уничтожила третью часть народа, но не сломала его я не помешала воссозданию еврейского государства. Советские же лагеря, если они победят мир и предпишут ему свои законы, сделают с еврейским народом то, что они с ним сделали и продолжают делать в границах Советского Союза: вырвут из него живую душу, заберут смысл существования и утопят в котле ассимиляции. Мы, евреи, не хотим ни гитлеровских, ни советских лагерей. Судьба наша связана с победой западной демократии.
1950 г.

«КОММУНИСТИЧЕСКОЕ ПЕРЕВОСПИТАНИЕ» 

1.
  Процесс Давида Руссэ против журнала «Леттр Франсэз» – только звено в цепи действий, цель которых разоблачить новый суперфашизм и сорвать с волка овечью шкуру. Вопрос о советских лагерях – вопрос о самой сущности советского строя, и борьба не прекратится пока знание о концентрационном режиме не проникнет в массы на Западе. Весьма возможно, что этот процесс заставит московское правительство ввести некоторые перемены в Воркуте и Колыме (к лучшему, если окажется необходимым успокоить общественное, мнение на Западе; к худшему – если гг. Дэксы и Морганы убедят их, что рабочим на Западе наплевать на судьбу миллионов заключенных). Тем временем, в течение процесса, приоткрывшего краешек позорной тайны режима, советское правительство хранило суровое молчание. Оно не отозвалось ни словом, приняло позу безучастия. Советская власть не считает нужным сообщить число лагерей и заключенных, назвать цифры, смертности и основные данные о лицах, погибших без вести в советском плену, хотя бы для того, чтобы укрепить позицию лиц, готовых ей служить на Западе.
  Все мы на Западе хотим мира. Это также просто и естественно, как то, что пассажиры на пароходе не хотят морской болезни. Однако морская болезнь не зависит от наших желаний, а от погоды на море, и если корабль идет навстречу буре, неважно, чего хотят пассажиры. Коммунизм неизбежно ведет к войне, к концлагерю, к той или иной форме законспирированного человекоубийства. В 1950 году развеялись надежды тех, кто верил, что можно создать равновесие двух концепций жизни, прямо противоположных друг другу. 38-ая параллель разделила эти две концепции в Корее. Люди, которые посмели дважды зажечь пламя войны в Корее, очевидно не хотят мирного сосуществования. Сталинизм и война – синонимы. Сегодня единственная надежда на мир: быть сильнее атакующего врага, и каждую минуту, которая еще отделяет нас от мирового взрыва, нужно использовать для того, чтобы открыть глаза обманутым массам на Западе и Востоке.
  Таковы выводы, к которым приходят на Западе те бывшие пацифисты, которые прошли страшную школу коммунистического перевоспитания.
2.
В наше время верить в торжество мира могут только те, кто убежден во внутренней слабости и обреченности сталинизма. Люди, которые, подобно автору этих строк, имели возможность годами наблюдать советскую действительность в глубоком тылу, знают, как дряблы ткани, как непрочно основание этой силы, нуждающейся в тысячах концлагерей для своего существования. Ее расчет на малодушие и трусость Запада, на «нейтрализм», раздробляющий силы Европы, и нанятую колонну. Только если западная демократия объединится морально и политически, если не будет сомнения в ее готовности и способности дать отпор – не будет войны. Но в этом случае и сталинизм не продержится долго: ибо сталинизм, который не атакует, не собирает сил для тотальной войны, он неизбежно разлагается изнутри. Годы, проведенные в России, научили меня ненавидеть, но прежде всего они меня научили спокойному презрению к этому царству лжи, которое не имеет будущего. Так же как мне было ясно в сентябре 1939 года, что Гитлер войны выиграть не может, так я знаю сегодня, что сталинизм находится в противоречии со всем ходом мировой истории и, как всякая диверсия, может только на короткое время задержать ее развитие. Это знание дает мне силу жить в мире, где ежедневно погибают люди за колючей проволокой лагерей и на полях бессмысленной, преступной агрессии. Но это знание очень трудно передать дезориентированным и напуганным людям Запада. И потому так важен был процесс Давида Руссэ, он дал возможность конфронтировать людей двух станов и впервые наглядно продемонстрировал результаты сталинского «воспитания». Как коммунизм «воспитывает» свои жертвы в лагерях, это еще скрыто от глаз Запада, но как он «воспитывает» своих людей в Париже, мы видели, и этот урок мы доведем до сведения масс во Франции и во всем мире.
3.
  Мы их видели.
  Были на этом процессе моменты крайнего неприличия, когда в присутствии людей, поседевших в советских лагерях и тюрьмах, с холодным бесстыдством отрицалось само существование тюрем и концлагерей в Советском Союзе. Надо было глубоко подавить в себе нормальные человеческие рефлексы, чтобы в присутствии самих жертв утверждать, что в «лагерях труда» люди работают в нормальных условиях. Адвокаты и журналисты, которые это утверждали, без сомнения перевоспитаны коммунизмом. Они могли бы занять места командиров тех лагерей, где я был. Их голос доходил к нам как бы из мира концентрационных лагерей.
  Были в этом процессе моменты, когда зал суда превращался в театр, и защитники советского правосудия открыто издевались над громоздким механизмом демократической юстиции. В коммунистических судах не забавляются отводами и обжалованиями. Там выражение
  недоверия к суду вызвало бы только смех и послужило бы лишним поводом против обвиняемых. Но в Париже могли отказать в доверии французскому суду те, кто не позволяет критиковать административный произвол в СССР. Была в этом глубокая логика. Именно так выглядит коммунистическое «перевоспитание» в Париже.
  Были в этом процессе моменты невольного комизма, когда в доказательство несуществования лагерей ссылались на «довольные лица на улицах Москвы», или цитировали параграф конституции, гарантирующий советским гражданам неприкосновенность личности.
  И, наконец, были моменты, когда стиралась граница между свидетелями защиты и обвинения. Тогда мы слышали страстные тирады о несправедливости в других странах, о судьбе малгашей, об испанских республиканцах во Франции. И я, ничего или почти ничего не знающий о Мадагаскаре и Корсике, я был полон сочувствия и симпатии. Хорошо, что есть люди, которые не позволяют обижать малгашей и испанцев в изгнании. Какое удовлетворение для Руссэ, что его процесс дает возможность еще и еще раз протестовать против несправедливости в разных местах земного шара! Это естественно, потому что борьба за справедливость неделима, как борьба за мир.
  Казалось, что с людьми, заступающимися за малгашей, есть у нас что-то общее… Но довольно было одного-двух вопросов Руссэ и его адвокатов, чтобы с этими господами произошла странная перемена. Чтобы это понять, надо вернуться ко временам средневековой демонологии.
  Женщины-искусительницы, которых насылал дьявол в те времена, были очень привлекательны…, но под руками грешников их плоть превращалась в раскаленный уголь… и сам дьявол являлся мирянам, как совершенный джентльмен, пока не заставляли его ходить, тогда оказывалось, что он хромает… и нога у него кончается раздвоенным козлиным копытом. Это «раздвоенное копыто» мы видели на процессе «Леттр Франсез» не раз и не два… Неизменно, когда «заставляли ходить дьявола», оказывалось, что за трупами расстрелянных малгашей хотят спрятать правду о СССР…, а испанцы на Корсике нужны Морганам и Дэксам, чтобы лишить права голоса и протеста людей, которые смеют заходить слишком далеко в своей борьбе против рабства. Стоило бы спросить этих изгнанников на Корсике, что они думают о советских лагерях и роли громоотвода, которую им предназначила пресса красного фашизма?…
4.
  Но кульминационного пункта достиг этот парад «перевоспитанных» в последний день процесса, когда Нордман обрушил громы на голову Давида Руссэ: «Эта карта лагерей, которую вы опубликовали, откуда взята? Из американской прессы! В газете, которая опубликовала ваш аппель, кто был ваш сосед? Вальтин и Скоржени! Вы претендуете говорить от имени заключенных – но ваше настоящее место с союзниками наци!»…
  Не знаю, где был г. Нордман в те времена, когда речи Гитлера и декларации фон Паулуса печатались в советской прессе. Образ Жувэ в «Тартюфе» встал перед моими глазами: «Они выдумывают все это, чтобы досадить мне».
  Жувэ был слаб – настоящий артист был здесь. При этой оказии я хочу объяснить не читателям классиков, а читателям мировой прессы, к которой без сомнения относится «Фигаро», что я считаю величайшим преступлением коммунизма:
  Подобно тому, как величайшим – мирового масштаба – преступлением нацизма было то, что он привел в 1941 г. к противоестественному союзу западной демократии с коммунизмом, так, начиная с 1950 года, величайшим преступлением агрессивного коммунизма является то, что он заставляет западную демократию принимать меры, которые нормально лежат вне ее пределов. Провокация Гитлера заставила Рузвельта подать руку Сталину, привела его в Ялту. Провокация Москвы заставляет Трумэна подать руку Франко и поставить на повестку дня вооружение Западной Германии и Японии. Гигантская милитаризация Америки и ее союзников – несчастье и зло, но это зло с железной необходимостью вытекает из советской агрессии. Политика, хозяйство и сама мораль западной демократии отныне переходят на военные рельсы. Только после того, как будет сломлена мировая опасность красного империализма, демократический мир получит возможность вернуться к органическому и спокойному развитию.
  Мировой антисталинский фронт – безусловная необходимость настоящего. Нравится ли это Тартюфам нашего времени или нет, но союзниками тех, кто борется против лагерного режима являются сегодня все, кто осуждает убийство за колючей проволокой без различия партий, рас и классов. Я вижу в процессе Руссэ против коммунистического журнала первый большой показательный процесс, срывающий маску с лицемеров и помогающий провести границу между врагами и защитниками западной демократии.
  1951 г.

ПОЧЕМУ? 

  (Идея терпимости – нетерпимая идея)
  В середине сентября собралась в Андло, эльзасской деревне в окрестностях Страссбурга, группа из 13 человек, в состав которой входили представители 7 национальностей. Было там три философа, три социолога, три политических писателя, физик, химик, историк искусства и поэт.
  Люди эти в течение 5 дней дебатировали на тему: «Что приводит интеллигенцию Запада к коммунизму?» В ожидании, пока отчет о встрече в Андло будет предложен в форме брошюры или книги, я хочу формулировать заключения, к которым меня привела дискуссия – то, что мне кажется наиболее важным при обсуждении вопроса, где так легко потеряться в деталях.
  Если бы было верно, что тяготение к сталинизму в кругах интеллигенции на Западе – болезнь, то было бы логично выяснить причины болезни, чтобы установить меры профилактики и лечения. Однако по мере того, как число причин и мотивов, которые обусловливают данное общественное явление, растет и исчисляется десятками, невольно возникает подозрение, что дело не в них, что не ими объясняется явление, а наоборот, они сами вытекают из данного явления, как следствие и вторичный эффект.
  Активный коммунизм или прокоммунизм, прежде всего не болезнь. Даже о гитлеризме, который имел все черты массового безумия, охватившего старый культурный народ в центре Европы, нельзя сказать, что это было «душевное заболевание». Народ, который передал всю ответственность за свою судьбу Гитлеру, как советский народ в наше время, как миллионы образованных и необразованных последователей и защитников сталинизма во всем мире – отличаются большой витальностью, иногда образцовой ясностью воли и мысли. Нет никакого смысла говорить в данном случае о «болезни». Но можно говорить о перверсии своего рода. Разница очевидна. Никто не хочет быть больным, никто не соглашается на чахотку или тиф, тогда как перверсия в корне своем – добровольна. Это такое отклонение от нормального состояния, которое он «принимает», не считаясь с биологическими или социальными последствиями. Перверсия может принять болезненную форму, но это отнюдь не обязательно. Нельзя подводить под это понятие сотни миллионов несчастных и невежественных людей, угнетенных диктатурой по ту сторону «железного занавеса», ибо это только жертвы тоталитарного насилия. С другой стороны, далеки от перверсии карьеристы, негодяи, люди, служащие сталинизму ради очевидной личной выгоды. Но есть определенная группа, по отношению к которой понятие массовой социальной перверсии вполне приложимо: это та западная интеллигенция, которая, вырастая на почве европейской культуры, религиозной или гуманистической, приходит к партийному сталинизму или к той форме благожелательного «нейтрализма», которая на Западе не менее, а более опасна, чем открытый сталинизм. Не слишком ли резко говорить в данном случае о «перверсии»? Подумаем. Человек, который во имя «свободы», «демократии», «христианской любви к ближнему» или «интернациональной солидарности» поддерживает однопартийный режим, систему концентрационных лагерей и удушения независимой мысли методами полицейской диктатуры – такой человек страдает формой извращения или, вернее, он ею наслаждается.
  Жуткий контраст цели и средств на определенной ступени несовместим с душевным здоровьем. Процесс оправдания позорных и отвратительных явлений ссылкой на великие цели содержит перверсию этих целей, порочную игру с ними… Понятно, что когда перверсия касается интеллектуалов, они находят рациональную мотивацию. Изобретательность в этом случае безгранична.
  В семинаре Андло, где под председательством профессора Дени де Ружмона собрались люди весьма искушенные в сталинизме, были указаны следующие «мотивы»:
  1. Вера в марксизм, как последнее слово научной мысли.
  2. Идеализация советской действительности.
  3. Потребность абсолютной истины, тотального ключа ко всем загадкам и трудностям.
  4. Желание быть с «авангардом».
  5. Желание быть «с массами'
  6. Политическая девственность компартии, которая на Западе еще не была у власти.
  7. Протест против социального зла на Западе.
  8. Желание служить «делу мира».
  9. Обаяние русской культуры.
  10. Якобинская традиция во Франции.
  11. Влияние духа авторитарного капитализма в Италии.
  12. Аполитизм, желание быть в стороне от мировых политических конфликтов в Германии.
  13. Моральный престиж победителей фашизма.
  И т.д., и т.д. Ряд этих причин может быть продолжен. Одно ясно: приведенные мотивы сами нуждаются в объяснении, почему принимают именно марксизм как новое откровение абсолютной истины? Почему идеализируют советскую действительность? Почему принимают всерьез советские лозунги мира? Почему видят зло на Западе и упорно отказываются видеть гораздо большее зло в Советском Союзе? Почему из потребности абсолютной истины и безусловного авторитета приходят к сталинизму, а не, например, к католицизму?… О большей части этих мотивов можно сказать, что они, в лучшем случае, характеризуют душевный статус поклонников и попутчиков сталинизма, т.е. ту псевдомотивацию, которую они сами себе подбирают и которая не выясняет, а обходит существо дела. Люди, которые ставят Трумэна в один ряд с Гитлером и принимают методы коммунизма из страха или ненависти к методам фашизма, очевидно, сами себя обманывают и скрывают от себя действительные мотивы своего поведения. Сознание их напоминает вешалку, завешанную кучей пестрых тряпок: надо все снять, чтобы увидеть простой железный гвоздь, на который они навешаны. Пока гвоздь не обнаружен, напрасно манипулировать с тряпками, ворошить их, объяснять, что им здесь не место. Человек, обращенный к сталинизму, всегда найдет себе то или иное псевдорациональное обоснование своей симпатии. Если мы сорвем с гвоздей одну тряпку, он вместо нее повесит другую…
  В моей стране – в Израиле – не существует ряда причин, которые действуют в пользу коммунизма во Франции или Италии: нет ни экономического застоя, ни специфического кризиса капитализма, и коммунисты в прошлом не участвовали в борьбе с оккупантами и не боролись за национальное освобождение. Сталинизм по ту сторону «железного занавеса» зверски преследует еврейское национальное движение и национальный язык. И однако это нисколько не мешает тому, что симпатия к сталинизму существует и находит себе другие «рациональные» доводы. Напрасно мы будем убеждать вождей, что их политический расчет на победу Советского Союза нереален; напрасно мы будем объяснять массам, что в советском строе их ждет закрепощение, а не освобождение: в определенном пункте мы наталкиваемся на иррациональное сопротивление, и не поможет сводить его к какому-то «недоразумению». Налицо не дефект понимания или знания, а добровольное, соответствующее глубокой внутренней наклонности, душевное искривление.
  Надо, в частности, протестовать против одного распространенного мнения: что в приятии сталинизма или в конформизме по отношению к нему играет роль то, что называют во Франции именем «гошизм» – « gauchisme « или что Раймон Арон в своем этюде в «Liberte d'Esprit» назвал, «революционным рационализмом». Не будем переоценивать доброй воли и «чистой совести» конформистов! Позиция просвещенных и высокообразованных представителей западной интеллигенции, которые, зная о существовании советских лагерей и не идеализируя советской действительности, все же отказываются выступить против сталинизма, ничем не отличается от позиции тех господ, которые в свое время с сожалением говорили о «gewissen Harten» нацизма (по отношению к евреям), но это им не мешало, в общем, относиться к нацизму положительно и даже с энтузиазмом. Люди, которых « gauchisme « т.е. вера в освободительную миссию пролетариата и резкая оппозиция ко всем формам подавления человеческого достоинства привели в ряды сталинизма или в его непосредственную близость, эти люди уже в 30-ые годы начали массовый отход со своих позиций. А те, кто остался, представляют противоположность того типа «левого интеллигента», о котором Раймон Арон пишет, что он традиционно «Se dresse contre se guiest, et se devone a se qui sera» Это – конформисты. Люди «нейтральные» перед лицом советской системы заслуживают такого же глубокого презрения как и те, кто в свое время считали возможной нейтральность или терпимость по отношению к Освенциму, Треблинке и Бухенвальду. Соображения, которыми такие люди прикрывают свой конформизм, настолько не выдерживают критики, что было бы наивностью подозревать этих высокоученых и всеведущих интеллигентов в такой невероятной мере глупости или критической неспособности. Нет, в сознании этих людей, или в лучшем случае, в их подсознании происходит глубокий процесс перерождения «левой идеологии», дегенерации основных понятий и ценностей в нечто такое, что пахнет бойней и гнилью лагерного барака. Если мы хотим понять существо западных симпатий к системе, уничтожающей основные ценности Запада, не надо бояться слова «перверсия».
  Симпатия к сталинизму вытекает из процесса внутреннего гниения и разложения, который начался и, может быть, всегда в известной мере проходил внутри европейской культуры. Когда Раймон Арон в результате своего анализа приходит к заключению, что главным образом интеллигентов к сталинизму притягивает «философия» (идеологический момент), то надо отдать себе отчет, что не рационализм и не научные качества «диамата» влияют на христианских реверендов и парижских литераторов. Рациональная критика «диамата» и просоветской идеологии необходима ради тех наивных, кого она может искусить. Но эта критика не будет полной, пока мы не доберемся до источника глубокой идейной перверсии и искривления духа. Сталинизм притягивает тайных развратников духа. В наше время нет ничего более омерзительного, чем декламация о советском миролюбии, о свободе и «прогрессивности» перед лицом тысяч, ежедневно умирающих в лагерях; и режиме, который держится на сознательной лжи. Перверсия заключается в том, чтобы не просто подавить свободу, как это делалось в прежние века, а профанировать и растлевать. В этом находят особый вкус европейские сладострастники, которые «играют» в соединение высоких идеалов с концентрационными лагерями и находят особую «дрожь» и «ощущение» в синтезе полицейской диктатуры с «прогрессивностью». Людей, которые идут по этому пути, не надо ни уважать, ни создавать себе проблемы из их гнилости. Скорее надо задуматься над тем, что нас, людей относительно здоровых, заставляет относиться с таким почтением к этим господам и расточать комплименты их «либерализму» и «гуманизму».
  Вся эта дискуссия вокруг причин и симпатии к коммунизму напоминает другую тягостную дискуссию – о причинах антисемитизма. Каких только причин не находили мудрые искатели? Десятки причин антисемитизма, которые частью исключали одна другую, частью заключали в себе petition principii, причины психологические, идейные, расовые, социальные, политические, религиозные… Увы, никакое изучение, никакая контрпропаганда «общественной борьбы с антисемитизмом» не могли помешать росту и распространению этого явления. Наблюдатели рано отметили факт, что в условиях, где отсутствовала одна «причина», немедленно изобреталась другая… Пока не явился сионизм и не разрубил гордиев узел, перенеся вопрос из области психологическо-субъективной в область объективных исторических условий. «Гвоздь», который нашли сионисты, заключался в том, что евреи составляют меньшинство среди чужих, а антисемитизм представляет неизбежную (в данных условиях) реакцию большинства на инородное тело… В еврейском государстве нет антисемитизма. Попробуем применить тот же метод к решению вопроса о западном прокоммунизме.
  То, что объективно делает возможной перверсию защитников сталинизма – это политическое и экономическое ослабление Европы, которое способствует размножению отчаянных и упаднических настроений, а с другой стороны, факт образования за пределами Западной Европы колоссальной силы, импонирующей массам и интеллигенции своей динамикой и эффективностью. Припомним, какой была позиция «Auslands-deutschen» во времена подъема гитлеризма. Теперь перед нами схожее явление. Сталинизм атакующий, завоевывающий и побеждающий, мощный и дисциплинирующий массы, магнетически притягивает людей, которые готовы ему приписать все воображаемые достоинства. Эти господа, которые приезжают из Москвы, восхищенные размахом строительства, успехами советской медицины и науки, не так глупы или наивны, как кажется. Напрасно объяснять им действительную функцию и положение науки в границах советского режима… Они совсем не так любопытны. Им нравится советское гостеприимство… Каждая торжествующая сила находит своих коллаборантов. Есть веер коллаборации: от вступления в партию до полупризнания, до тонкой лести и хвалы «либеральных» европейцев и до «нейтрализма», который исключает активное сопротивление злу.
  Кое-кому покажется брутальным такое объяснение, при котором благородство, идейность и высокие побуждения наших «честных» попутчиков и нейтралистов признаются простым аксессуаром «курса на победителя». Ведь многие из них – заслуженные люди, с большим общественным и культурным весом. И почти нет сомнения, что они сохранили бы свое отношение к коммунизму, даже если бы он был загнан в подполье, изгнан из Европы, разбит на поле сражения и требовал героического отречения и жертв.
  Мы не смеем оскорблять этих «идеалистов» сравнением с авангардом нацизма, который тоже умел приносить героические жертвы. Скажем лишь, что коммунизм, лишенный атрибутов власти, брутальной диктатуры и колючей проволоки лагерей рабства – это не коммунизм. Непорочная свежесть юности не оправдывает эволюции душ, которые в короткий срок научились уважать определенный политический режим издалека, не испытывал никакого желания ближе узнать быт советской провинции и тайны советской административной техники. Циничный инфантилизм этих людей, которые переросли свою молодость духа, но как дети еще продолжают обожать «отца» народов и называть «матерью» страну, где находятся тысячи лагерей, которые в лучшем случае не находят в своем дряблом сердце искры возмущения против этого позора – этот инфантилизм нас обмануть не может. Цинизм просоветской ориентации не становится меньше, а больше, когда он принимает видимость «антикапитализма» или «гуманизма», ибо в этом случае он прибавляет к оправданию тоталитарного насилия профанацию идола свободы.
  Люди, проповедующие моральное и военное разоружение перед лицом государства, которое в тысячах лагерей и в глубине необъятной страны окружает себя глубокой тайной и недоступно контролю, эти люди, очевидно, готовят поражение Запада. Альтернативу 3-й мировой войны составляет не «мирный захват» коммунизмом Западной Европы с помощью инфильтрации и дезорганизации моральных и материальных ресурсов Запада. Альтернативу составляет холодная и беспощадная война всем факторам, действующим на Западе в пользу коммунизма, и предельное использование всех возможностей контрпропаганды по стороны «железного занавеса». То, что делается в данный момент, не составляет и десятой части того, что должно быть сделано. Надо стремиться к выравнению гандикапа между сталинизмом и западной демократией, к созданию для служителей концентрационного режима тех самых условий, которые введены для западной прессы, литературы, для западных идей и политических партий в Советском Союзе. Терпимость – великая идея Западной демократии. И если демократизм – идея, а не выражение равнодушия и малодушия, надо сказать, что идея терпимости есть нетерпимая идея.
  Задача борьбы с интернациональным противником превышает возможности каждого национального государства в отдельности, и решить ее можно только в интернациональном масштабе, путем согласования всех демократических сил. В рамках интернациональной организации сил Запада люди активного духа призваны не только разрабатывать вопросы теории, но и бороться за политическую и социальную программу в мировом масштабе. Осуществить такую программу может только солидарное усилие всех классов и творческих элементов западного общества. Специфическое же задание деятелей духовной культуры в наше время я вижу в том, чтобы восстановить веру в себя и в лучшее будущее в массах демократических и ведущих стран всего мира; в том, чтобы разъяснить, защищать и проповедывать идею СВОБОДЫ, пока она не станет всеобщим достоянием.
1951 г.

О НЕГОДЯЯХ 

1.
  За семь лет пребывания в лагерях и в ссылке в Советском Союзе я не встречал открытых негодяев. Но здесь надо сделать маленькое отступление. Слово «негодяй» – неприятное, бранное слово, но оно не могло быть таковым, если бы не имело какого-то буквального, предметного смысла. Трудно определить разницу между «негодяем», «мерзавцем» и «подлецом» – это не научные термины, хотя и есть оттенок в значении, определяющий, почему в отдельном случае мы предпочитаем то, а не иное определение. Сталин был злодеем. Гоголевский Чичиков – мелкий мошенник. Злодей внушает ужас, мошенник может быть персонажем забавным и комическим. Негодяи же, мерзавцы и подлецы занимают
  середину между злодеями и мошенниками. Злодей – деятель исторического масштаба. Мошенник – бытовая фигура, негодяи внушают негодование вплоть до ненависти, мерзавцы – презрение и отвращение, подлецы – озлобленную непримиримость. Но, в конце концов, не так уж часто приходится нам встречаться в жизни с людьми, оскорбляющими наше моральное чувство до такой крайней степени, что мы готовы видеть в них позор и поношение рода человеческого.
  За годы пребывания в советской глуши я не встречал негодяев. Я имел дело с простодушными дикарями, наивными и темными людьми опасными как слепые, размахивающие головнями, – с людьми, по отношению к которым было у меня неизменное чувство собственного превосходства и, временами, нечто близкое к жалости. Я не мог негодовать на них. Допрашивавшие меня следователи были безграмотными пареньками, выдрессированными режимом. Один из таких представителей власти так долго мучился с составлением официальной бумаги, что я взял у него перо из рук и помог написать несколько фраз. В лагере начальствующие лица выглядели карикатурно и жалко. Начальник лагпункта Абраменко висел в моем присутствии четверть часа на телефоне, умоляя кого-то раздобыть ему кило помидоров. Очевидна была их нужда, материальная и интеллектуальная. Все они казались мне жертвами чудовищного режима. Понятно, не в них был корень зла. Они бы не могли сами выдумать ни Ленина, ни Сталина, ни тех лагерей, в которых были приставлены. Наоборот, Ленин и Сталин с их «генеральным штабом» несли ответственность за духовное и моральное состояние своих выучеников. Были в лагере садисты, доносчики и предатели. Но и они не возбуждали того морального возмущения, которое связано с понятием «негодяй». Какой же негодяй был тот милый и очаровательный польский офицер, в прошлом член посольства в Париже, с которым так приятно было разговаривать (о том, как венчался Мильштейн с дочерью парижского барона Ротшильда), несмотря на то, что я был предупрежден окружающими о его «функции» и миске каши, которую после встречи ставил ему на стол «уполномоченный». Жутко, непростительно… но он был сломленный, разбитый человек, уносимый течением как щепка и… умер в лагере.
  Негодяи находились в Советском Союзе так далеко и высоко, что я так и не увидел их. Я был зернышком в массе песка, на котором они выводили свои «дворцы культуры» и политические узоры. Впервые я встретился с негодяями уже в свободной Европе, в прекрасной Франции, в Париже – на процессе Давида Руссэ против коммунистического журнала «Леттр Франсэз». Это было в декабре 1950 года. Я был вызван свидетелем на процесс-монстр, всколыхнувший всю Францию, где Давид Руссэ, писатель-забияка, одаренный темпераментом д'Артаньяна, поставил себе целью доказать французскому общественному мнению, что в Советском Союзе существуют лагеря и бессудная ссылка. Это был вообще первый судебный процесс в моей жизни, на котором я присутствовал, и несмотря на то, что я находился в возрасте, когда уже не поддаешься так легко чувствам, он оставил во мне глубокий след: тогда впервые лицом к лицу я столкнулся с настоящими, живыми, несомненными негодяями. Это было ощущение острое до боли, незабываемое, и оно как бы открыло мне новое изменение мира, в котором мы живем, мира «западной демократии».
  Руссэ был назван клеветником, потому что он осмелился обвинить Советский Союз в учреждении лагерного царства. Он, по выражению его коммунистического противника-редактора Пьера Дэкса, «выдумал лагеря в Советском Союзе». «Места заключения в Советском Союзе, – писал Дэкс, – так прекрасны и образцовы, что он, француз, мог только завидовать народу, у которого такое блестящее достижение культуры и желать Франции таких же прекрасных мест «перевоспитания».
  Ни Пьер Дэкс, ни Морган, ни Вурмсэр, ни другие негодяи, с неслыханным апломбом атаковавшие Руссэ и его свидетелей, сами не были в лагерях, не видели их и не хотели видеть. На процессе я увидел матерых волков-адвокатов, издевавшихся над людьми, проведшими годы в заключении, незаинтересованных в правде, глумившихся над самой попыткой поставить политический вопрос, как вопрос о неправде и несправедливости. Между ними и наци не было никакой разницы: это был тот же психологический тип. Им ничего нельзя было доказать, их можно было только ненавидеть. Люди-псы с кровавой пастью.
  Против меня стоял знаменитый адвокат Нордман, который, даже не потрудившись прочитать мою книгу, утверждал, что я все выдумал; стоял сам Пьер Дэкс, паренек с симпатичным лицом и шевелюрой студента, редактировавший журнал «Леттр Франсэз» – люди талантливые, искренне верящие, что они защищают доброе дело. И я видел этих застрельщиков проклятого сталинского режима на Западе – не дикарей, а культурных рафинированных извратителей и растлителей души своего народа, беспощадных и безнадежных, как смерть, и непонятных, как смерть, в последних мотивах их поведения.
  Чтобы понять их, я пробовал читать их. Дэкс не читал моей книги, но я добросовестно прочел его роман – патентованный продукт из фабрики картонажных изделий в стиле Эренбурга. Впрочем, ложный пафос не обязателен для негодяев нашего времени. Я штудировал Жан-Поль Сартра – самого блестящего и фейерверочного из циников нашего времени, по сравнению с которым покойный Бернард Шоу – деревенщина. Можно ли назвать Сартра негодяем? Он покрыл своим авторитетом и магнетическим блеском своей аргументации лагеря, как никто другой. Эти люди вытравляют из души современного поколения уважение к духу и интеллекту лучше всяких лениных и гитлеров, ибо они действуют изнутри. Они все знают, как в дьявольской мессе, служить которую может только рукоположенный священник. Эти люди окружены уважением, импонируют, высокоагрессивны и, как пристало негодяям, живут за счет того общества, которое они деморализуют.
2.
  Тайным, по сей день неопубликованным декретом от 1-го декабря 1953 года было уничтожено «Особое совещание» при НКВД, посылавшее в лагеря без суда. Уже до того наступили улучшения в лагерных условиях (не голодают). Неофициально, в разговорах с французскими парламентариями, обещана наследниками Сталина замена лагерей «трудовыми колониями» в срок до 18 месяцев. Наивные люди спрашивают – как же теперь относиться к безлагерному коммунизму? Как будто та или иная реорганизация может что-либо изменить в принципе, и как если бы заключение в «трудовые колонии» было приемлемее заключения в лагере.
  В ноябре 1950 года, два часа по прибытии в Париж на процесс Давида Руссэ против негодяев из «Леттр Франсэз», отыскала меня журналистка из газеты «Franctereur» которая хотела знать: неужели я в самом деле верю, что можно протестами чего-либо добиться от советского правительства? К чему это все? Мой ответ был: надо прежде всего протестовать против зла и защищать честь западной демократии, а затем можно и должно помочь заключенным. Коммунизм строится на лагерной основе, как дом – на фундаменте. Но не обязательно, чтобы там ежегодно погибали сотни тысяч людей. Если под влиянием мирового скандала центральные инстанции в Москве обратят внимание на то, что происходит на местах в тысячах лагпунктах, есть надежда, что они «усовершенствуют» аппарат до того, что погибать будет только половина нынешнего числа. Но можно помочь заключенным даже в пределах существующей лагерной системы.
  Усилия Давида Руссэ с его «Интернациональной Комиссией по борьбе с концентрационными лагерями» (не только в СССР), усилия Американской Федерации Труда, в свое время возбудившей вопрос о рабских лагерях в Экономическом Социальном Совете ООН, протесты мирового общественного мнения в конце концов возымели свое действие. В какой мере еще неизвестно, но что-то с места тронулось и монолитный фронт негодяев дал трещину. Никто не может утверждать, что шум, поднятый в мире западными «протестантами», не имел значения. Мы – те, кто своими глазами видели советскую действительность в 40-е годы, никогда не сомневались, что оползень советской системы – дело времени. В этом укрепил меня и процесс в парижском Пале де Жюстис, полный резких и драматических моментов. Я помню выступление популярного парижского рисовальщика, коммуниста Жана Эффеля (душа-парень), который доложил суду, что на улицах Москвы не заметил никаких следов лагерного режима. Помню ответ видного коммуниста Жана Лаффита. Его спросили: «Вы не верите тому, что рассказывают о Колыме… но если бы это была правда, вы бы изменили свое отношение к советскому строю?» – «Даже и тогда нет…» – сказал он и объяснил: «Преступная мать все же остается матерью». Запомним эти слова. Лагерная система была и останется их матерью, и Сталин по-прежнему остается их отцом, сколько бы от него не отрекались.
3.
  Как ни велики происходящие в Советском Союзе (и в странах-сателлитах) сдвиги в отношении к целости, к громаде накопленного гнета и зла, они еще не представляют значительной и существенной перемены. В советских условиях никакая декретированная реформа (судопроизводства, пенальной системы или др.) до тех пор ничего не значит, пока не покажет себя в практическом применении и осуществлении. В силу своеобразной «диалектики» многие мероприятия в Советском Союзе служат цели обратной той, которая в них прокламируется. Мы верим не в «оттепель», а в «оползень» советской системы, не в весеннее солнышко над Кремлем, а в отступление и неумолимое разложение диктатуры.
  28-го апреля был напечатан в «Правде» отчет о пресс-конференции, имевшей место в Лондоне в конце визита советских лидеров Хрущева и Булганина. Отвечая на вопрос одного из присутствующих: «Будете ли вы предоставлять свободно визы журналистам для посещения Советского Союза?», Хрущев сказал: «Мы никому не отказываем в визах. Мы выдаем визы даже тем людям, кто пишет о Советском Союзе много неприятных, а главное, неправдивых сообщений. Мы даем визы и таким людям, которые для нас неприятны».
  В начале мая автор настоящей статьи, ссылаясь на слова Хрущева, напечатанные в «Правде», обратился в советское консульство в Тель-Авиве (копия письма – Хрущеву) с просьбой о представлении ему визы:
  «Несмотря на то, что я старался быть правдивым в моих публикациях, я не сомневаюсь, что являюсь очень неприятным человеком в глазах советского правительства. Я хотел бы осмотреть три главных лагеря, о которых писал в моей книге… Если найду перемены к лучшему, не только буду считать своим долгом, но буду прямо счастлив рассказать о них в прессе Запада… Мой пятилетний опыт в лагерях является гарантией того, что я буду хорошим наблюдателем. Свидетельство журналистов, дружественных советской власти или политически с ней связанных, конечно, не сможет иметь большой цены в глазах общественного мнения Запада, даже если бы эти люди хотели посетить лагеря, чего они до сих пор не делали».
  Ответа на мое письмо до сих пор не последовало. Посылал просьбу о визе я не надеялся на ответ и на то, что мне дадут возможность на месте проверить, как далеко зашло сотрясение советских основ. Очевидно, сотрясение еще не зашло так далеко, в такой стадии, чтобы бывший заключенный мог пройти через вахту лагеря и убедиться, что там никого не осталось.
  А пока этой возможности нет – никакие декларации бывших и настоящих сталинцев не могут иметь для нас значения.
1952 г.

ПАРИЖСКИЙ ОТЧЕТ 

  Я был вызван как свидетель на процесс Давида Руссэ против коммунистического журнала «Леттр Франсэз», который происходил в Париже с 25 ноября 1950 г. по 6 января 1951 года.
  Давиду Руссэ было в 1950 году 38 лет. Этот покусившийся на Голиафа Давид – нееврей. В 1939 году он был активным антифашистом. Во время оккупации Франции участвовал в подпольном движении и помог организовать в Бресте две группы немецких солдат-антинаци. Гестапо напало на след этой организации, в результате чего было расстреляно 30 немецких солдат, а Руссэ был арестован и вместе с другими французами выслан в концлагерь в Германии.
  Он был арестован 16 октября 1943 года и вернулся в Париж тяжело больным в мае 1945 года. Около года работал на соляных рудниках у немцев, был в Бухенвальде. В 1946 году вышла его книга L'Univers Concentrationaire («Концентрационная Вселенная»), за которую он получил премию Ренодо. В 1947 году вышел его известный роман «Дни нашей смерти». Обе эти книги знамениты во Франции и дают классическое изображение лагерной системы. В 1948 году вышла книжка «Le Pitre ne rit pas» («Клоун не смеется») – это выбор официальных нацистских текстов. В 1949 году Руссэ вместе с Жан-Поль Сартром и Жераром Розенталем издал «Разговоры о политике», из которых ясно, что он стоит на позиции между коммунизмом и социализмом леон-блюмовского толка. Это не человек партийный, но левой ориентации, для которого даже Леон Блюм был слишком умеренным политиком. Нет никаких оснований называть его троцкистом.
  Давид Руссэ посвятил себя борьбе с системой концлагерей. По его словам, там, где существуют лагеря, каковы бы ни были экономические и политические условия в данной стране – нет будущего для человека. Летом 1949 года английское правительство опубликовало советский Кодекс исправительного труда. Эта публикация и ряд книг, которые появились о советских лагерях в последнее время, убедили Руссэ в том, что «концентрационный мир», уничтоженный в Германии, продолжает существовать в СССР. В ноябре 1949 года Руссэ опубликовал в «Фигаро Литтэрэр» свое воззвание к организациям участников подпольной борьбы с немцами, депортированных в нацистские лагеря, т.е. к своим товарищам. За месяц до этого «Фигаро» напечатало серию выдержек из моей книги о советских трудовых лагерях, которая кончалась призывом к мировому общественному мнению не оставлять без внимания то, что происходит в советских лагерях. Однако Руссэ выступил с совершенно конкретным предложением.
  Идея Руссэ заключалась в том, что люди, которые пережили гитлеровские лагеря, не могут примириться с тем, чтобы нечто похожее продолжало существовать в мире. Никто не может обвинить активных антифашистов в том, что они реакционеры, а с другой стороны, те, кто был в немецких лагерях, являются специалистами и экспертами, которые имеют единственную в мире квалификацию, чтобы произвести расследование и установить правду о советских лагерях. Пусть организацию, бывших депортированных выберут комиссию, обратятся к советскому правительству и с его согласия обследуют лагеря в России.
  Какой отклик имело выступление Руссэ?
  На первую пресс-конференцию, которую Руссэ созвал в Париже, явилось 150 журналистов. Руссэ – блестящий оратор, прекрасный журналист и показал себя также незаурядным пропагандистом. В течение полугода не менее 2000 статей о предложении Руссэ появилось во французской прессе Франциии, Бельгии и Швейцарии. Руссэ удалось привлечь на свою сторону или, по крайней мере, смутить, пробудить совесть ряда просоветских деятелей. Ему сделали упрек: почему он говорит только о СССР? А у Франко, Тито, или Греции разве все в порядке? Руссэ парировал этот упрек, распространив деятельность своей Комиссии на все страны, по отношению к которым имеются жалобы или подозрения о наличии там лагерей.
  Предложение Руссэ привело в расколу во французских и немецких организациях депортированных антинаци. Коммунисты, очевидно, резко воспротивились проекту Международной комиссии обследования лагерей. Коммунистический тезис заключается в том, что можно и следует добиваться права контроля того, что происходит в несоветских странах, но по отношению к СССР сама идея контроля или проверки является оскорблением величества: тут надо полагаться целиком на официальные объяснения советского правительства. Люди, которые провели годы в советском заключении и рассказывают ужасы – враги советского правительства и как таковые не заслуживают доверия.
  В Бельгии коммунисты не вышли из Организации бывших политических заключенных, но остались в меньшинстве и потеряли командные посты.
  В июле 1950 года, кроме Франции, пять стран ответили на призыв Д. Руссэ: Германия, Бельгия, Республиканская Испания, Голландия и Норвегия. В каждой из этих стран решающее большинство бывших политических заключенных в нацистских лагерях поддержало Руссэ. Их организации выбрали национальные комиссии, куда вошли представители всех партий и течений, кроме коммунистов, которым было предложено участвовать, но которые отказались.
  В июле 1950 года в Гааге состоялась первая интернациональная конференция комиссий из шести стран, где было решено выбрать интернациональную комиссию борьбы с концлагерями. Среди приветствий, которые были получены в Гааге, находилось, как единственный отклик из Израиля, приветствие от редакции журнала «Запад», посланное по моей инициативе. К сожалению, я никого больше не мог заинтересовать в Израиле попыткой Руссэ. В 1950 году там было больше открытых защитников советских лагерей, чем людей, имевших смелость открыто выступить против них.
  В октябре 1950 года новая конференция в Брюсселе выработала текст Манифеста Интернациональной Комиссии и ее статут.
  В ноябре Интернациональная Комиссия для борьбы с концлагерями обратилась к ООН с двойной просьбой: поставить вопрос о принудительном труде в лагерях на ближайшей сессии Объединенных Наций и признать Интернациональную Комиссию, как одну из неправительственных организаций, допущенных к выступлениям в Экономическом и Социальном Совете при ООН. Одновременно было решено обратиться к правительствам испанскому, греческому, советскому и югославскому с письмом, текст которого еще не может быть оглашен по соображениям вежливости. Мне, однако, известно, что два правительства уже ответили на это письмо положительно.
  В ноябре было принято решение, что если советское правительство ответит отказом или не ответит вообще на просьбу Интернациональной комиссии расследования, последняя соберется в Брюсселе в начале 1951 года и произведет расследование советских лагерей на основании всего материала, которым она будет располагать до того времени. Очевидно есть полная возможность произвести такое расследование и дать объективную оценку лагерей на основании документов и показаний бывших заключенных. В одном Израиле число людей, прошедших через советские лагеря, измеряется сотнями, а во всем мире – десятками тысяч.
  Интернациональная Комиссия, созданная Руссэ, представляет собой юридическую инновацию. Если удастся добиться ее аккредитации при ООН, будет создано учреждение особого типа, демократически выбранное и обладающее моральным авторитетом для контроля преступлений против человечества. Нет сомнения, что такая институция необходима в наши времена. Есть много уважаемых и заслуженных перед человечеством лиц, которые, казалось бы, призваны в первую очередь протестовать против кошмарных преступлений, где бы они не происходили. Но почему-то они не проявляют интереса и инициативы, когда речь идет о концентрационных лагерях. В Израиле, по крайней мере, мне такие люди неизвестны. Давид Руссэ выполнил заповедь: «В месте, где нет человека – будь ты человеком».
  Но в наше время опасно быть человеком. Руссэ затронул Советский Союз. Он подвергся жестокой атаке. Во что бы то ни стало необходимо было разрушить его моральный авторитет. Кто смеет требовать международного контроля советских секретов? Несколько дней после появления в «Фигаро» воззвания Руссэ коммунистический журнал «Леттр Франсэз» выступил с громовой атакой против Руссэ. Это тот самый журнал, который был уже раз приговорен за диффамацию в знаменитом процессе Кравченко. Пьер Дэкс, шеф-редактор журнала, сам бывший заключенный в Маутхаузене, обвинил Руссэ в том, что он подделал тексты советского права и в том, что он воспользовался фальшивками каких-то «неизвестных лиц», которые просто выдумали или переписали из книг о гитлеровских лагерях клевету на Советский Союз. Он не только назвал Руссэ «бесчестным лжецом», но и выступил с горячей защитой советских лагерей, куда якобы никого без суда не сажают, где людей перевоспитывают и учат быть свободными. Дэкс написал буквально: «Я благодарен СССР за это великолепное предприятие… В советских лагерях перевоспитания достигнута полная ликвидация эксплуатации человека человеком». Получилось, в общем, что гнилой Запад должен завидовать советскому народу, который заменил тюрьмы такими идеальными местами, и только была непонятна и умилительна скромность советской власти, которая вместо того, чтобы гордиться таким достижением и показывать его всем, спрятала его, как государственный секрет.
  Но Пьер Дэкс не удовлетворился этим. Он пошел дальше и в последних строках своей статьи (которая, кстати, в Тель-Авиве продавалась в форме отдельного оттиска под названием «Почему Давид Руссэ выдумал концлагеря в СССР?») – привел как доказательство своей правоты то, что Руссэ, этот бесчестный лжец, не отвечает на обвинения! Дэкс просто пригласил Руссэ подать на него в суд… И Руссэ это сделал. В январе 1950 года он обвинил его в диффамации и дело было назначено к слушанию в ноябре того же года. Я получил приглашение выступить на суде свидетелем и ответил согласием. Я, проведший годы в советских лагерях, должен был свидетельствовать, что Руссэ не выдумал их, что он не солгал, утверждая, что туда посылают людей без вины и без. суда, и что я не переписал свою книгу из литературы о нацистских лагерях.
2.
  Руссэ и его адвокаты имели 11 месяцев, чтобы подготовить процесс… Явившись в Париж 23 ноября, я думал, что найду там нечто вроде генерального штаба перед сражением: людей, которые введут меня во все подробности, поинтересуются тем, что я хочу сказать… Ничего подобного! Не знаю, все ли большие политические процессы так импровизируются, как этот, но в данном случае было поразительное отсутствие организации, настоящая французская беспечность, по крайней мере, по отношению к свидетелям. Как свидетель, я не имел права видеться с адвокатами Руссэ. Жерара Розенталя я увидел в первый раз в зале суда, а с Тео Бернаром так и не познакомился. Никакого «делового» контакта не было у меня ни с ними, ни с самим Руссэ. Через два дня по приезде я пообедал с Руссэ в ресторане, познакомился, и мы говорили о самых разных вещах, но остается фактом, что, когда я спустя десять дней выступил в суде, Руссэ и его адвокаты не имели понятия, о чем и как я буду говорить,
  Другой пример: о том, что в руках одного из свидетелей Руссэ, Александра Вайсберга, физика и ученого, находится сенсационный документ, а именно письмо к Сталину, подписанное знаменитым коммунистическим ученым Жолио-Кюри, где он ручался, что арестованный в России, Вайсберг – преданный и верный коммунист, и его арест, наверное, недоразумение – о том, что Вайсберг имеет такое письмо, адвокаты Руссэ узнали за два часа перед его выступлением.
  Руссэ оказался жовиальным и сангвиническим толстячком с необыкновенно выразительным лицом, звучным басом. Человек этот был полон энергии, как аккумулятор. Пребывание в немецких лагерях оказалось для него центральным переживанием жизни и борьба, которую он начал, не только соответствовала его темпераменту, но и удовлетворяла его потребности в интернациональной борьбе за право и справедливость. Руссэ хотел избежать подозрения, что он, как Кравченко, опирается на показания «реакционеров». Поэтому он очень заботливо выбрал своих свидетелей. Не только оба его адвоката были евреи, но и многие свидетели, так как евреев трудно обвинять в фашизме. Экипа свидетелей Руссэ состояла почти вся из активных социалистов или бывших коммунистов. Кравченко на свой процесс не пустил монархистов. Руссэ пошел еще дальше. Коммунистам фактически нечего было сказать плохого о его свидетелях. Я, по-видимому, был самым «правым» на этом процессе. При встрече я спросил его, знает ли он, что я – не социалист. Руссэ ответил, что он это знает, но что я представляю собой «особый случай». При этой оказии отмечу, что парижская пресса, которая никак не могла понять, что я «исключение», упорно называла меня социалистом, и даже польским социалистом.
  Верно то, что я очень хорошо чувствовал себя в среде свидетелей Руссэ и со многими из них подружился. Это были люди близкие мне по общечеловеческой установке. Правильно то, что в наше время демократический социализм, выдвигающий на первое место идеал свободы и либерализм нового типа (который не надо смешивать с либерализмом 19 столетия), все более конвергируют и сближаются. Я принял участие в процессе против лагерного бесчеловечия, потому что в моих глазах это был процесс боевого либерализма в борьбе против сталинского режима. Другие же боролись против того, что они считают искажением социализма.
  Среди свидетелей Руссэ были:
  КАМПЕСИНО – знаменитый испанский храбрец и герой войны с Франко, легендарный вождь республиканских «динамитерос», испанский «Чапаев». Когда этот человек прибыл в Россию после поражения республиканцев, там продавали спички с его портретом. Этот испанский мужик, человек без образования, но с фанатической верой в революцию, пережил в СССР великое разочарование. В конце концов он потребовал, чтобы его выпустили в Европу. Вместо этого его отправили в тюрьму, в лагеря. Кампесино дважды бежал из СССР. Один раз ему удалось бежать из Баку в Тегеран, но НКВД привезло его оттуда обратно. Во второй раз он спасся от Сталина с невероятными приключениями. Кампесино был самой большой сенсацией процесса. Социалистический «Попюлер» печатал серию его статей о Советском Союзе, которая подняла тираж газеты, но адрес его был скрыт от прессы, и он появился публично только на процессе.
  ЕЖИ ГЛИКСМАН – брат Виктора Алтера, лидера «Бунда», расстрелянного большевиками вместе с Эрлихом в 1941 году, приехал от Чикаго. Гликсман – социалист и автор первой книги о советских лагерях, которая появилась после войны в Америке: «Tell the West» («Расскажи Западу»). Он адвокат по образованию, учился в Сорбонне и хорошо говорит по-французски.
  Из Лондона приехал ВАЙСБЕРГ, бывший коммунист, австралийский еврей по происхождению, бывший профессор Харьковского университета, ученый, которого НКВД обвинило в фантастических преступлениях.
  Из Германии прибыли Маргарет БУБЕР-НЕЙМАН, автор книги «В плену у Гитлера и у Сталина» и г-жа ЛЕОНАРД, старая спартаковка, женщина, которая 12 лет провела в советских лагерях и тюрьмах. Несмотря на это, г-жа Леонард не потеряла веры в интернациональную революцию и социализм. По ее мнению, Сталин изменил коммунизму, но она осталась ему верна. Я не спорил с этой женщина, здоровье которой разрушила советская каторга, не коснувшись ее убеждений. Она согласилась участвовать в процессе Руссэ после того, как Руссэ обещал ей, что материал, который она даст, не пойдет на пользу «американскому империализму».
  Двое поляков выступило на процессе: профессор ЗАМОРСКИЙ, автор книги «Советская юстиция» и художник ЧАПСКИЙ, социалист и автор воспоминаний «На нечеловеческой Земле». Книга эта переведена на французский язык. Профессор Заморский собрал 20000 анкет поляков из армии Андерса, которые прошли через советские концлагеря и на основании их показаний составил карту расположения лагерей в СССР. Эта карта была опубликована в 1945 году в Риме, после его занятия союзниками. Через американскую прессу эта карта дошла до Руссэ. Показание Заморского было важно, потому что коммунисты обвинили Руссэ в том, что его карта была составлена в Риме в 1941 году – при фашистах. Чтобы показать, от кого получил Заморский свои анкеты, был приглашен один из 200000: д-р БАНДРОВСКИЙ, 65 лет, проживающий теперь в Корнуэльсе. Седой и достойный доктор Бандровский произвел очень хорошее впечатление на суде. Оказалось, что я несколько месяцев находился с Бандровским в одном лагере. Когда он подошел ко мне в кулуарах суда, я не сразу узнал его: тогда Бандровский показал мне рисунок, сделанный в лагере 10 лет тому назад, где он был нарисован с широкой седой бородой – и по этой бороде я узнал его сразу. Мы обнялись и расцеловались. Фотографы поспешили увековечить эту сцену встречи двух лагерников. Таким образом, Руссэ мог сослаться на Заморского, Заморский – на Бандровского. Факт, что Бандровский сидел в лагере был подтвержден мною, но кто мог французам поручиться за мой авторитет? Моя книга, впечатление от которой во Франции было достаточно сильно – моим главным союзником и поручителем было мое перо.
  При этой оказии я хочу сказать несколько слов о моем участии в процессе. Кроме моего выступления в качестве свидетеля, я за 7 недель пребывания в Париже говорил по радио, напечатал 4 статьи в парижских газетах, в том числе «Открытое письмо Пьеру Дэксу», прочел реферат в Союзе Русских Евреев и встретился с группой французских писателей и журналистов, которым помог рассеять сомнения насчет существования концентрационного мира в СССР. Процесс Руссэ происходил не только перед судьями в «Пале де Жюстис», старинном дворце на острове в центре Парижа, но и перед судом общественного мнения во всем мире. Процесс в «Палэ де Жюстис» кончен. Но перед судом Истории он только начинается и не будет кончен, пока лагеря в той или.иной форме существуют в мире.
  Еще несколько свидетелей говорили на суде, и среди них простой русский колхозник по имени Шариков. Адвокаты защиты задали ему два вопроса, на которые он ответил с большим юмором. Его спросили: «Почему, он не возвращается после войны домой, в Советский Союз». Он ответил: «Видели ли вы когда-нибудь корову, чтоб она добровольно шла на бойню? – «А за чей счет ты приехал сюда на суд?» Он ответил: « Думаю, что за счет коммунистов: они покроют все судебные издержки!» Этот ответ вызвал взрыв смеха в зале. Шариков был прав: все свидетели приехали за счет коммунистов. Но в ожидании, когда они покроют судебные издержки, процесс со стороны Руссэ финансировала «La Force Ouvriere», т.е. социалистические профессиональные союзы Франции.
  Самое сильное впечатление произвела на меня из свидетелей Руссэ маленькая Эллинор ЛИППЕР – швейцарская еврейка, книга которой «11 лет на советской каторге» появилась по-немецки и французски. История Эллинор такова: ей было 27 лет, когда она поехала в Россию, как восторженная коммунистка, на родину всех трудящихся. Это было в 1937 году. Через 2 месяца ее арестовали в Москве, и только в 1948 году Эллинор вернулась в Швейцарию. 11 лет она провела в лагерях, по сравнению с которыми те, где я был, можно считать «санаторием». То, что вынесла эта деликатная и хрупкая женщина, не поддается описанию. Глаза ее видели ад на земле. Многие не могли понять, как она уцелела и спаслась. Бесчисленные девушки, как она, погибли в Колыме – из ее партии в 600 человек выжило только 60. Мы сидели за одним столом среди друзей в Париже.
  Глядя на Эллинор, которая в 38 лет выглядит, как тоненькая девочка, я сказал: «Не верьте, что она слабенькая – в этой девушке есть сильная пружинка!» Эллинор подошла ко мне и прежде, чем я успел опомниться, наклонилась, одной рукой взяла меня под колени, подняла на воздух мои 75 кило веса, как свечу, и так прошлась по комнате… это был ответ на вопрос, почему она уцелела. В этой женщине поразило меня соединение девической прелести и внутренней крепости, сухости, закаленности. Она была похожа на деревцо осенью, с которого облетели листья, но которое сохранило гибкость ветвей и упрямую силу жизни. В тот вечер Эллинор рассказала нам, как она рожала в лагере… Она не только сама вернулась в Европу, но и привезла с собой годовалую девочку, которая никогда в жизни не увидит своего отца, заключенного-врача, с 15-летним сроком в Колыме. Она рассказала нам, как ее на последнем месяце беременности вместе с товаркой заперли в трюм арестантской баржи, где перевозили сотни одичалых лагерников, годами не видевших женщин… Ее спасла беременность, а судьбу ее товарки можно себе представить…
  Такие люди собрались на процессе Давида Руссэ. Я назвал тех, которые выступили, но было много свидетелей, которые приехали в Париж и не появились на суде… для них уже не хватило времени, и адвокаты Руссэ не использовали их. Назову из них только двух: Давида ДАЛЛИНА, известного социалиста, историка Советской России, и Герминию НАГЛЕР, польскую писательницу. В общем, свидетели Руссэ были группой интеллектуалов и авторов, из книг которых можно было бы составить целую библиотеку; людей с общественным стажем из разных стран, профессиональных революционеров и антифашистов. На суде раздавалась испанская, немецкая, польская, русская речь рядом с французской. Это был интернациональный процесс в полном смысле слова.
3.
  С другой стороны на скамье подсудимых находились два редактора «Леттр Франсэз» под защитой двух знаменитых адвокатов-коммунистов, Вьеннэ и Нордмана (последний – еврей). Однако не так просто было посадить на скамью подсудимых г.г. Дэкса и Моргана. На первое заседание они не пришли. Тактика коммунистов заключалась в том, чтобы сорвать процесс, помешать его нормальному ходу, не допустить свидетелей Руссэ до голоса. Обвиняемые начали с того, что заявили отвод трибуналу. За 10 минут до начала заседания Дэкс и Морган выразили в письменной форме недоверие судьям и потребовали их замены. Для суда это было неожиданностью. Началась полемика между юристами. Первое заседание было сорвано. Всего было в распоряжении суда 10 заседаний, по 2 в неделю. В течение первых четырех заседаний зал суда был похож на сумасшедший дом. За каждым формальным предложением коммунистов, которое суд отбрасывал, они ставили новое, и в зале суда создалась какая-то ненормальная, цирковая атмосфера. За выражением недоверия трибуналу в целом последовало выражение недоверия его председателю, г-ну Коломье. Затем – предложение о переносе дела в другую инстанцию. Затем предложение об отсрочке. Затем предложение о недопущении свидетелей. Затем предложение о запрещении свидетелям говорить о… концлагерях в Советском Союзе. Каждый раз начиналась нескончаемая полемика между адвокатами. В течение двух недель суд не мог приступить к слушанию дела. В конце концов коммунисты достигли того, что парижская публика начала интересоваться: «Что это за свидетели, которых так боятся коммунисты?» Интерес к процессу вырос в публике, но зато коммунисты добились двух вещей: во-первых, четыре заседания из десяти были потеряны; во-вторых, они добились ограничения свободы слова для свидетелей.
  В этих условиях вышел к барьеру первый свидетель Руссэ – Реми Рур, редактор газеты «Ле Монд». Реми Рур не был в России, и его задачей было воздать хвалу Руссэ, как борцу за свободу. Он говорил умеренно и сказал также несколько комплиментов в адрес обвиняемого, Пьера Дэкса. После его речи, которая продолжалась четверть часа, вызвали Эллинор Липпер. При ее появлении в черном платье, с бледным и решительным лицом, трепет прошел по залу. Он был переполнен журналистами, фотографами, адвокатами, которые из любопытства пришли в зал из других этажей. За барьером для публики стояла густая толпа. В эту минуту фактически начался процесс. Но он начался неудачно.
  Эллинор была страшно перепугана. У нее было то, что называется Rampen-fieber. Против нее стояли два матерых волка, адвокаты Вьеннэ и Нордман, известный своей брутальностью и грубостью по отношению к свидетелям. Маленькая Эллинор выглядела, как гимназистка на экзамене. На беду она выучила свое показание о лагерях наизусть. Но ей не дали сказать его. Не успела она сказать первые слова, как ее прервали. Вьеннэ и Нордман начали бурно протестовать и просто заглушили ее. «Нельзя говорить о лагерях». Эллинор потерялась. Президент Коломье, связанный процедурой, подтвердил ей, что здесь разбирают дело Руссэ против Дэкса, а не дело о советских лагерях. Нордман торжествовал победу. «Мадам, – сказал он с сардонической улыбкой, – у вас были неприятные переживания, я очень сочувствую, но это ваше частное дело, которое не касается трибунала…» И президент Коломье, чтобы помочь Эллинор, «подсказал» ей: «Расскажите, что вы знаете о моральной стороне процесса». Через несколько минут Эллинор пришла в себя и начала энергично отвечать противниками, но уже было поздно. Ее отпустили через 10 минут, и она вышла из зала совершенно убитая, не успев ничего сказать. Она была жестоко разочарована. В эту минуту вызвали меня, и я вошел в зал, не имея понятия, о чем буду говорить. Было поздно, люстры зажглись в зале, и на мое счастье Вьеннэ встал, чтобы произнести еще одну речь формального характера. Мне велели выйти, и через полчаса, когда кончил Вьеннэ, заседание было закрыто. Таким образом, я имел время чтобы приготовиться к выступлению. На следующее утро «Фигаро» писало, что адвокаты защиты могли терроризировать слабую женщину, «Une Femme Штешьшвуу», но с Марголиным они так легко не справятся. Моя задача заключалась в том, чтобы прорваться через обструкцию противников, заставить трибунал себя слушать и показать остальным свидетелям, что можно, считаясь с требованиями суда, все-таки сказать, что нужно. Прежде всего я выбросил свое « показание», которое я привез из Тель-Авива. Это была заботливо подготовленная, сжатая характеристика лагерей. Я понял, что если буду ее придерживаться, то трибунал не даст мне говорить. Надо было немедленно перестроиться. Вместо реферата о лагерях – декларация общего характера. Атаковать в упор. Говорить о лагерях, связывая каждую фразу с диффамацией Дэкса так, чтобы эта связь была ясна каждому и президент суда не имел повода остановить меня из-за того, что я говорю « не на тему».
  В час дня 5-ое заседание суда (9. 12. 50) началось сильной речью Руссэ, который требовал, чтобы дали говорить его свидетелям. После него была моя очередь. Справа от меня сидели Руссэ и его адвокаты. Слева, почти рядом. – Дэкс, Вьеннэ и Нордман. Дэкс, небольшого роста, с прической ежиком, выглядел, как молодой студентик, но его адвокаты в черных тогах и белых жабо имели вид весьма торжественный. Я, несмотря на мои пять лет каторги, был первый раз в жизни на суде. В ту минуту я чувствовал себя не свидетелем, а обвинителем. Я говорил по-русски, с переводчиком, и это давало мне одно преимущество: противники не могли прервать меня в середине фразы, они должны были ждать перевода. Я зато понимал их сразу и мог немедленно реагировать.
4.
  Розенталь коротко представляет меня суду и кладет на стол трибунала экземпляр моей книги «La Condition Inhumaine». Другой экземпляр он любезно передает коммунистам. И потому как Нордман открывает его, я вижу, что они моей книги не читали, не имеют понятия о том, что является их обязанностью знать, когда идет спор о том, что такое лагеря.
  Президент Коломье предлагает мне самому рассказать о себе суду. Но у меня было слишком мало времени для этого.
  – Господин Президент! Я хочу говорить о себе как можно меньше. Ни то, что я писал на разные темы, ни мои личные переживания не могут интересовать трибунал. Пять лет, которые я провел в советских лагерях, дают мне возможность рассказать о них суду. В какой мере вы используете эту возможность – зависит от вас. Я стою перед лицом французского правосудия, готовый исполнить свой долг.
  Я исполняю свой долг перед миллионами советских заключенных, которые лишены права голоса и не могут сами свидетельствовать о себе, которые даже не подозревают о героической попытке Руссэ прийти им на помощь.
  В эту минуту адвокаты Дэкса прервали меня. Но президент, который накануне не дал говорить Липпер, на этот раз повел себя иначе. Он очень энергично взял меня под свою защиту. «То, что говорит свидетель, относится к существу дела и важно с психологической точки зрения. Он будет продолжать. Не мешайте суду своими прерываниями. Ваша позиция двулична. Вы позволяете себе то, в чем вы отказываете противной стороне».
  – Я исполняю свой долг по отношению к своему товарищу Давиду Руссэ, который первый имел мужество поднять свой голос в защиту миллионов несчастных и за это подвергся незаслуженным нападениям и оскорблениям.
  Г-н Руссэ обвинен в том, что он сфальшивил две вещи: параграфы советского права и факты лагерной действительности. Что касается первого обвинения, то это дело юристов. Я не буду вмешиваться в спор юристов.
  Годы, проведенные в Советском Союзе, научили меня, что тексты советских законов не имеют ничего общего с советской действительностью, или точнее: советское право относится к действительности, как белая перчатка палача к его окровавленной руке. Советское право – ширма для преступлений. Мы, заключенные в лагерях, не интересовались тем, какую перчатку носит рука, которая нас душила. Но руку на горле, руку палача, мы чувствовали хорошо.
  Не прошло и трех минут, как я почувствовал не только интерес трибунала, но и симпатию зала. Аудитория была на моей стороне. Я говорил с абсолютной уверенностью, не обращая внимания на попытки коммунистов прервать меня.
  – Г-н Руссэ обвинен в том, что он построил свой аппель 12 ноября 1949 года на выдумках лиц не заслуживающих доверия, на «вульгарных транспозициях» из литературы о гитлеровских лагерях. Это обвинение касается меня в первую очередь. В числе документов, на которые опирался Руссэ, когда писал свой аппель, была и моя книга.
  Если то, что я писал в ней – неправда, то я виноват в том, что ввел Руссэ в заблуждение. Но если то, что я писал, является правдой, то у вас нет другого выбора, как признать этого человека (и тут я показал на Пьера Дэкса) – диффаматором и клеветником.
  Я еврей. На улицах Тель-Авива статья г-н Дэкса против Руссэ продавалась в виде отдельной брошюры под названием «Почему Д. Руссэ выдумал концлагеря в СССР» Это – чудовищно! Ни г-н Руссэ, ни я не выдумали лагерей. Мои волосы поседели в лагерях. Может ли кто-нибудь утверждать, что г-н Руссэ выдумал также и мои седые волосы?
  Я могу повторить о себе слова великого польского поэта: «Мое имя миллион». Я разделил судьбу и страдания миллионов. Для десятков тысяч, которые спаслись из лагерей Сталина и находятся в Европе, нет вопроса о честности и правдивости Руссэ. Вопрос только в том, чем объясняется диффамация г-на Дэкса: есть ли это злая воля или безграничное легкомыслие и невежество молодого журналиста.
  Я сказал эти слова, глядя в упор на Дэкса. Зал охнул, а Дэкс разинул рот и издал странный звук, похожий на звук барабана, по которому треснули палкой. Этот звук показал мне, что он не совсем бесчувствен.
  После пяти лет я имею право на полчаса времени, чтобы рассказать трибуналу о том, что имеет прямое отношение к данному процессу. В этом процессе личное и общее неразделимы. Рассказывая о себе, мы рассказываем о лагерях, мы демаскируем диффамацию г-на Дэкса. Я не знаю, как это можно сделать иначе.
  В зале было полное молчание, никто не прервал меня. Дорога предо мной открыта, и я мог говорить о чем угодно. Я выбрал две темы – о бессудности, т.е. о том, что в лагеря отправляют людей без судебного приговора, и о «воспитании» в лагерях. Я говорил 45 минут.
  Начался перекрестный допрос, но г. г. Нордман и Вьеннэ не имели охоты ставить мне вопросы.
  «Известно ли свидетелю, – начал Нордман с иронической миной, – что на свете происходила война… большая война… с Гитлером?..»
  Я прервал его: «Это тон иронии совершенно неуместен!» Президент сделал ему замечание: « Не ставьте подобных вопросов!»
  Нордман: «Гитлер убил 6 миллионов евреев, и я считаю неуместным, чтобы еврей выступал против государства, которое спасло евреев».
  На это я ответил: «Цифра еврейских потерь в войне, согласно таблице известного еврейского статистика Я. Лещинского, составляет 6. 093. 000 человек, но будет ошибкой считать, что евреи погибали только на стороне Гитлера. Около полумиллиона евреев погибло в советских лагерях и местах ссылки. Гитлер пролил достаточно еврейской крови, и нет надобности подбрасывать ему жертвы Сталина». Раздались возгласы, и я прибавил: «В лагерях находятся сотни моих друзей, и я не только имею право, но и обязан протестовать против того, что с ними делают. Советские заключенные имеют право жаловаться в Москву, а г-н Нордман хочет отнять право протеста у жертв НКВД? Вы, г-н Нордман, более сталинист, чем сам Сталин!»
  Дэкс задал мне вопрос, хочу ли я новой мировой войны? Я ответил: «Я надеюсь, что никто из нас не хочет войны. За себя я уверен, но в вас, г-н Дэкс, не совсем уверен. Мы хотим не войны, а мобилизации мирового общественного мнения против ужаса лагерей в России». Розенталь, адвокат Руссэ, поднялся и спросил меня, известно ли мне, что в феврале прошлого года, когда в Лейк-Саксес на заседании Экономического Совета ООН было оглашено мое показание о лагерях, польский делегат КАЦ-СУХИ ответил, что на свидетельство уголовного преступника, осужденного в Советском Союзе, нельзя обращать внимание. Я ответил с чистой совестью, что слышу об этом в первый раз и что КАЦ-СУХИ сказал неправду. Я не был осужден по суду, никто не обвинял меня в совершении какого бы то ни было преступления, и в лагерь я попал как «социально-опасный элемент» со всеми другими польскими беженцами, не хотевшими добровольно принять советское гражданство. «У советских властей было 5 лет, чтобы предъявить мне обвинение и если они это не сделали, то мне кажется, что теперь уже несколько поздно». Зал рассмеялся, и на этом кончилось мое показание.
  Вечером того же дня радио передало содержание моей речи. Она имела большой отклик в прессе. Коммунистическая газета писала, что я говорил «для журналистов», но факт, что ни тогда, ни позже, стоя лицом к лицу со мной, они ничего не могли мне возразить по существу.
5.
  Тем временем процесс продолжался. Правда ли, что советский Кодекс разрешает заключать людей в лагерь без суда, по распоряжению административных органов? Это смешной вопрос для каждого, кто знает советскую действительность. Но Пьер Дэкс назвал Руссэ лжецом и обвинил его в том, что он подделал текст советского закона. И действительно, оказалось, что в фотокопии Руссэ пропущены некоторые места, которые не относятся к делу. Адвокаты Руссэ принесли в суд оригинальные тексты советских законов, с переводом на французский язык, где не один, а несколько раз подтверждается общеизвестный факт, что в лагеря можно посылать без суда. Они принесли также ученые труды французских юристов, где говорится о том же. Пьер Дэкс ответил, что когда он писал свою статью против Руссэ, он не знал об этом. Руссэ спросил его: «Теперь, когда вы уже знаете эти тексты, согласны ли вы признать свою ошибку?» Наступило молчание, и переполненный зал ждал, что ответит коммунистический журналист, припертый к стене. Дэкс ответил: «Теперь меньше, чем когда бы то ни было!» Он вынул из кармана текст сталинской конституции 1936 года и прочел вслух параграф, который гарантирует советскому гражданину неприкосновенность личности.
  Ответ Дэкса показал, что между защитниками концлагерей и нами нет общего языка, как если бы они были существами какой-то другой породы, а не людьми как мы. К барьеру вышел Александр Вайсберг, ученый и бывший коммунист, который тоже верил в слова конституции, пока не познакомился с застенками НКВД. «Как смеет бош говорить по-немецки в Париже?» –кричит коммунист Морган. Вайсберг – еврей, жену и детей которого убили немцы, он сам участвовал в Варшавском восстании. «Ренегат!» – кричит Морган. Его выгоняют из зала за неприличное поведение в суде. Вайсберг показывает письмо, где Жолио-Кюри и Пэррэн, величайшие физики мира, просили его освобождения и ручались за него. На следующий день член компартии Жолио-Кюри помещает письмо в «Юманите», где он просит не придавать значения его рекомендации Вайсбергу.
  Сильное впечатление произвело выступление ГЛИКСМАНА, брата Виктора Алтера. Этот вождь Бунда и один из выдающихся деятелей Второго Интернационала был без суда расстрелян в Советском Союзе вместе с Эрлихом, социалистом и зятем Дубнова. Гитлеровцы в Риге убили Дубнова, но не опозорили его памяти. Большевики в течение года не сообщали о казни В.Алтера и Эрлиха, а потом обвинили их в работе для Гитлера. Нордман не больше знал о В.Алтере, чем о советских лагерях, это имя было для него чуждо. Но кто-то из еврейских коммунистов, которые были в зале, подсказали ему, что В.Алтер был «шпион и изменник». И Нордман спросил брата Алтера: «Неужели ему неизвестно, как поступают во время войны со шпионом?» Гликсман потерял самообладание и начал кричать: «Я запрещаю вам оскорблять память моего брата!»
  Драматические сцены повторились во время показания ЧАПСКОГО. Этот пепеэсовец, писатель и художник, известный в Париже, находился во время войны в Советском Союзе и вел переговоры с властями о выдаче поляков, заключенных в лагеря. Начальник главного управления лагерей показывал ему на карте места, где заключены поляки, никто не отрицал существование лагерей и не пробовал их представить как «воспитательные учреждения». Чапский рассказал суду о Катыни, о месте, где было перебито 15.000 военнопленных польских офицеров. Наци, заняв Катынь, откопали их трупы и показали их журналистам из нейтральных стран. Большевики, вернувшись в Катынь два года спустя, послали туда комиссию, которая объявила, что немцы сами убили поляков. Однако они отказались допустить в комиссию иностранцев и в особенности представителей поляков. Кто убил в Катыни? Чапский сказал, что поляки в России знали о резне, произведенной НКВД, еще до того, как немцы откопали трупы. Чапский говорил по-французски с огромной силой, со страстью и гневом. Его речь произвела большое впечатление на публику. Нордман спросил его: «Ненавидит ли он СССР?» – и Чапский вспыхнул как спичка: «Да, я ненавижу Сталина, ненавижу режим, существующий в России, ненавижу всех, кто его поддерживает!» Нордман улыбнулся и сделал знак рукой, как бы говоря: «Что можно ждать от такого человека?»
  Я не могу останавливаться на всех показаниях этого замечательного процесса, который постепенно превратился в демонстрацию возмущения и протеста против сталинизма. Пресса и публика ждали с нетерпением появления КАМПЕСИНО, легендарного испанского героя. Мадридское радио Франко обещало ему прощение, если он вернется на родину. Но Кампесино не обратил внимания на предложение Франко. Группа испанцев в Москве прислала письмо в трибунал, где она называла Кампесино сумасшедшим. Но Кампесино ответил в парижской прессе на это письмо так, что было ясно, что он с ума не сошел. Однако адвокаты Руссэ немножко боялись его выступления. Кампесино, дикий и неистовый человек, испанский «мужик», мог потерять меру и ляпнуть на суде что-нибудь чудовищное или несообразное. Однако Кампесино оказался самой большой сенсацией процесса. Как отказаться от него? Розенталь, представляя его суду, на всякий случай предупредил, что перед ними будет говорить не интеллигент типа Марголина, не аналитик или ученый, а человек из народа – солдат.
  Коренастый, небольшой, со смуглым лицом и горящими глазами, Кампесино, как буря, обрушился на трибунал. Уже первые его слова произвели впечатление: «Меня называли самым фанатическим генералом в испанской войне. Я не жалею крови, которую я пролил в борьбе с фашизмом. Но я жалею и раскаиваюсь в том, что хотел навязать испанскому народу режим, похожий на тот, который существует в России. В Советском Союзе я пережил самую большую катастрофу моей жизни». Кампесино не говорил, он рычал как тигр. С таким голосом и темпераментом он мог увлечь солдат своей бригады куда угодно. Но в зале сидели юристы, журналисты, цивилизованные парижане. Президент Коломье поморщился и сказал переводчику: «Скажите свидетелю, чтобы он говорил тише». Кампесино, услышав, что ему предлагают говорить тише, отскочил от барьера с изумлением, ударил себя в грудь и заревел еще громче: «Я – испанец! Испанцы не могут говорить тихо!» Зал грохнул смехом. Но не прошло и пяти минут, как его огненное красноречие начало заражать слушателей. Хриплый голос Кампесино заполнил весь зал. Это был рассказ о трагедии испанских республиканцев в России. Из 6.000 антифашистов, которые бежали к Сталину, осталось в живых 1200. Остальные погибли в лагерях и тюрьмах.
6.
  На следующем заседании выступили свидетели со стороны «Леттр Франсэз». Коммунисты изменили свою тактику. Они сперва отказались от вызова свидетелей, но потом решили, что нельзя оставлять все поле сражения за свидетелями Руссэ. Время процесса было ограничено 10 заседаниями, и потому важно было хотя бы одно заседание вырвать у людей, которые пришли из лагерей.
  Свидетели со стороны коммунистов не пришли из лагерей. Это были французы, члены коммунистической партии. Лидер Французской компартии Фернан Гренье. Лаффит, член редакции «Юманите». Вдова известного коммуниста Вайан-Кутурье. Популярный в Париже рисовальщик Жан Эффель. Адвокат мэтр Брандон… О чем говорили 12 свидетелей против Руссэ? Одни произносили политические речи. Другие рассказывали, какой прекрасный человек Пьер Дэкс. Третьи объясняли: «Лагеря нас не касаются, нельзя вмешиваться в дела суверенного государства». Четвертые рассказывали о преследованиях негров или туземцев на Мадагаскаре. Жан Эффель, симпатичный парень, рассказал, что он был в Москве и видел там довольные лица, веселых, танцующих людей, трудно поверить, чтобы в этой стране были такие страшные лагеря. Жан Лаффит, редактор «Юманите», сказал, что он не верит свидетелям Руссэ. Его спросили: «Но если бы это было правдой, если бы в самом деле существовали концлагеря в России, какое было бы ваше отношение к ним и к режиму лагерей?» Он ответил: «Мать остается матерью, даже если ее обвиняют в убийстве». В общем все «аргументы» этих людей можно было бы повторить с равным правом и по отношению к Треблинке Гитлера. Довольно было 2-3 вопросов Розенталя или Руссэ, чтобы эти люди, которые говорили с пафосом и имели такой достойный вид, начинали путаться и возбуждали смех в зале. Им задавали один и тот же вопрос: «Правильно ли это, что никому не показывают лагерей и тюрем в России? Если ты был в России и не видел лагерей, что ты делаешь на этом процессе? Какое право ты имеешь выступать на нем? Для того ли умирали люди в Сталинграде и во всем мире, чтобы лагеря продолжали существовать? Если нам нельзя вмешиваться в то, что происходит за границей, значит ли это, что мы не должны протестовать против лагерей Франко или в Греции? – «Конечно, нет, – воскликнул коммунист, – это наше святое право бороться против них». Зал начал смеяться. Каждого из коммунистических свидетелей спрашивали, почему он не хочет участвовать в Интернациональной Комиссии Руссэ, почему он не хочет посмотреть своими глазами, что делается в лагерях НКВД? На этот вопрос нечего было ответить.
  В последней речи Руссэ было одно сильное место: «Меня спрашивают, почему я занимаюсь концентрационными лагерями и оставляю без внимания несправедливости в других странах Запада? У меня есть друг – Ричард Уайт, знаменитый американский писатель. Если бы его спросили: почему ты пишешь только о неграх в Америке, а не пишешь о нужде среди белых или других явлениях, он бы ответил: «Потому, что я сам – негр и пишу о том, что мне близко и о том, что я знаю». Каждый из нас говорит о том, что он пережил. Я пережил судьбу раба в концлагерях, и я могу писать и могу бороться только против того, что я знаю из живого опыта».
  На этом закончился процесс.
  12 января 1951 года был объявлен приговор, но обвиняемые даже не явились выслушать его. Это был очень мягкий приговор, потому что, как с неподражаемой наивностью выразился президент Коломье в мотивах решения суда, «не надо излишней строгостью углублять пропасть, которая и так образовалась между двумя идеологическими обозами». «Чтобы не углублять пропасть», суд приговорил Моргана и Дэкса к символическим штрафам, к уплате 100.000 фр. в пользу Руссэ, к выплате судебных издержек (около 4.000.000 фр.) и к опубликованию приговора в их журнале, так же как и в десяти других изданиях по выбору Руссэ.
  В заключение я хочу остановиться на политическом и моральном значении процесса Давида Руссэ. Можно рассматривать этот процесс с разных сторон, и хотя мы вынуждены по очереди и отдельно говорить о каждой из них – надо помнить, что все они неразделимы и сводятся к одному и тому же: к защите человека, к борьбе за его право и свободу.
  С политической точки зрения процесс Руссэ был информационным процессом первого ранга. Это было восстание против принципа «Железного занавеса» и протест против замалчивания одного из самых страшных преступлений нашего времени. Коммунисты пробовали представлять этот процесс как «антисоветскую пропаганду». Это в корне неверно. Пропагандировать можно мнения и учения, идеи, программы и идеалы. Факты не пропагандируют – их доводят до сведения. Знания не пропагандируют – их распространяют. Процесс Давида Руссэ вырвал сотни тысяч людей из состояния наивного неведения и констатировал факт, что советский строй есть лагерный строй. Можно знать это и все-таки остаться сталинистом, как в свое время можно было знать про Дахау и нюрнбергские законы и все-таки оставаться нацистом. Но нельзя терпеть положение, когда массы и целые политические партии на Западе строят свою политическую ориентацию на самообмане, на недоразумениях, на незнании основных фактов современности.
  Процесс Давида Руссэ был удачной попыткой разбудить совесть и расширить политический горизонт масс. Для сотен тысяч людей он стал сенсацией. Это немного. Но надо помнить, что борьба против концлагерей только еще начинается. Мы доведем знание о том, что делается в СССР до миллионов и добьемся, что оно станет достоянием всего человечества. Пока эта колода в виде 10.000 концентрационных лагерей не будет убрана с дороги, никакой действительный прогресс в мире не будет возможен. И пока существует в мире рабовладение под маской красивых слов, борьба против него не прекратится.
  Процесс Руссэ – один из эпизодов идейного наступления западной демократии на тотальную ложь. Если бы мы думали, что через три месяца начнется война, если бы мы ждали близкой войны – то выступление Руссэ и план интернациональной Комиссии просто не имели бы никакого смысла. Предложение Руссэ открыть лагеря для контроля опирается на веру в возможность мира. Если под давлением мирового общественного мнения советское правительство решится показать свои лагеря и откажется от их герметической изоляции; если оно смягчит их зверский режим, то это безусловно в какой-то мере разрядит напряжение и подымет шансы мира. Кто борется против концлагерей средствами Руссэ, т.е. путем апелляции к людям доброй воли, через демократические организации и на открытом суде – тот защищает мир. Мир не достигается замалчиванием зла.
  С чисто гуманитарной точки зрения компания Руссэ остается единственной попыткой помочь миллионам несчастных, для которых создан ад на земле, и вся вина которых состоит в том, что они не соответствуют стандартам коммунистической мысли и поведения. Как это легко сказать: «Все равно им помочь нельзя – не стоит и стараться!» За этим дешевым скептицизмом скрывается равнодушие. И это не случайно, что равнодушны именно те, кто не был в советских лагерях, а протестуют и верят в необходимость и силу протеста те, кто был в лагерях и не может забыть их.
  Наш протест ведет к тому, что Политбюро в Москве принуждается обратить внимание на многие безобразия в лагерях, за которые ответственна местная администрация. Это уже выигрыш для заключенных. А что касается системы лагерей в целом, то ее, конечно, нельзя уничтожить протестами, пока существует диктатура, но можно добиться изменения к лучшему.
  И здесь перейдем к еврейскому аспекту процесса Давида Руссэ.
  Чем объясняется, что столько еврейских свидетелей и экспертов участвовало в этом процессе? Случайно ли это? Нет. Было ли то обдуманным намерением организаторов процесса? Такое объяснение недостаточно. Руссэ с легкостью нашел многочисленных свидетелей-евреев, потому что евреи занимают одно из первых мест среди жертв лагерей, потому что нельзя говорить о советском терроре вообще и о лагерях в частности, не касаясь кровавых страданий, которые они причинили еврейскому народу.
  В свое время трагедия Центральной Европы заслонила то, что происходило на Востоке. Мы, евреи, были не в состоянии охватить размеры нашего несчастья, и мы реагировали на то, что стояло на первом плане: на угрозу гитлеризма, а потом на британскую политику в Палестине. Ни политически, ни морально у нас не было сил интересоваться тем, что происходило в царстве Сталина. Теперь, когда гитлеризм, как политический фактор разбит и возникла Мединат Исраэль, чудовище, которое притаилось в глубине нашей исторической сцены, выходит на первый план.
  Можно считать, что в данный момент находится в лагерях Советского Союза более 200.000 евреев. Мы исходим из цифры в 10 миллионов заключенных и сосланных в районы Сибири, где условия жизни близки к лагерным. Возможно, что эта цифра в действительности гораздо выше. Евреи в СССР составляют не более 1% населения, но в лагерях этот процент повышается по понятным основаниям: евреи, как элемент городской, общественно-активный и индивидуалистический, дают больше оснований для преследований. В последнее время симпатии к Еврейскому Государству и подъем национального самосознания после победы сионизма в Палестине делают их подозрительными в массе. По личному опыту я знаю, что в лагере с населением около 1000 з/к бывает 20-30 евреев. Отсюда цифра в 200.000 – 250.000 еврейских жертв лагерей. Естественно, что судьба этих евреев касается нас не меньше, чем судьба евреев в Ираке или Северной Африке. Мы, евреи Израиля и демократических стран, заинтересованы самым непосредственным образом в каждой попытке выяснить положение советских з/к. Можно представить себе, что творилось бы во Франции, если бы четверть миллиона французов пропали бы без вести в советских лагерях. В наших глазах каждый еврей в Советском Союзе имеет право оптировать гражданство Израиля, но в первую очередь это право имеют заключенные люди, находящиеся на краю гибели. Вопрос не в том, почему столько евреев участвовало в процессе Руссэ, а в том, почему еврейская общественность так мало поддерживает его?
  Вместо ответа на этот вопрос я расскажу, как я пробовал мобилизовать в помощь Руссэ нескольких моих товарищей, которые живут в Тель-Авиве, которые были со мной в лагере и знают советскую действительность так же, как и я.
  Один из них – член «Гашомер Гацаир»:
  «Все, что ты написал в своей книге – правда, – сказал он, – и я сам поехал бы охотно с тобой на процесс Руссэ. Но как я могу это сделать? Я – кандидат на заграничную командировку. Моя партия исключит меня, и я не смогу показаться ни в Польше, ни в Чехословакии с общественной миссией. Если я выступлю против Советского Союза – я поссорюсь со своими товарищами».
  Я пошел ко второму, который недавно приехал в страну и не принадлежит ни к какой партии:
  «У меня брат в Советском Союзе, – сказал он, – и я не имею права подвергать его опасности».
  Я пошел к третьему, который независим, не имеет родственников в Советском Союзе и не занимается политикой:
  «Я уезжаю в Австралию, – сказал он. – Я хочу забыть о Советской России, и пусть Советская Россия забудет обо мне. Что это мне даст, если я выступлю на суде? И вообще, кто знает, что еще может случиться? Зачем обращать на себя внимание коммунистов?»
  Равнодушие, страх и сознание своей беспомощности – вот наш враг!
  Система террора, центр которой находится в Москве, действует за тысячи миль от советской зоны. В этих условиях еврейские свидетели на процессе Руссэ выполнили двойную миссию: они не только исполнили долг общечеловеческой солидарности вместе с другими демократами Запада в борьбе за Мир, Право и Свободу – они также выступили против атмосферы страха, трусости и безответственности в еврейских кругах Запада.
  1951 г.